Глава I "Тяжесть минувших дней"

      — Кто такой «человек» и что значит «предать человека»?       Одинокий дуб, раскинувший свои ветви на фоне небольшого озера, заслонял собой полуденное солнце, отбрасывая на изумрудную траву кружевную, дрожащую тень. Погода, типичная для этих лесных мест, была окутана легкой, серебристой дымкой, которая размывала контуры и создавала иллюзию застывшего, вечного освещения — словно сам мир притаил дыхание. Сквозь эту дымку и ажурное переплетение ветвей просачивался безмятежный взгляд мужчины, сидящего за плетеным столиком. На нем была дорогая, но слегка помятая рубашка, строгий коричневый жилет, галстук небрежно ослаблен. Его взгляд, расслабленный и немного отстраненный, был устремлен в бледную бескрайность неба, будто он искал там ответа на вопрос, который еще не успел себе задать. Покачиваясь на старинном кресле-качалке и запрокинув голову, он, казалось, впитывал тишину этого места каждой клеткой, растворяясь в её густом, почти осязаемом покое.       На столе стояла недопитая бутылка элитного виски, кристальный бокал с остатками янтарной жидкости и тонкая пачка сигарет. Мужчина сидел с закрытыми глазами, лишь изредка щурясь от ласкового, игривого порыва ветра, который шевелил пряди его каштановых волос на лбу и приносил с озера свежий, водяной запах. И в этой совершенной тишине, нарушаемой лишь задумчивым шепотом листьев и далеким, одиноким криком птицы, в глубине его сознания, как всплывающий со дна пузырь воздуха, медленно родился единственный, главный вопрос. Он был обращен не вовне, а внутрь — к самому себе, к своей сути, и одновременно — ко всему уснувшему, безмолвному миру вокруг, который вдруг перестал быть просто фоном и превратился в безответного собеседника.       Старый забор, огораживавший территорию, упирался прямо в могучий ствол дуба, словно уступая ему давнее право на это место. Но с другой стороны он продолжал свой путь, оставив между древесной корой и серыми досками узкую расщелину. Она была проторена тысячами шагов в мягкой земле, и тропинка, как верная змея, уползала по ней к самому берегу озера, что было перед участком.       И вот, в этом зеленом проёме в очередной раз возникли два лёгких следа — отпечатки женских ботинок, так хорошо знакомых этому месту. Они уверенно шагнули на утоптанную землю и направились прямо к мужчине.       — Персей! — прозвучал женский голос.       Добрый, тёплый, как первый свет рассвета, голос пронёсся на крыльях ветра и коснулся самого слуха мужчины. Он медленно приоткрыл один глаз, словно возвращаясь из глубины размышлений, и слегка приподнял голову. В просвете между ветвями он увидел её — девушку, которая шла к нему со стороны забора, её фигура вырисовывалась на фоне дымчатого света, знакомая и долгожданная, как само это тихое утро. Её рыжие волосы, уложенные в аккуратную стрижку каре, едва доставали до плеч. Каждая прядь словно ловила последние лучи полуденного солнца, и в этот миг они вспыхивали, как живое, сдержанное пламя, — не ослепительное, а тёплое, медное, отливающее золотом и янтарём. Этот огненный ореол мягко обрамлял её лицо, а легкий ветерок, пробегавший от озера, шевелил кончики волос, заставляя тот самый «огонь» тихо танцевать.       — Хорнет! А чего без предупреждения? — с лёгкой, счастливой усмешкой мужчина приподнялся с кресла и встал в полный рост, раскрывая объятия для встречи с давней подругой. В его движении была радостная готовность, будто он только и ждал этого вторжения в свой уединённый покой.       — Да у меня выходной, работы нет — вот и подыхала от скуки, — ответила она, её голос звенел, как колокольчик, нарушая торжественную тишину леса. Ловким движением она подвинула свободный стул к столу напротив Персея и сбросила с плеч лёгкий кремовый пиджак, небрежно перекинув его через спинку. — Ты как? Смотрю, что-то празднуешь без меня? — её взгляд скользнул по бутылке и бокалу, и в уголках глаз заплясали озорные искорки.       Персей подойдя ближе и дружески приобняв подругу, обратил внимание на бутылку виски.       — Ой прости, я просто… ты же знаешь как я люблю подумать о вечном. Вот и решил скрасить тишину столь прекрасного места… Я попрошу принести нам чаю.       — Да я в шутку Персей, не думай, что я считаю тебя алкоголиком, каждому из нас иногда нужно время покоя. — похлопав по плечу Перся, произнесла Хорнет — Да, принеси пожалуйста чаю, дорога до тебя была не столь близкой. Мне травяной сбор, сахар не нужно.       — Геракл! — громко позвал Персей, и его голос, тёплый и властный, разнёсся по тихому саду.       В тот же миг дверь дома бесшумно отъехала в сторону, и на пороге возник банбу, одетый с безупречной, почти церемониальной аккуратностью. Невысокий робот держал на согнутом предплечье белоснежное, идеально сложенное полотенце. Он плавно подошёл к хозяину и поднял к нему свою оптическую панель — его «взгляд» был спокоен, внимателен и исполнен безмолвного достоинства, ожидая распоряжений.       — Дорогой мой, принеси нам, пожалуйста, чаю, — сказал Персей, и в его голосе прозвучала ласковая, привычная интонация. — Мне — эрл грей, а для Хорнет её самый любимый травяной сбор.       — Эн-на! — банбу одобрительно кивнул, и этот короткий, почти музыкальный звук прозвучал как полное понимание и готовность. Он развернулся с удивительной для своего механического тела грацией и неторопливо направился в дом, чтобы безупречно сервировать поднос.       Персей, в тысячный раз с доброй, немного завороженной усмешкой глядел на своего дворецкого. Спустя мгновение он повернулся к Хорнет. Та в это время поправляла свои рыжие волосы, откинутые ветром, и её улыбка в ответ была такой же лёгкой и понимающей.       — Сколько ни прихожу сюда, ты каждый раз отправляешь Геракла на новые подвиги, — сказала она, и в её голосе зазвучала ласковая ирония. — Интересно, что для него сложнее — сразиться с лернейской гидрой или безупречно заварить эрл грей в пять минут пятого?       — Он угостит все головы этой гидры чаем! Ладно, чего стоим? Присаживайся, пока ждём чай, можно и поговорить о наболевшем.       Хорнет приняла приглашение, устроившись в кресле, но её безмятежность была уже наполовину напускной. Она наблюдала, как беззаботная улыбка медленно сползает с лица Персея, уступая место знакомой ей настороженности.       — Ох, согласна с тобой Персей, тем для разговора много. Так уж и быть, признаюсь — я пришла сюда не случайно.       С этими словами она, не отрывая от него взгляда, достала из внутреннего кармана пиджака небольшой, но плотный конверт из хорошей бумаги. Он был аккуратно запечатан. Она подняла его, держа между пальцами, словно демонстрируя неопровержимое доказательство.       Персей, увидев конверт, будто физически ощутил удар. Всё его тело на мгновение обмякло, и он глубже вжался в спинку кресла, словно ища в ней укрытия. Его взгляд приковался к прямоугольнику в её руках. Он прекрасно знал этот стиль, этот оттенок бумаги. Короткое, сухое цоканье языком вырвалось у него — звук досады и предчувствия. Затем, собравшись с силами, он резко приподнялся, взял конверт, почти выхватывая. Не терпя церемоний, он грубо надорвал край, не обращая внимания на аккуратную печать, и вытащил оттуда сложенный лист. Бумага хрустнула в его пальцах, звук казался невероятно громким в тишине сада.       Персей долго всматривался в одну точку. А потом в другую. «Двоеточие», — подумал Персей.       Его глаза, ещё несколько минут назад лениво блуждавшие по облакам, теперь бежали по строчкам, впитывая каждое слово с жадностью и ужасом. Спокойствие, окутывавшее его лицо, растаяло без следа, сменяясь живой тревогой. Мышцы щёк напряглись, в уголках рта залегли резкие складки. Это волнение было настолько явным и чуждым этой безмятежной обстановке, что казалось, будто в тихий сад ворвался холодный сквозняк из другого мира.       Хорнет, наблюдая за ним, приняла бесстрастный, деловой вид. Ни тени сожаления, ни извиняющейся улыбки. Она сидела прямо, её пальцы спокойно лежали на столе. Она прекрасно знала, что этот конверт должен был оказаться в его руках, и её долг был выполнен.       — Я могу не угадывать, от кого это письмо? — наконец-то выдохнула Хорнет, видя, как Персей читает не отрывая глаз от бумаги. Голос её звучал приглушённо, словно через силу.       — Ты будешь права, — тихо ответил Персей, его пальцы сжали хрустящий лист чуть сильнее. — Это от моей жены Скарлетт… Бывшей жены. Пишет о том, что мне и так уже известно… — голос его оборвался, не в силах выговорить жестокую суть.       — О том, что тебе запрещено посещать Вайфэй? — Хорнет наклонилась вперед, и в ее глазах загорелся знакомый, решительный огонек. — Персей, дай мне время. Я с этим разберусь. Я знаю людей в судебной палате, это можно оспорить, нужно только…       — Да не в этом теперь дело, Хорнет, — перебил он её, и в его словах прозвучала такая беспросветная усталость, что она мгновенно замолчала. Он поднял на неё взгляд, и в его карих глазах стояла невысказанная боль. — Мне запрещено видеть своих детей.       Слова повисли в воздухе, словно тяжёлый, ядовитый дым. Хорнет откинулась на спинку кресла, будто от физического удара. Всё её профессиональное рвение разбилось об эту простую, чудовищную фразу.       — Адриана и Еву… — прошептала она, и её взгляд стал расфокусированным, уносясь в прошлое. Всплыли образы: два крошечных комочка в пеленках, беззубые улыбки, смех, раздававшийся в саду. — Сколько им уже? Я помню их совсем крошками.       — Пятый год пошёл обоим… — голос Персея стал тихим, хрипловатым от сдавленных эмоций. Он снова посмотрел в сторону, но теперь уже не на идиллическое озеро, а куда-то внутрь себя, в ту пустоту, которую оставило после себя время. — Время… Оно так быстро прошло, да? Будто вчера они делали первые шаги, а сегодня… сегодня они уже могут не помнить моего лица.       — Эй, хватит. Вы развелись уже почти год назад. Не забивай голову ею, — резко, почти жёстко оборвала его Хорнет. Её голос прозвучал как щелчок, возвращающий к реальности. Она откинулась в кресле, скрестив руки на груди, и её взгляд снова стал прямым, деловым, отсекая поток саморазрушающих мыслей. — Скарлетт пишет не из ностальгии, а чтобы держать тебя на расстоянии. Это тактика, Персей. Чистая тактика контроля. И поддаваться ей — значит играть по её правилам. Твои дети — не её монополия. Это факт, и мы будем бороться за него. Но чтобы бороться, тебе нужно выйти из этой трясины. Прямо сейчас.       — Ну, вы и девушки, конечно… — рассмеялся Персей, но в его смехе прозвучала скорее горечь, чем веселье. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него тень поражения.       — Странно видеть тебя таким, Персей. Ты — детектив с огромным опытом. Проницательный ум в этом городе, — Хорнет не улыбнулась в ответ. Её голос стал твёрже, почти жёстким. — Твой отец, если бы тебя сейчас увидел… Он бы со стыда сквозь землю провалился. Чтобы его сын, будущий наследник всего его дела, вот так опускал руки из-за какой-то самовлюбленной женщины? Из-за её манипуляций? Ты лучше этого. Вспомни, кто ты.       — Эн-на-нэ! — прозвучал размеренный, исполненный собственного достоинства голос, и из дома на террасу плавно вышел банбу с подносом в лапках.       Его появление подействовало на обоих как удар хлыста. Хорнет и Персей мгновенно умолкли, их спорная тишина сменилась застигнутой врасплох. Они быстро переглянулись — в их взглядах мелькнуло одно и то же осознание: они совершенно забыли о чае.       Геракл, не обращая внимания на внезапно наступившее молчание, с невозмутимой грацией подошел к столу. С лёгким, едва слышным жужжанием он взобрался на специальную низкую подставку, компенсируя свой небольшой рост, и приступил к делу. Его мягкие лапки двигались с хирургической точностью и неожиданной нежностью. Он бесшумно расставил фарфоровые чашки, положил изящные ложки, поставил чайник с дымящимся травяным сбором для Хорнет и маленький заварочный — с эрл греем для Персея. Каждое движение было ритуалом, каждая деталь — на своём месте, создавая островок безупречного порядка посреди эмоционального хаоса.       — Эн-на! — отчеканил Геракл, закончив сервировку коротким, утвердительным звуком, который означал «готово» или «подано». Сделав это, он плавно сошел с подставки и, не задерживаясь ни на секунду, развернулся и тихо удалился в сторону дома.       Молча переглянувшись, Персей и Хорнет разлили друг другу чай. Придерживая блюдце изящными пальцами, Хорнет сделала короткий, почти церемониальный глоток, закрыла глаза и глубоко, с наслаждением вздохнула, согреваясь изнутри. Персей же, отпив немного, просто отставил свою кружку в сторону, как будто вкус не мог пробиться сквозь горечь его мыслей.       — Я слышала, твоё дело о пропаже охотницы каверн закрылось? — наконец нарушила тишину чаепития Хорнет.       — Нет, оно ещё не закрыто. Поиски идут, — монотонно ответил Персей. — Ты, наверное, вспоминаешь другое дело, связанное с Хосими Мияби. То самое, про банбу с триста первого батальона.       — Да, верно, я уже, кажется, запуталась в информационных сводках, — поставив блюдце, призналась Хорнет. — Чай, кстати, замечателен.       — Госпожа Хосими пропала спустя месяц после нашего с ней разговора. У меня сложилось впечатление, что она сама отправилась искать того банбу. Компания «Марсель» тихо закрыла дело, и я не получил ни одного денни из гонорара. Убыточный был месяц.       — Вот так и живём теперь, — с лёгкой грустью констатировала Хорнет. — Охотники каверн уже сбегают из Нью-Эриду.       — Честно? Мне в дела города лезть абсолютно не хочется, — Персей жестом очертил пространство вокруг. — Оглянись. Живописное место, леса, холмы, за которыми скрыта каверна «Крит»… И главное — тишина. Любой чиновник из ТОП отдал бы полжизни за такой уголок в наше тесное время. У Хосими были свои причины для побега. Там такая история, ты бы офигела, если б узнала.       — Стоп, — Хорнет насторожилась. — Ты мне не говорил, что в курсе её истории. Я, конечно, слышала, что она пережила ужасные события, но кроме её похождений в Нулевой, ничего не знаю.       — Странно это слышать от дочери лидеров разедовательной ЧВК, — усмехнулся Персей беззлобно. — История достаточно мутная. Когда вояки сбросят с неё гриф «совершенно секретно», тогда, может, и расскажу.       — Вот ты жук, блин, ничего не понимаешь в чайных посиделках! — фыркнула Хорнет. — Сколько раз я говорила, что обмен сплетнями — основа доверия и полезен для здоровья?       — Хорнет, я же знаю тебя, — покачал головой Персей. — Дай тебе хоть слово, и завтра уже какая-нибудь ток-шоу-ведущая будет этим спекулировать в прайм-тайм.       — Ладно, ладно, — сдалась она, отмахиваясь. — Ты как завтра? Чем занят?       — Дома сижу. Я взял отпуск.       — Так ты в нём уже почти два месяца.       — Он у меня бессрочный, — тихо произнёс Персей, и его взгляд снова ушёл куда-то вдаль, за пределы террасы, в ту самую «тишину», которая вдруг стала казаться не покоем, а бегством.       — Дурак ты, Майзенхауэр, — усмехнулась Хорнет, делая очередной неторопливый глоток чая. В её глазах играли смешинки — смесь укора и неизменной симпатии.       — Всецело следую вашим принципам, госпожа Рид, — с лёгкой, почти театральной насмешкой парировал Персей и, следом за ней, поднял свою чашку, сделав глоток. В этом маленьком ритуале, в зеркальности их движений, была какая-то горьковатая нежность, знак давней дружбы, которая могла позволить себе и уколоть, и тут же предложить незримую опору.       — И как же вы планируете встретить своих детей, господин Майзенхауэр? — спросила Хорнет, подыгрывая его тону, но в её вопросе сквозила лёгкая, едва уловимая тревога.       — А, план гениален и прост, как удар кувалдой, — с напускным пафосом продолжил Персей, разводя руками. — Сначала я всех перебью. Немного потерроризирую местный люд — для антуража, понимаете. Затем основательно напьюсь, подерусь с парой-тройкой заведомо неправых граждан для поддержания имиджа. После чего, не отмываясь от крови, явлюсь в зал суда. Под ошеломлённые возгласы толпы и слёзы умиления судьи, я, конечно же, выйду победителем. А потом… потом прямо из зала суда отправлюсь в ближайшую пиццерию праздновать свою безоговорочную победу. И вот там-то, среди запаха расплавленного сыра и всеобщего ликования, я и встречусь со своими детьми. Ну а что? Романтично же!       Он закончил свою тираду, откинувшись на спинку кресла с видом довольного собой стратега, но в его глазах, блестящих от натужной иронии, читалась лишь пустота и горькое отчаяние человека, который уже перепробовал все разумные способы и теперь остался лишь со шутками, чтобы не сойти с ума.       — Завтра придёт Ликаон. У нас с ним накопился разговор, — произнёс Персей, и в его голосе сквозь усталость прозвучала твёрдая нота.       — Могу я присоединиться? — тут же отозвалась Хорнет, и в её глазах вспыхнул интерес. — Давно его не видела. Кажется, он совсем утонул в делах своей «Виктории».       — Да, конечно, — кивнул Персей, и на мгновение в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. — Он будет утром, ближе к девяти. Заедет перед совещанием с мэром. Будет, о чём поговорить втроём.       — А у тебя что дальше? — спросила Хорнет, ставя свою чашку на блюдце с лёгким, но отчётливым звоном. Её взгляд, внимательный и немного изучающий, скользнул по усталому лицу Персея. Вопрос звучал не как формальность, а как мягкое зондирование — попытка понять, в каком состоянии он останется после её ухода.       — Хочешь провести время вместе? — ответил вопросом на вопрос Персей. Его голос прозвучал тише, с легкой, почти неуловимой уязвимостью. Это была не бравада, не театральная насмешка, а искреннее, немного робкое предложение — не оставаться одному в этом слишком большом, слишком тихом доме, где каждый угол напоминал об отсутствии детского смеха. Он словно протягивал ей якорь, надеясь, что она его не оттолкнёт.       — Да, конечно, Персей, я буду только рада, — ответила Хорнет, и её улыбка стала мягче, теплее, согревая разговор, как и сам чай. В этих простых словах было больше, чем просто согласие — это было обещание остаться, разделить не только пространство, но и тяжёлую тишину, которая его наполняла. Она отодвинула свою чашку чуть в сторону, всем видом показывая, что её время теперь принадлежит этому моменту и ему.

***

      Утро в здешних холмистых местах было поистине завораживающим. Воздух, прохладный и прозрачный, словно родниковая вода, наполнял легкие с каждой первой, глубокой просыпающейся прохладой. Каждое утро Персей начинал с ритуала, который задавал темп всему предстоящему дню. Подъём, короткая, но энергичная разминка, растягивающая затекшие мышцы, поход в ванную — и долгий, сосредоточенный зрительный контакт с собственным отражением в зеркале во время бритья.       Каждое движение лезвия по коже было размеренным, почти медитативным. Оно сбривало не только щетину, но и невидимый налет вчерашней усталости, сомнений, размягченных ночным покоем. Спокойная, бархатистая музыка с виниловой пластинки лилась из колонок, заполняя собой не только дом, но, казалось, и всю округу — тихие леса, спящее озеро, холмы. Этот звуковой кокон погружал пространство в его личный, упорядоченный мир, где были место только для целей и сосредоточенности на сегодняшнем дне.       В зеркале на него смотрело строгое, собранное лицо. Взгляд, лишенный утренней рассеянности, был ясен и решителен. Каштановые волосы, уложенные с безупречным ровным пробором, подчеркивали четкие линии. Сильная челюсть и угловатые скулы, покрытые белой пеной, казались высеченными из камня — основательными, непоколебимыми. В этой утренней церемонии он не просто приводил себя в порядок. Он заново собирал свою личность, по кирпичику выстраивая ту стену собранности и воли, за которой можно было спрятать всю вчерашнюю боль и неопределенность.       Поворот головы влево, и в зеркале мелькнула тень размышления о предстоящих заказах. Мысль о них заставила его на мгновение замедлить движение лезвия. Его собственный косой взгляд в отражении казался вопрошающим. Он сосредоточенно провёл бритвой по шее, сбривая щетину одним плавным, точным движением.       Поворот вправо — и на смену хозяйственным мыслям пришла более тяжёлая. Дело о том самом банбу, на которое он возлагал столько профессиональных надежд, повисло в воздухе, так и не найдя логического завершения. Финансовая дыра, образовавшаяся из-за внезапно прекратившегося контракта с «Марсель», зияла перед ним. Теперь эту пустоту нужно было заполнять. Но чем? Мелкой рутиной, бесконечными «найти-проследить-установить» для тех, кто платил гроши?       Он пристально посмотрел в своё строгое, выточенное бритвой отражение. Нет. Опускаться до уровня уличного шибана, гоняющегося за изменами и потерянными кошельками, он, Персей Майзенхауэр, не желал. В его глазах, холодных и ясных в утреннем свете, читалось не высокомерие, а скорее упрямая, почти болезненная гордость. Та самая гордость, что могла оставить его без средств, но не позволяла предать собственное имя и дело, которому научил его отец. Он скорее будет молча продавать вещи из этого дома, чем станет тем, кем никогда не хотел быть.       Белоснежная майка, свежая, пахнущая солнцем и чистотой, мягко облегает торс. Белая рубашка, ещё хранящая лёгкие заломы от утюга, скользит по плечам, а треск крахмальной ткани подчёркивал напряжение налитых силой мышц спины и груди. Персей, продолжая свой размеренный ритуал, застёгивал пуговицы одним за другим, следя, чтобы каждая легла в свою прорезь безупречно. Движения были отточенными, автоматическими, но в них чувствовалась внутренняя собранность — он буквально облачался в доспехи на предстоящий день.       Тёмно-синие брюки, идеально отглаженные, с чёткой стрелкой. Он надел их, застегнул ремень, и только тогда его взгляд скользнул в сторону. Настенные часы с маятником, старинные, доставшиеся от отца, показывали без пятнадцати девять. Ликаон будет скоро. Время ритуала искало стык с временем дел. Один последний взгляд в зеркало — проверка безупречности, поправка пряди волос, — и образ был завершён. Теперь перед зеркалом стоял не просто Персей, а господин Майзенхауэр, готовый к разговору.       — Эн-на! Эн-на-нэ! — из-за угла, словно по мановению невидимой дирижёрской палочки, вышел Геракл, облачённый в свой безупречный фирменный фрак.       Он замер перед хозяином, приняв образцовую стойку «смирно». Его цифровая панель была направлена на Персея в немом, почти торжественном ожидании одобрения на предстоящий день службы.       Персей, закончив свои приготовления, подошёл к нему. Для него банбу никогда не был просто слугой или сложным прибором — это был его товарищ, верный страж порядка в его доме. Взгляд Персея, привычный к деталям, скользнул по безукоризненному фраку и остановился на маленьком, но значимом акценте: на лацкане висела роза, но за ночь её лепестки поникли, утратив былую свежесть, края их слегка побурели.       Не говоря ни слова, Персей присел на корточки, сравнявшись с банбу. Он поправил ему воротничок с отцовской нежностью и лёгким касанием пальцев коснулся увядшего цветка.       — Дружок, пойдём, выберем тебе новую розочку, — сказал он тихо, и в его голосе звучала не команда, а предложение, полное заботы.       — Эн-на! — отозвался банбу, и в этом коротком звуке можно было уловить целую гамму: понимание, готовность и, возможно, что-то похожее на признательность.       — Согласен? — уточнил Персей, и сам себе улыбнулся этой привычке разговаривать с ним, как с живым. — Пойдём, дорогой.       Он поднялся, и банбу, сделав плавный разворот, потопал следом за ним, направляясь к саду — туда, где среди утренней росы цвели свежие розы. Это был ещё один маленький, но важный ритуал, который ничто не должно было нарушать. Даже ожидание важного гостя.       Выйдя вдвоём во двор сада, утопающего в утренней росе, Персей и Геракл ступили на влажную, мягкую траву. Воздух здесь был гуще, насыщенный терпким, сладковатым ароматом сотен красных роз. Кусты, высаженные ровными, ухоженными рядами, простирались до самого забора, их бутоны — от плотно сжатых, ещё сонных, до уже распустившихся, тяжелеющих от влаги — горели глубоким, бархатистым багрянцем. Персей медленно шёл вдоль рядов, позволяя Гераклу следовать за собой. Банбу бесшумно двигался по гравийной дорожке, его оптическая панель внимательно сканировала каждый куст, каждый цветок. Он не спешил. Это был не просто выбор — это был поиск.       Вдруг Геракл остановился. Замер абсолютно неподвижно, устремив свой «взгляд» на один единственный бутон. Тот почти ничем не отличался от соседей: те же упругие, ещё не до конца раскрывшиеся лепестки, та же глубокая, кроваво-красная окраска, та же капля росы, дрожащая на самом краю. Но банбу выбрал именно его. Стоял и ждал.       Персей опустился на корточки, всматриваясь в цветок. Потом перевёл взгляд на Геракла. И в этом безмолвном диалоге между человеком и машиной было что-то почти священное.       — Этот? — тихо спросил Персей.       — Эн-на, — так же тихо, почти шёпотом, ответил банбу.       Персей взял садовые ножницы, висевшие на крючке у калитки, и, присев на корточки, аккуратно, почти хирургически точно, отрезал розу. Движение было выверенным — ровно настолько, чтобы стебель идеально вошёл в маленькую латунную петельку на лацкане фрака, ровно настолько, чтобы не повредить ни одного лепестка.       Он замер, всё ещё держа цветок в пальцах, и всмотрелся в него. Солнце уже начинало подниматься выше, и в его лучах бутон светился изнутри — густой, тёплый багрянец, капля росы на грани падения. Почему именно эта роза? Почему среди сотни таких же, почти неотличимых, Геракл выбрал эту? Неужели его сенсоры уловили то, что недоступно человеческому глазу? Или дело в чём-то другом — в том самом «почти», что отличает идеальное от совершенного?       Мысли, тяжёлые и вязкие, попытались утянуть его в привычную трясину — в бесконечные «почему» и «зачем», которые топили его днями напролёт. Но он стряхнул их, как стряхивают воду с пальцев. Не сейчас. Не здесь.       Он осторожно, почти благоговейно, вставил розу в лацкан Геракла. Алый бутон вспыхнул на безупречной черноте фрака, словно маленькое сердце, которое вдруг начало биться в такт утру.       — Эн-на! — удовлетворённо произнёс Геракл, слегка наклонив корпус, разглядывая своё новое украшение.       Персей лишь улыбнулся уголками губ и, хлопнув банбу по плечу, выпрямился. Сад просыпался. Пора было встречать гостей.       К главным воротам, мягко шелестя шинами по гравию, подкатил строгий белоснежный автомобиль. Чёрные полосы, словно стрелы, подчёркивали стремительный контур кузова, делая машину похожей на хищника в состоянии охоты. Знакомый логотип Aston Martin тускло блеснул на капоте, поймав утреннее солнце. Затонированные вкруг окна хранили непроницаемое молчание, не выдавая ни лица водителя, ни того, кто сидел внутри. Персей, выйдя на передний двор, остановился на верхней ступеньке крыльца. В руке его дымилась кружка с утренним кофе — густой, чёрный, без сахара, такой же, как его привычки. Он наблюдал, как белоснежный силуэт машины медленно, почти торжественно вплывает в распахнутые ворота, и в уголках его губ затаилась тёплая улыбка.       Он уже предвкушал встречу. Не деловой разговор, не очередное погружение в пучину чужих проблем, а именно встречу — со старым, надёжным другом, с которым можно и помолчать, и рассмеяться, и говорить на том единственном языке, который не требует переводчика. Языке доверия.       Кофе в кружке чуть качнулось, когда он сделал шаг вперёд, спускаясь навстречу прибывшему гостю. Утро, только что казавшееся тихим и замкнутым на ритуалах, вдруг обрело голос.       Машина замерла у самого крыльца, и в наступившей тишине утра раздался характерный, плотный щелчок дверного замка. Водительская дверь распахнулась, и из салона, с той особенной, звериной грацией, на свет вышел тирен-волк Фон Ликаон.       Его рабочее облачение — строгий, тёмный костюм, подчёркивающий мощный силуэт, — ничуть не смягчало его дикой, природной стати. Белая шерсть с пепельно-серым отливом вспыхнула на солнце, контрастируя с мягкими, тёплыми тонами сада, и казалось, что само утро чуть отступило, уступая место этой внушительной фигуре. Их взгляды встретились — Ликаон заметно, по-мужски кивнул, коротко, без лишних жестов. В этом кивке уместилось всё: и приветствие, и уважение, и долгая история, не нуждавшаяся в словах.       Обойдя машину, Ликаон с подчёркнутой, почти старомодной галантностью открыл пассажирскую дверь и протянул руку. Из салона показалась изящная кисть, а следом — она.       Госпожа Александрина Себастиан. Её взгляд, обращённый на Персея, был исполнен того редкого, тёплого света, какой загорается только при встрече с теми, кто когда-то был не просто коллегой, а частью жизни. В этом взгляде угадывалась и радость, и лёгкая, едва уловимая грусть узнавания — как пролистывание старого альбома с фотографиями, где все ещё живы, а время ещё не набрало свою горькую скорость.       Она остановилась рядом с Ликаоном, поправила край своего официального фартука и, чуть склонив голову, улыбнулась Персею. Той самой улыбкой, которая когда-то, годы назад, могла разоружить его без единого выстрела.       — Господин Персей. — единогласно, словно репетировали этот момент, произнесли агенты «Виктории». В их голосах звучала официальная выдержка, но глаза уже выдавали тёплое, почти родственное узнавание.       — Господа… — Персей сделал паузу, и вдруг его лицо озарилось той самой, искренней, мальчишеской улыбкой, которую Хорнет не видела в нём уже много месяцев. — Да к чёрту формальности! Друзья!       Он резко поставил кружку с кофе на широкие перила крыльца, едва не расплескав содержимое, и широким, распахнутым шагом двинулся навстречу.       — Ликаон, иди сюда, мой шерстяной друг! — Персей крепко, по-мужски обнял тирен-волка, с чувством хлопая его по широкой спине. Шерсть Ликаона мягко пружинила под ладонью, и в этом жесте было что-то давнее, привычное, словно они расстались только вчера. — Рина… — его голос дрогнул, когда он повернулся к Александрине. — Как же я тебя давно не видел.       — Господин Персей, — она улыбнулась, и в её глазах блеснула влажная, сдержанная радость, — как же мы тебя давно не видели.       — Прошу вас, проходите! — Персей широким жестом обвёл пространство за своей спиной, приглашая гостей в дом. Его голос звенел той особенной, тёплой нотой, какой не слышали здесь уже давно.       Геракл распахнул дверь шире, пропуская гостей и хозяина дома в прохладный полумрак прихожей. Банбу уже подошел к порогу, бесшумно и церемонно, готовый принять верхнюю одежду.       Фон Ликаон, переступив порог, остановился на мгновение, окинув взглядом знакомую обстановку. Его глубокий, чуть хрипловатый голос прозвучал с той особенной, старомодной учтивостью, что всегда отличала его манеру речи:       — Весьма признателен за приглашение, господин Персей. Позвольте выразить искреннюю радость вновь оказаться под вашим кровом.       Рина, ступив следом, аккуратно погладила Геракла по голове и, поправив безупречный фартук, обратилась к Персею с мягкой, чуть мелодичной интонацией, в которой слышались и воспитание старой школы, и неподдельная теплота:       — Вы необычайно любезны, друг мой. Признаться, мы с Ликаоном давно искали повод для визита к вам. Позволите ли разделить с вами утренний чай?       Персей, услышав эту изысканную, чуть архаичную манеру речи, которой оба агента «Виктории» владели в совершенстве, лишь покачал головой с улыбкой:       — Рина, Ликаон, проходите в гостиную, сейчас Геракл организует всё, что нужно, — произнёс Персей, жестом приглашая гостей следовать за ним.       Фон Ликаон, ступая мягко и бесшумно, словно крупный хищник, вошедший в чужие владения с подобающим уважением, склонил голову:       — Весьма тронут вашим гостеприимством. Позвольте заметить, господин Персей, что ваш дом, как и прежде, хранит ту особую атмосферу, коей так недостаёт суетливому Нью-Эриду.       — Соглашусь с тобой, Ликаон, — Персей опустился в кресло, жестом предлагая гостям располагаться с тем комфортом, какой они сочтут нужным. — Сам недавно Хорнет рассказывал: иметь такое место — всё равно что золото хранить. Пожалуй, впервые я почувствовал, что это не просто красивые слова.       Александрина, войдя в светлую гостиную, окинула взглядом знакомые стены, книги на полках, старый проигрыватель. Её улыбка сделалась чуть задумчивой, почти ностальгической.       — Как же здесь спокойно, — тихо проговорила она, и в её голосе слышалась та врождённая, воспитанная долгими годами элегантность, что не требовала усилий. — Вы всегда умели создавать островки тишины, Персей. Примите мою благодарность за то, что позволяете нам разделить этот покой.              — Как поживает ваш отец? — спросил Ликаон, и в его голосе, всегда ровном и сдержанном, прозвучала та особая, уважительная интонация, с какой принято говорить о старших, чей авторитет не подлежит сомнению.       Персей на мгновение замер, пальцы его чуть крепче сжали край подлокотника кресла на которое он хотел сесть. Он взглянул на Ликаона, потом перевёл взгляд на Александрину — та смотрела с тихим, внимательным участием.       — Благодарю за беспокойство, — ответил он, и голос его стал чуть тише, утратив прежнюю лёгкость. — Отец… держится. Просил передать вам обоим привет, кстати. Спрашивал, не забыли ли ещё старика.       — А где он сейчас проживает? — спросила Рина, и в её голосе, мягком и участливом, слышалась та особая, искренняя забота, какую питают к людям, однажды сыгравшим значимую роль в твоей судьбе.       Персей перевёл на неё взгляд, и на миг в его глазах мелькнула тень той сложной гаммы чувств, что неизменно сопровождала разговоры об отце.       — На полуострове Вайфэй, — ответил он негромко. — Отказался переезжать в Нью-Эриду, говорит, что столичный шум мешает ему думать.       Он усмехнулся, но в усмешке этой не было горечи — лишь усталое, почтительное восхищение.       — Мы созваниваемся раз в неделю. Он всегда спрашивает, не продал ли я его библиотеку. И всегда вздыхает с облегчением, когда слышит, что все книги на месте.       — Передавайте ему, — произнесла Александрина с той тёплой, чуть торжественной интонацией, — что мы неизменно храним самые светлые воспоминания о годах, проведённых под его началом. И если ему когда-либо потребуется наша помощь — сколь угодно малая или сколь угодно дерзкая, — мы сочтём за честь её предложить.       — Непременно, — кивнул Ликаон, подтверждая слова своей спутницы. — — Передайте ему, что память о господине Майзенхауэре-старшем хранится в наших сердцах с неизменным почтением, — произнёс Ликаон, слегка склонив голову. — Его уроки и наставления по-прежнему служат нам добрым ориентиром. Весьма признательны, что не теряет нас из виду. Его имя по-прежнему произносится в стенах «Виктории» с неизменным пиететом. Это редкая заслуга для нынешнего времени.       — Господин Персей, а где госпожа Скарлетт? — огняувшись вокруг, спросила Рина       Вопрос Александрины повис в воздухе, словно внезапно упавшая тишина. Рина обвела взглядом гостиную — уютную, обжитую, но лишённую каких-либо следов женского присутствия. Ни цветов в вазах, ни изящных безделушек, ни той особой, неуловимой атмосферы, что остаётся после хозяйки дома.       Персей замер. Рука его, протянутая к чашке, на мгновение остановилась, и Ликаон заметил, как дрогнули пальцы старого друга. Легко, почти незаметно, но для того, кто знал Персея долгие годы, этот жест был красноречивее любых слов.       — Госпожа Скарлетт, — повторила Рина мягко, осознавая, что коснулась чего-то большего, чем простой вопрос о местонахождении, — её нет?       Персей медленно опустил руку, так и не взяв чашку. Он посмотрел куда-то в сторону окна, за которым простирался ухоженный, но такой одинокий сад.       — Мы развелись, Рина, — сказал он тихо, ровно, словно говорил о давно решённом и окончательном. — Наверное, уже год назад. Сейчас она живёт в Вайфэе.       Голос его не дрогнул, но Ликаон, сидящий напротив, заметил, как на миг сжалась челюсть Персея — тот самый безмолвный крик, который он научился подавлять задолго до знакомства с ними.       Александрина замерла, и в её прекрасных глазах мелькнуло искреннее сожаление. Она не стала произносить пустых слов утешения — не того человека воспитал старый Майзенхауэр. Вместо этого она просто опустила взгляд, признавая глубину его боли и своё невольное вторжение в неё.       — Прошу простить мою бестактность, — произнесла она с тихим достоинством. — Мне не следовало…       — Всё в порядке, — перебил её Персей и, словно очнувшись, взял наконец чашку. Сделал глоток остывшего кофе, поморщился. — Всё уже в порядке. Правда.       Он солгал. И все трое знали это. Но таков был неписаный закон их круга — не ранить друг друга излишней жалостью. В последующем разговоре тема личной жизни не поднималась и так было понятно, что Персей переживал не самые лучшие для себя времена. В последующем разговоре тема личной жизни больше не поднималась. Это было понятно без слов — по тому, как Ликаон деликатно переводил беседу в русло рабочих новостей, как Рина мягко касалась лишь тех тем, что могли отвлечь, но не ранить, как сам Персей, почувствовав эту незримую поддержку, постепенно отпускал напряжение, впуская в себя тепло давней дружбы.       Геракл, словно чуткий дирижёр этого домашнего оркестра, лишь успевал бесшумно обновлять чай в кружках. Каждое его появление сопровождалось неизменным, уютным «Эн-на», и этот короткий звук становился якорем, возвращающим всех в настоящее — туда, где пахло чаем, старым деревом и тихой радостью встречи.       И вдруг тишину дома прорезал звонок. Настойчивый, но не резкий — скорее, как напоминание о том, что мир за этими стенами продолжает существовать.       Геракл, прервав свою церемониальную миссию по доливанию чая, развернулся и с неизменной грацией направился к двери. Его ножки мягко шелестели по паркету, а фрак с алой розой на лацкане мелькнул в полумраке прихожей, словно живое напоминание о том, что даже в самые тяжёлые времена можно найти место для красоты.       — Эн-на! — произнёс он скорее для себя, чем для гостей, и потянул дверную ручку.       Открывая дверь, Геракл внезапно оказался в тени — высокой, стремительной, пахнущей утренней свежестью и лёгкими духами Хорнет, её рыжие волосы пламенели в солнечных лучах, а сумка, небрежно висевшая на плече, мягко покачивалась в такт дыханию.       Опустив взгляд вниз и увидев механического дворецкого, она тут же сменила выражение лица — с деловой собранности на ту особую, тёплую улыбку, которую приберегают для тех, кого действительно любят. Сумка соскользнула с плеча, и Хорнет, присев на корточки, начала гладить Геракла по его аккуратной, гладкой голове едва задевая уши.       — Привет, дружочек! — её голос зазвенел лаской. — Ты пришёл встречать меня?       — Эн-на-нэ! — отозвался банбу, и в этом коротком звуке слышалось целое море собачьей, беззаветной радости. Его оптическая панель слегка засветилась теплее обычного, а роза на лацкане качнулась от его лёгкого, почти живого трепета.       — Хорнет, а мы тебя уже заждались! — голос подошедшего позади Персея прозвучал в коридоре с той тёплой, чуть насмешливой интонацией, какая бывает у людей, действительно радовавшихся встрече.       Он остановился в проёме, скрестив руки на груди, и наблюдал за открывшейся перед ним картиной: Хорнет, сидящая на корточках в прихожей, самозабвенно гладит Геракла, а банбу, задрав оптическую панель кверху, буквально млеет от этого внимания, издавая тихое, удовлетворённое «Эн-на-а…»       Персей невольно улыбнулся. Было в этой сцене что-то до боли домашнее, уютное, напоминающее о тех временах, когда жизнь не делилась на «до» и «после».       — Геракл, ты хоть впустишь гостью или так и будешь стоять столбом? — пошутил он, но банбу даже не шелохнулся, продолжая наслаждаться лаской.       Хорнет подняла голову, и её глаза, рыжие в солнечных бликах, встретились с глазами Персея.       — Он встречает меня, — парировала она с улыбкой. — А вы там, господин Майзенхауэр в гостиной, видимо, совсем обо мне забыли.       — То-то же, — усмехнулся Персей, делая шаг вперёд и протягивая руку, чтобы помочь Хорнет подняться. — А кто говорил, что в девять придёт? Когда на часах уже без двадцати одиннадцать.       Он кивнул в сторону старинных часов, что гордо высились в углу прихожей, их маятник размеренно отсчитывал минуты украденного у ожидания времени.       Хорнет, приняв его руку, грациозно поднялась, на мгновение задержав ладонь на голове Геракла — тот согласно качнулся, принимая прощальную ласку.       — Мне нужно было заехать в штаб компании по пути, — пояснила она, поправляя сумку на плече. В её голосе зазвучали деловые нотки. — Забрать для Ликаона важные сведения. Сам понимаешь, с такими документами курьеру довериться нельзя, а электронная пересылка — тем более.       Она чуть склонила голову, заглядывая в гостиную, откуда доносились приглушённые голоса.       — Они уже здесь, я так понимаю? Ликаон и Рина?       — Ждут тебя, — подтвердил Персей. — И, судя по тому, как Ликаон то и дело поглядывает на дверь, сведения твои ему нужны позарез.       — О, я знаю, — Хорнет загадочно улыбнулась и, похлопав по сумке, направилась в гостиную, на ходу бросая через плечо: — Геракл, дружочек, приготовь мне тот самый травяной сбор, ладно?       — Эн-на! — радостно отозвался банбу и, развернувшись, потопал на кухню с удивительной для его комплекции скоростью.       Пройдя в гостиную, Персей с Хорнет предстали перед Ликаоном и Александриной. Те, едва завидев вошедших, поднялись с кресел с той особенной, старомодной грацией, что выдавала в них людей старой закалки.       — Госпожа Рид, какая великолепная встреча, — произнёс Ликаон, слегка склонив голову в почтительном полупоклоне. Его глубокий, бархатистый голос наполнил гостиную чувством искреннего расположения. — Позвольте выразить нашу общую радость вновь лицезреть вас в добром здравии.       — Госпожа Рид, примите моё сердечное приветствие, — вторила ему Александрина, и её мягкий, мелодичный голос словно обволакивал слух. Она сделала лёгкий шаг навстречу, чуть склонив голову с той врождённой элегантностью, какая не приобретается, но даётся от рождения. — Ваше общество, всегда было для нас истинным украшением любого собрания. Позволите заметить, что вы сегодня просто ослепительны.       Хорнет, привыкшая к деловой суете и грубоватым манерам чиновников ТОП, на мгновение растерялась от такой изысканной встречи. Но лишь на мгновение. Она улыбнулась той особой, тёплой улыбкой, какую приберегала для настоящих друзей.       — Господа, вы как всегда безупречны, — ответила она, слегка приседая в ответном почтительном жесте. — Ликаон, Рина, я тоже невероятно рада вас видеть. И прошу простить моё опоздание — дела моей семейной компании не терпят отлагательств, даже когда на горизонте маячит встреча с самыми дорогими сердцу людьми. Однако, господин Ликаон, прошу вас ознакомиться с бумагами связанные с вашей просьбой.       Хорнет, не теряя времени на лишние церемонии, погрузила руку в сумку и извлекла на свет тяжёлую, закрытую на тугой замок кожаную папку. На её поверхности, вытисненная золотом, красовалась эмблема компании «Креозот» — одна из тех частных военных структур, что предпочитали оставаться в тени, но чьи щупальца разведки проникали в самые тёмные и опасные уголки аномальных зон и каверн.       — Держи, Ликаон, — сказала она, протягивая папку тирен-волку. — То, что ты просил. Пришлось побегать, но, как видишь, «Креозот» умеет хранить секреты почти так же хорошо, как и добывать их.       Ликаон принял папку с той бережной осторожностью, с какой принимают драгоценность или взрывчатку — и то, и другое могло оказаться правдой. Его рубиновый глаз на миг вспыхнул довольством.       — Весьма признателен, госпожа Рид. Вы, как всегда, безупречны в исполнении обещаний.       Хорнет лишь отмахнулась с улыбкой и, грациозно опустившись в кресло рядом с Персеем, положила ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя, что теперь её миссия выполнена и она готова наслаждаться обществом друзей.       — Ну что, господа, — произнесла она, окидывая взглядом собравшихся, — теперь, когда все формальности соблюдены и секреты доставлены по адресу, может быть, наконец поговорим о чём-то приятном? Или хотя бы выпьем за встречу?       — Эн-на! — раздалось из коридора, и в проёме показался Геракл с подносом, на котором красовалась дымящаяся чашка травяного сбора для Хорнет. Банбу, несмотря на всю серьёзность момента, явно был счастлив, что его любимица наконец-то здесь.       Последующие часы в гостиной текли неторопливо, как горная река, — плавно, но с глубиной, скрывающей немало тайн. Разговоры, начавшись с лёгких, почти светских тем, постепенно набирали вес, погружаясь в те материи, что определяли само существование Нью-Эриду.       Персей, откинувшись в кресле и поглаживая подбородок, травил байки из своих недавних, пустяковых расследований. В его голосе, привыкшем к драматическим паузам, даже история о пропавшем коте состоятельного чиновника звучала как детективный роман — с неожиданной развязкой в заброшенном особняке на окраине, где обнаружилось целое кошачье королевство с гаремом и охраной из местных бродяг. Как сказал сам Персей, после этого он перестал брать такие пустяковые задачи.       Ликаон, почтительно внимая, дождался своей очереди и заговорил о деле более серьёзном. Речь шла о заказе, от которого отказались бы только безумцы — полная зачистка «Башни Балет-твинс», возвышающейся на прямо на границе каверны. Этажи с пятнадцатого по сороковой, по слухам, кишели такими эфириалами, что отчёты об этой операции потом будут изучать в академиях долгие годы. Однако, помимо самих эфириалов, там нашли себе место повстанческие силы и рейдеры каверн из разных банд.       Хорнет, в свою очередь, погрузила слушателей в иные материи. Она рассказывала об пришедших отчётах с максимальной секретностью, о находках вдали от Нью-Эриду, где граница «Темной стены» размывала историю на до и после, там, где карты геологов белеют пятнами неизведанного. О природе, но не той, что знакома каждому, — о природе, искажённой аномалиями. О простых руинах зданий и остовах техники, существовавшей до появления каверн, чьи технологии, судя по обломкам, превосходили современные. И о версии, что именно деятельность древних — или их роковая ошибка — привела к расколу мира и рождению каверн.       Аномалии каверн в тех краях вели себя иначе, живее, словно хранили не просто природную силу, но остатки памяти о тех, кто жил до нас.       В гостиной повисла тишина, наполненная вопросами, на которые пока не было ответов. Даже Геракл, замерший у стены с подносом, казалось, внимал этим откровениям, прежде чем тихо звякнуть чашкой, возвращая всех в реальность.       — Господин детектив, — обратилась Александрина, пристально посмотрев на собеседника, — вы ведь в курсе дела об исчезновении охотницы каверн из династии Хосими?       Персей глубоко вздохнул, услышав о деле, которое до сих пор оставалось для него открытым вопросом, источником профессиональной неудовлетворённости и личных размышлений.       — Да, я один из участников её поиска, — признал он, и в его голосе прозвучала та особая, сдержанная нота, какой сопровождают разговоры о незавершённых расследованиях.       — Как вы считаете, по какой причине она могла исчезнуть?       Персей задумался, подбирая слова. В комнате повисла тишина — даже Геракл замер у стены, словно понимая важность момента.       — Знаете, я мог бы дать вам полный, исчерпывающий ответ, — начал он медленно, — потому что я действительно один из немногих, кто в курсе событий, произошедших с ней в тот девятимесячный период, когда она пропадала в Нулевой. Но… — он сделал паузу, — в силу обязательств, данных мною перед СОБЕЗом, её семьёй и ею самой, я не могу рассказать всё в деталях.       Он перевёл взгляд на окно, за которым простирался спокойный, ухоженный сад, но мысли его были далеко отсюда.       — Однако скажу лишь то, что у неё действительно была причина исчезнуть. Я бы даже сказал — две причины. И обе они связаны с поиском чел… — Персей запнулся, явно подбирая верное определение. Перед глазами мелькнули сведения, которыми он располагал: с одной стороны — банбу из триста первого батальона, загадочная потерянная единица с почти человеческой судьбой. С другой — некий выживший из того же подразделения, человек по имени Рихтер. Кого именно искала Хосими? Или, быть может, обоих? — С поиском… короче, — закончил он уклончиво. — Две цели, два направления, но, возможно, одна точка назначения.       Александрина внимательно слушала, не перебивая. Ликаон рядом с ней сохранял непроницаемое выражение морды, но его уши слегка подрагивали — верный признак глубокого интереса.       — Благодарю вас за откровенность, господин Персей, — произнесла наконец Рина с той мягкой, почти аристократической интонацией, что всегда отличала её речь. — Мы понимаем деликатность вашего положения и не станем настаивать на подробностях, кои вы обязаны хранить.       В её словах не было ни тени обиды или любопытства, лишь уважение к профессиональной этике детектива и той незримой сети обязательств, что опутывала каждого, кто приближался к тайнам уровня СОБЕЗа и династии Хосими.       — Госпожа Хорнет, возьмите в пример поведение господина Майзенхауэра, — усмешливо произнёс Ликаон, сделав изысканный глоток чая. В его рубиновом глазу, обрамлённым густой белой шерстью, плясали лукавые искорки. — В отличие от вас, он умеет хранить тайны. И заметьте, сколь безупречно это ему удаётся — даже под столь очаровательным натиском, как ваш.       Он поставил чашку на блюдце с едва уловимым звоном и чуть склонил голову, наслаждаясь произведённым эффектом. В его глубоком, бархатистом голосе звучала та особая, джентльменская ирония, что позволяла сказать колкость, не обидев, но заставив улыбнуться.       Александрина тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью, а Персей, польщённый неожиданным комплиментом, лишь покачал головой, пряча довольную улыбку в чашке с чаем.       Хорнет театрально закатила глаза, но уголки её губ предательски дрогнули.       — Ликаон, вы невыносимы, — парировала она, но в голосе её не было и тени обиды. — Когда-нибудь ваша джентльменская манера говорить колкости сыграет с вами злую шутку.       — Искренне надеюсь на это, — невозмутимо ответил тирен-волк, — ибо шутка, достойная упоминания, стоит любого риска.       Спустя время, когда тёплые объятия и обещания непременно встретиться вновь остались позади, Хорнет и Персей вышли на крыльцо провожать старых друзей. Белоснежный автомобиль Ликаона мягко тронулся с места, его шины едва слышно шелестели по гравию, унося дорогих гостей в обратный путь.       Персей и Хорнет замерли рядом, глядя, как машина плавно приближается к въездным воротам. В дневном воздухе, напоённом ароматами сада и лёгкой грустью расставания, их силуэты казались частью этого продолжающегося дня — спокойного, чуть меланхоличного, но наполненного тихим теплом.       Ворота бесшумно распахнулись, пропуская автомобиль, и так же беззвучно сомкнулись за ним. Красные огни габаритов на мгновение вспыхнули ярче, словно прощальный привет, и скрылись за поворотом, растворившись в лесах.       Наступила тишина. Не та, тяжёлая и гнетущая, что преследовала Персея последние месяцы, а иная — светлая, наполненная эхом только что затихших голосов, смеха, звона чашек и тех особенных, доверительных пауз, что бывают только между настоящими друзьями.       Хорнет, стоявшая рядом, чуть склонила голову, провожая взглядом пустую уже дорогу. Рыжие волосы её слегка шевелил вечерний ветерок, приносящий с озера свежесть и покой.       — Хороший день, — тихо произнесла она, скорее утверждая, чем спрашивая.       — Да, — так же тихо отозвался Персей. — Давно такого не было.       Они постояли ещё немного, каждый в своих мыслях, но связанные общим ощущением — тем редким чувством полноты бытия, когда даже молчание становится частью разговора. Где-то в доме тихо звякнул Геракл, наводя порядок, и этот привычный звук вернул их в реальность.       — Может, в город прокатимся? — спросила Хорнет, повернувшись к Персею. В её глазах, рыжих в полуденном свете, мелькнул тот озорной огонёк, который всегда предвещал спонтанные решения.       Персей моргнул, словно выныривая из глубоких раздумий, и вдруг его лицо озарилось пониманием.       — Ах да, мы же договорились провести остаток времени вместе. — Он хлопнул себя по лбу. — Совсем вылетело из головы за разговорами.       — Дурак ты, Майзенхауэр, — усмехнулась Хорнет, скрестив руки на груди. — Заставляешь даму скучать. Я тут стою, томлюсь в ожидании, а ты даже не помнишь о своих обещаниях.       — Ой, брось ты, — отмахнулся Персей, но в его голосе звучала виноватая теплота. — Подождёшь здесь или со мной в гараж пойдёшь?       Хорнет театрально поморщилась, представив запах машинного масла и бензина.       — Подожду. Ещё не хватало пропахнуть бензином, как заправский механик. Я лучше посижу на террасе, подышу свежим воздухом. Только недолго, а то заскучаю по-настоящему.       Она грациозно опустилась на плетёное кресло, оставшееся на террасе с утра .Персей, улыбнувшись этой картине, развернулся и направился в сторону гаража, находившегося за домом. Его шаги по гравию звучали уверенно и легко — впервые за долгое время.       Вскрыв ворота гаража, Персей на мгновение замер на пороге, впуская внутрь потоки полуденного света. Пылинки закружились в золотистых лучах, оседая на капоте машины, что стояла в центре помещения, словно драгоценный экспонат в музее. Это был не просто автомобиль. Это было наследие, переданное ему ещё дедом — раритетная машина, чья уникальность в современном Эриду граничила с безумием. В мире, где девяносто процентов транспорта давно пересели на бесшумные аккумуляторы, этот зверь продолжал дышать огнём и пить бензин. Его двигатель, простая и гениальная конструкция прошлого, был последним из могикан в эпоху стерильных электромоторов. Персей прошёл внутрь, и его шаги гулко отдавались под высокими сводами. Взгляд упал на канистры, выстроенные у стены. Он пнул одну, другую — металл отозвался глухим, пустым звоном. Лишь третья, тяжёлая, плеснула внутри драгоценной жидкостью.       — Хватит, — пробормотал он себе под нос, подхватывая канистру.       Подойдя к бензобаку, он аккуратно вставил горловину и опрокинул канистру. Жидкость полилась с тем особенным, почти забытым звуком, который в Нью-Эриду можно было услышать разве что в старых фильмах. Запах бензина, резкий и волнующий, наполнил гараж — для кого-то отвратительный, для Персея пахнущий свободой и другой эпохой. Он вытер руки о промасленную тряпку, брошенную на верстаке, и открыл водительскую дверь. Кожаное кресло, потёртое, но ухоженное, приняло его в объятия с тихим скрипом. Руки сами легли на руль — ретро-стиль, тонкий обод, деревянные вставки. Сколько раз его дед с отцом держались за этот же руль? Сколько дорог изъездил?       Взгляд скользнул на магнитолу. Старая, допотопная, с кнопками, которые давно уже не производят. Но она работала. И в ней, на кассетах и дисках, хранилось то, что сам Персей называл «музыкой древней эпохи» — мелодии, под которые его дед когда-то ухаживал за бабушкой, под которые его отец впервые сел за руль, под которые сам Персей, будучи мальчишкой, мечтал о приключениях.       Он повернул ключ зажигания. Двигатель кашлянул раз, другой — и вдруг взревел, наполнив гараж мощным, вибрирующим гулом. Этот звук не могли заглушить никакие аккумуляторы. Это была жизнь. Настоящая, первобытная, опасная.       Персей улыбнулся, впервые за долгое время чувствуя, как внутри разгорается тот самый огонь, который, казалось, погас навсегда.       — Ну что, старина, — сказал он, поглаживая руль. — Покажем Хорнет, как надо шуметь на трассе.