Глава II "Ода о "павшем" городе"

      Нью-Эриду — 35 км.       По пустой трассе при свете полуденного солнца неслась на высокой скорости раритетная машина, которая лишь отблескивала светом стёкол, отражающих солнечные лучи. Её двигатель, древний и могучий, издавал тот особенный, низкий рык, который давно забыли в эпоху электромобилей — голос настоящей, первобытной мощи. Проехав знак показывающий сколько километров осталось до места, где все мечты превращаются пыль, машина сама превратилась в точку словно песчинка.       В салоне, пропитанном запахом старой кожи и бензина, Хорнет откинулась на пассажирском сиденье, подставив лицо ветру, врывающемуся в приоткрытое окно. Рыжие волосы её неистово трепало, но она не пыталась их пригладить — лишь щурилась от удовольствия, ловя губами солёный привкус свободы.       — Чёрт возьми, Персей, — крикнула она, перекрывая рёв мотора, — я и забыла, каково это! В этих аккумуляторных коробках нет души!       Персей, держа руку на ретро-руле, лишь усмехнулся, бросив на неё быстрый взгляд. Солнечные блики плясали на его лице, делая морщинки у глаз глубже, а улыбку — моложе.       — Дед говорил: машина должна дышать, а не пищать! — крикнул он в ответ и, нажав на педаль, заставил стрелку спидометра дрогнуть ещё выше.       Трасса уходила в бесконечность, по бокам мелькали холмы и редкие деревья, а впереди, где-то за горизонтом, их ждал город. Или приключения. Или просто ещё один день, прожитый не зря.       — В последний раз мы с тобой ездили… когда в колледже учились? — спросил Персей, бросив быстрый взгляд на Хорнет. В его голосе, сквозь рёв мотора и свист ветра, прозвучала ностальгическая теплота.       Хорнет задумалась, прикусив губу, и вдруг рассмеялась — звонко, искренне, запрокинув голову.       — О боже, Персей! — крикнула она. — Ты про ту ночную поездку, когда мы угнали эту самую машину у твоего отца?       — Угнали? — возмутился Персей. — Я взял её с разрешения!       — С разрешения? — Хорнет театрально закатила глаза. — Твой отец думал, что ты в библиотеке готовишься к экзаменам! А мы в это время гнали на побережье встречать рассвет!       Персей усмехнулся, вспоминая. Ночная трасса, фары, выхватывающие из темноты убегающую разметку, громкая музыка из динамиков и Хорнет, высунувшаяся в окно с бутылкой сидра.       — А ещё ты тогда пролила сидр на заднее сиденье, — добавил он. — И мы полдня отмывали, пока отец не вернулся с командировки.       — Зато рассвет был волшебный, — парировала Хорнет и, потянувшись, положила руку ему на плечо. — Знаешь, я иногда думаю, что мы слишком быстро повзрослели.       Персей промолчал, но его пальцы чуть крепче сжали руль. Ветер шумел за окнами, унося их слова и воспоминания куда-то назад, в то время, когда всё было проще. Или только казалось таким.       — И это же всё было двенадцать лет назад… — с печалью сказал Персей, и голос его вдруг потерял прежнюю лёгкость, став тише, глубже. Он смотрел на убегающую вперёд трассу, но видел не её — видел то, что осталось за спиной, в другом времени.       В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя да шелестом ветра. Хорнет перестала улыбаться, её рука на его плече замерла, а потом медленно соскользнула.       Двенадцать лет назад. Они были совсем другими. Молодыми, шумными, уверенными, что впереди — вечность.       — Столько всего изменилось, — повторил Персей почти шёпотом.       Хорнет отвернулась к окну, и ветер тут же взлохматил её рыжие волосы, скрывая лицо. Но Персей знал её слишком хорошо, чтобы не заметить, как дрогнули её плечи.       — Помнишь тот рассвет? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Мы тогда думали, что это начало чего-то большого. Что вся жизнь впереди.       — А это и было начало, — ответил Персей. — Просто мы не знали, что именно начнётся. Кто бы мог подумать, что мы окажемся здесь. Ты — в «Креозоте». Я — в бессрочном отпуске, гоняю по пустым трассам.       Хорнет тихо усмехнулась, но в усмешке этой не было веселья.       — Жизнь — странная штука, Майзенхауэр. Помнишь, как мы спорили, кем станем через десять лет? Ты обещал раскрыть самое громкое дело столетия, как твой отец. А я клялась, что никогда не свяжусь с бизнесом моих родителей.       — И кто из нас сдержал слово? — горько улыбнулся Персей.       — Никто, — Хорнет наконец повернулась к нему, и ветер тут же бросил пряди волос ей в лицо. — Но, чёрт возьми, мы хотя бы пытались.       — Знаешь, о чём я иногда жалею? — вдруг спросила Хорнет, глядя на убегающую трассу.       — Что мы перестали встречать рассветы. Просто так. Не потому, что надо ехать на работу или разбирать очередное дело. А потому, что хочется смотреть, как солнце встаёт над холмами.       Двигатель ревел, стрелка спидометра дрожала на отметке «140», а впереди, за поворотом, уже начинались пригороды Нью-Эриду. Города, который никогда не спит. Но, может быть, сегодня они успеют на закат.       Персей бросил короткий взгляд на Хорнет, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти мальчишеское — то, чего она не видела в нём уже много лет.       — Госпожа Рид, — с небольшой паузой начал он, и в его голосе вдруг прорезались те самые нотки, какими он когда-то, двенадцать лет назад, уговаривал её сбежать с лекций. — Тогда как вам идея сегодня встретить закат? К сожалению, на рассвет у меня уже сил не хватит, — он усмехнулся собственным словам. — Однако что нам мешает встретить хотя бы его?       Хорнет удивлённо приподняла бровь, но в уголках её губ уже зарождалась улыбка.       — Вы это серьёзно, Майзенхауэр? — спросила она с притворной строгостью. — А как же ваши планы? Дела? Бесконечные размышления о вечном в компании виски?       — Планы могут подождать, — отрезал Персей. — Дела никуда не денутся. А о вечном… — он сделал паузу, — о вечном можно думать и на закате. Тем более с виски и хорошей компании.       Он снова нажал на педаль газа, и машина послушно рванула вперёд, будто разделяя его внезапный энтузиазм.       — Я знаю одно место, — продолжил Персей. — Холм за старым карьером. Оттуда было видно заходящее солнце, однако сейчас каверна Крит закрывает весь горизонт за которым прячется солнце. Если успеем до пробок…       Хорнет рассмеялась — легко, искренне, как умела только она.       — Чёрт с тобой, Майзенхауэр. Уговорил. Но с одним условием.       — Каким?       — Ты сам повезёшь меня обратно. Даже если уснёшь за рулём.       — Договорились, — кивнул Персей, и в этот момент был готов пообещать что угодно.       Заезжая в первые оживлённые улицы, Персей и Хорнет невольно притихли. Ритм города встретил их не стеклянными фасадами и сверкающими вывесками, а серыми коробками зданий, облупившейся краской и вереницами бельевых верёвок, протянутых между окнами.       Это был Нью-Эриду с изнанки. Та его часть, о которой предпочитали не упоминать в туристических буклетах и отчётах ТОП. Район, зажатый между промышленной зоной и автострадой, ведущей к центру, существовал словно в параллельной реальности — в тени небоскрёбов, чьи шпили виднелись где-то далеко впереди.       Машина Персея, и без того выделявшаяся на фоне убогих электромобилей и раздолбанных фургонов, здесь казалась пришельцем из другого мира. Мальчишки, игравшие в мяч на разбитом асфальте, проводили её долгими взглядами. Женщина с тяжёлыми сумками у светофора даже не обернулась — слишком усталая, чтобы обращать внимание на чужие игрушки.       — Тяжело здесь живут, — тихо сказала Хорнет, глядя на череду панельных домов с заколоченными окнами на первых этажах. На некоторых балконах сушилось тряпьё, на других — сидели люди, равнодушно курившие в серое небо.       Персей сбавил скорость, пропуская грузовик, который выворачивал из переулка, забитого коробками и мусорными баками.       — Это цена прогресса, — ответил он негромко. — Центр сияет, окраины задыхаются. Так было всегда. До Катастрофы, после… неважно.       — Мне от этого не легче, — Хорнет отвернулась от окна. — Мы строим Нью-Эриду как город будущего, а люди живут в прошлом.       — Они выживают, — поправил Персей. — Это главный навык Эриду. Выживать.       Они проехали мимо рынка, стихийно разросшегося прямо на тротуаре. Торговцы в дешёвых куртках выкрикивали цены, покупатели копошились в ящиках с овощами. Ржавый фургон с громкоговорителем зазывал на работу в доки. Кто-то спал прямо на картонке у стены.       Хорнет поймала взгляд девчонки лет двенадцати, которая сидела на ступеньках с младшим братом на руках. Глаза у девочки были взрослые, усталые, без возраста.       — Знаешь, — сказала Хорнет, когда светофор заставил их остановиться, — иногда мне кажется, что мы просто переставили декорации. Проблемы остались теми же.       — Хуже, — отозвался Персей. — Раньше у людей была надежда. Теперь есть только иллюзия, что где-то там, в центре, жизнь лучше. И они туда никогда не попадут.       Светофор переключился. Машина тронулась, оставляя позади гетто и въезжая в полосу относительного порядка — магазинчики с целыми витринами, чуть более свежая краска на стенах, редкие деревья в кадках.       — И куда мы теперь? — спросила Хорнет, встряхнув головой, будто пытаясь сбросить тяжесть увиденного.       — В центр, — ответил Персей. — Там, где сияют огни и кофе стоит как полдня жизни в этом районе. — Он помолчал. — Может, это цинично, но иногда хочется забыть. Хотя бы на вечер.       — Иногда можно, — тихо сказала Хорнет. — Иногда нужно.       — Всегда хотел отправить какую-нибудь крысу из ТОП в эти районы, — процедил Персей сквозь зубы, не отрывая взгляда от дороги. Голос его звучал жёстко, с той особенной, редко прорывавшейся наружу горечью, какую Хорнет слышала от него лишь в моменты предельной откровенности. — Чтобы она поняла, как люди выживают на последние гроши, которые собрали из мусорных баков.       Машина медленно катилась мимо очередной череды обшарпанных фасадов. Где-то на углу двое мужчин в грязных спецовках курили, прислонившись к стене с граффити, изображавшим давно забытого героя. Женщина в вязаной кофте тащила за руку ребёнка, который таращился на их машину с тем особенным детским любопытством, которое ещё не успели убить голод и усталость.       Хорнет покосилась на Персея. Профиль его был жёстким, скулы сжаты, пальцы на руле побелели от напряжения.       — Ты думаешь, они не знают? — тихо спросила она. — Думаешь, эти крысы, как ты их называешь, не в курсе, что происходит на окраинах?       — Знают, — усмехнулся Персей невесело. — Конечно знают. У них же отчёты, статистика, графики. Цифры. Красивые презентации о том, как «ведётся работа по улучшению качества жизни». — Он выделил последние слова с таким презрением, будто они были ругательством. — Только цифры не пахнут, Хорнет. А здесь пахнет. Гнилью, потом, отчаянием.       Она молчала, давая ему выговориться. Знала: иногда Персею нужно выпустить пар. Иначе сожжёт себя изнутри.       — Я вёл тут одно дело три месяца назад, — продолжил он, сбрасывая скорость перед поворотом. — Мальчишка пропал. Пятнадцать лет. Искал его две недели. Нашёл… в общем, неважно где. Мать до сих пор лежит в психушке. А знаешь, что мне сказали в ТОП, когда я пытался добиться расследования условий, в которых это произошло?       — Что? — тихо спросила Хорнет.       — Что «бюджет на социальные программы исчерпан, статистика по преступности в районе снижается, так что проблема не в системе, а в отдельных личностях». — Персей хмыкнул. — Отдельные личности, мать их. Как будто пятнадцатилетний пацан сам виноват, что родился не в центре, а здесь.       Машина выехала на мост, перекинутый через железнодорожные пути. Внизу, на путях, колошились люди с мешками — собирали люминокерамит, выпавший из вагонов. Картина была настолько сюрреалистичной, что казалась постановочной. Но это была реальность. Обычный день на окраине Нью-Эриду.       — Знаешь, что самое страшное? — спросил Персей, когда мост остался позади. — Они привыкли. Эти люди уже не ждут помощи. Не верят, что что-то изменится. Они просто выживают. День за днём. Потому что альтернатива — сдохнуть.       Хорнет протянула руку и накрыла его ладонь, сжимающую руль.       — Ты не можешь спасти всех, Персей.       — Знаю, — ответил он глухо. — Но иногда мне кажется, что я не спасаю никого. Даже себя.       Они въехали в тоннель, и на мгновение их накрыла темнота. А когда вынырнули с другой стороны, город снова стал «приличным». Чистые тротуары, деревья в кадках, вывески кофеен с ценами, за которые в том районе можно прожить неделю.       Контраст был настолько разительным, что Хорнет на мгновение зажмурилась.       — Знаешь, что я думаю? — спросила она, открывая глаза.       — Что?       — Что этот город когда-нибудь лопнет по швам. Потому что так не может продолжаться вечно. Не может быть центра, который жрёт, и окраин, которые дохнут. Это не город — это бомба замедленного действия.       Персей повернул голову и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Ты поэтому пошла в «Креозот»? Думаешь, сможешь что-то изменить изнутри?       Хорнет усмехнулась, но усмешка вышла горькой.       — Я пошла в «Креозот», потому что там платят. А на деньги можно хотя бы кормить тех, кого могу. Маленькими шагами, знаешь ли.       — Маленькими шагами, — повторил Персей. — Хорошее название для эпитафии этому городу.       Машина неслась по широкому проспекту, оставляя позади и гетто, и мост, и мысли, которые слишком тяжелы для полуденного солнца. Впереди был центр. Чай, кофе. Может быть, даже надежда. Хотя бы на сегодня.       Они наблюдали, что дома стали выше, улицы чище, люди — быстрее и безразличнее друг к другу. Начался Нью-Эриду, который знали по открыткам.       Но осадок от увиденного остался. Сидел где-то внутри, напоминая, что за каждым блестящим фасадом есть тень, которую не скрыть никакой архитектурой.       — Ладно, чего мы о грустном… — произнёс Персей, и в его голосе вдруг прорезалась та знакомая, озорная нотка, которую Хорнет не слышала уже несколько часов. — Хорнет, открой бардачок.       Она удивлённо покосилась на него.       — Зачем?       — Давай, давай, открывай, — подбодрил он, кивнув в сторону перчаточного ящика. Хорнет с подозрением прищурилась, но руку протянула. Щелчок — и бардачок распахнулся, явив миру своё содержимое. Оттуда, словно долго сдерживаемый поток, на колени Хорнет вывалилась целая лавина старых CD-дисков в потрёпанных коробках, без коробок, в бумажных конвертах и просто россыпью.       — Персей, я надеялась, что там обручальное кольцо для меня — с иронией протянула она, рассматривая это богатство.       — Лучше, — серьёзно ответил Персей, но в уголках его губ уже подрагивала улыбка. Хорнет фыркнула, подхватывая один из дисков двумя пальцами. Она надела его на указательный палец, покрутила перед глазами, разглядывая отражение в зеркальной поверхности, и рассмеялась.       — Опять диски деда взял? — спросила она, и в голосе её звучала та особая, тёплая насмешка, какую приберегают для самых родных людей.       — А ты думала, я их выброшу? — Персей покосился на неё с притворным возмущением. — Это же коллекция! Здесь такое… — Он кивнул на диски. — Здесь музыка, под которую твои родители танцевали на выпускном. И мои, кстати, тоже.       Хорнет перебирала диски, погружаясь в воспоминания. MGMT, Queen, ABBA, какие-то группы с названиями, которые сейчас уже никто не помнит.       — И это всё ещё играет? — с сомнением спросила она.       — А ты сомневалась? — Персей одной рукой выудил из груды диск с облупившейся этикеткой и сунул в магнитолу. Секунда шипения — и из динамиков полилось что-то тягучее, старое, с хрипотцой.       Хорнет откинулась на сиденье, прикрыла глаза и улыбнулась.       — Знаешь, Майзенхауэр, — сказала она сквозь музыку, — иногда ты бываешь невыносим. Но такие моменты…       — Что? — спросил он, въезжая на очередной мост.       — Они стоят всего остального.

***

      Прибыв на площадь Люмины и припарковав свою машину на общественной парковке, Персей и Хорнет нехотя вышли из автомобиля. Долгая дорога, казалось, приросла к мышцам, и каждый шаг по нагретой за день плитке требовал усилия. Персей потянулся, расправляя затекшую спину, и вдруг замер.       Солнце уже заходило за «Нулевую».       Он смотрел, как огромный, оранжево-красный диск медленно опускается за силуэт аномальной зоны, превращая её в чёрную, неровную стену на фоне пылающего неба. Свет лился сквозь разрывы облаков, окрашивая площадь в цвета старого золота и меди.       — Красиво, — тихо сказала Хорнет, подходя ближе. В её голосе звучало то редкое, почти детское восхищение, которое она позволяла себе только в такие минуты.       — Да, — отозвался Персей, не отрывая взгляда от горизонта. — И страшно. Каждый раз, глядя туда, я вспоминаю, что внутри. Что она оставила нам.       «Нулевая каверна» — старая рана, затянувшаяся коркой эфира и запретов, но никогда не зажившая до конца. Её тень падала на площадь, на людей, на машины, на всю их жизнь. И всё же закат за ней был прекрасен.       — Пойдём, — сказала Хорнет, касаясь его плеча. — Найдём где можно поесть. Ты обещал мне вечер.       Они уже собирались отойти от машины, когда сзади раздался механический, но настойчивый голос:       — Ваша машина портит своими выхлопами окружающий облик города. Тариф по парковке будет увеличен.       Персей и Хорнет обернулись. Прямо у заднего бампера стоял мелкий инспектор-банбу — округлённая, типовой модели корпус на мягких ножках, с мигающим на макушке синим огоньком и выдвижным сканером, который сейчас был направлен на выхлопную трубу раритетного автомобиля. Его оптическая панель горела холодным служебным светом, а в голосе чувствовалась та особая, бюрократическая настойчивость, какую могут воспроизводить только муниципальные сервис-банбу.       Персей и Хорнет переглянулись.       — Простите? — переспросил Персей, делая шаг к инспектору.       — Повторяю: транспортное средство с двигателем внутреннего сгорания наносит экологический и эстетический ущерб городской среде, — отчеканил банбу, и его сканер с тихим жужжанием проехался по корпусу машины. — Согласно пункту четырнадцать точка три городского кодекса об экологическом облике Нью-Эриду, для подобных единиц техники применяется повышающий коэффициент. Ваш счёт сформирован.       Из чекового аппарата в его лапке выползла узкая бумажная лента. Инспектор протянул её Персею с таким видом, будто вручал важный государственный документ.       Хорнет прикрыла рот ладонью, но плечи её уже тряслись от едва сдерживаемого смеха.       — Эстетический ущерб, — повторила она сдавленно. — Персей, твоя машина оскорбляет чувство города.       — Она же антиквариат! — возмутился Персей, разглядывая квитанцию. — У меня все документы, историческая ценность…       — Историческая ценность не отменяет коэффициента загрязнения, — безжалостно отрезал банбу. — Оплата принимается на терминале у выхода с парковки. Хорошего вечера.       С этими словами инспектор развернулся и потопал к следующей машине, оставляя за собой лёгкое мерцание мигалки и полное ощущение выполненного долга.       Хорнет наконец рассмеялась в голос, запрокинув голову.       — Ты только посмотри на себя, Майзенхауэр! — сквозь смех выговорила она. — Великий детектив, наследник древней фамилии, владелец раритетного автомобиля… и ты только что получил штраф за то, что гадишь выхлопами в городе!       Персей смотрел на квитанцию, потом на удаляющегося инспектора, потом снова на квитанцию. Его лицо медленно разглаживалось, и в конце концов он тоже усмехнулся.       — Знаешь, — сказал он, складывая бумажку в карман, — в этом что-то есть. Город, который построили на руинах, штрафует меня за выхлопы. Как будто без меня здесь пахнет розами.       — Может, они хотят, чтобы ты пересел на аккумуляторы? — поддела Хорнет, поправляя воротник пиджака.       — Ни за что, — твёрдо сказал Персей, сделава несколько шагов в сторону знаминуя начало их движения. — Пусть лучше каждый раз выписывают штраф. Хотя бы будет что внукам показать. Дескать, смотрите, ваш дед ещё в те времена, когда машины рычали, а не пищали…       — Ой, пошли уже, — Хорнет подтолкнула его в плечо. — А то сейчас этот твой эстетический ущерб остынет, и ужин придётся есть холодным.       Они двигались в сторону дорогого ресторана, что расположился в самом сердце площади, — того самого, где столики на веранде выходили прямо на фонтан, а официанты знали имена постоянных гостей. В этом районе даже воздух казался другим: плотным от ароматов дорогих духов, свежей выпечки и цветов в подвесных кашпо.       Хорнет шла чуть впереди, её рыжие волосы вспыхивали в лучах заката, и прохожие оборачивались — кто с любопытством, кто с восхищением. Персей, придерживая её под локоть, чувствовал себя почти нормальным. Почти тем, кем был когда-то: детективом с именем, мужчиной в хорошем костюме, сопровождающим красивую женщину в хороший ресторан.       — Ты только посмотри на них, — сказала Хорнет, кивнув в сторону открытых террас, где люди в вечерних нарядах пили апероль и смеялись над чем-то, что казалось им важным. — Живут своей жизнью. Не думают о кавернах, эфириалах, ТОПе…       — Думают, — поправил Персей. — Просто у них есть средства не думать об этом вслух. Или запивать хорошим вином.       Хорнет бросила на него быстрый взгляд.       — Ты сегодня мрачноват, Персей.       — Я сегодня честен, — ответил он и тут же сменил тон, потому что не хотел портить вечер. — Но это не повод не заказать самое дорогое ризотто в меню. За твой счёт, разумеется.       — Разумеется, — усмехнулась Хорнет. — Конечно за мой. Ты же у нас бессрочный отпускник, а я, видите ли, работающая женщина.       Они подошли к ресторану. Метрдотель, узнавший Персея, а здесь знали всех, кто мог позволить себе платить, распахнул дверь с той особенной, почтительной улыбкой, какую приберегают для хороших гостей.       — Господин Майзенхауэр, какая честь. Ваш обычный столик?       — Сегодня, — Персей взглянул на Хорнет, — думаю, на веранде. Хочется посмотреть на город.       — Разумеется. Прошу за мной.       Они прошли через главный зал, где под хрустальными люстрами шелестели скатертями, позвякивали бокалами и говорили о том, о чём принято говорить в таких местах: о контрактах, повышениях, успешных сделках. В воздухе пахло трюфелем и деньгами.       Веранда открывалась на площадь. Фонтан уже включили, и струи воды подсвечивались снизу мягким золотистым светом. За ним — площадь, заполненная гуляющими парами, уличными музыкантами, продавцами сладкой ваты. Ещё дальше — шпили центральных башен, а за ними, совсем на горизонте, — тёмная сфера «Нулевой», над которой догорал закат.       — Как на открытке, — тихо сказала Хорнет, садясь за столик.       — Как в кино, — поправил Персей. — Открытки нынче слишком дорогие.       Официант принёс меню в кожаных обложках и бутылку минеральной воды в тяжёлом графине. Персей взял карту вин, но смотрел не на неё, а на площадь. Туда, где среди толпы иногда мелькали банбу-инспекторы, где светились вывески бутиков, где женщина в поношенном пальто стояла с протянутой рукой у входа в метро — и никто её не замечал.       — Ты знаешь, — сказал он, не глядя на Хорнет, — когда я жил в этом районе, я думал, что так и надо. Что город — это центр. А всё остальное — так, приложение. Потом отец отправил меня в колледж в другой части города. И я понял…       — Что? — спросила Хорнет, и в её голосе не было иронии.       — Что город — это не центр. Город — это всё. И эти люди, — он кивнул в сторону площади, — и те, на окраинах, и даже инспекторы, которые штрафуют за выхлопы. И когда кто-то говорит, что часть города не важна, он врет. Потому что город — это люди. Все люди.       Хорнет молчала. Потом накрыла его руку своей.       — За это и пьют, — сказала она. — За то, чтобы помнить. Даже когда хочется забыть.       — За это, — согласился Персей и подозвал официанта. — Нам, пожалуйста, бутылку вина. Кьянти давайте. — Он взглянул на Хорнет и улыбнулся. — Сегодня плачу я. За помнить.       — А я, — Хорнет взяла меню, — за забыть. Хотя бы до завтра.       Они сделали заказ, и веранда приняла их в свои объятия. Закат догорал над «Нулевой», фонтан переливался огнями, и Нью-Эриду, прекрасный и страшный, жил своей вечерней жизнью. Где-то вдалеке, на парковке, маленький инспектор выписывал очередной штраф, не зная, что его работа — тоже часть этого города. Как и они. Как и всё остальное.       После лёгкого ужина, когда тарелки унесли и на столе остались только бокалы с вином да догорающая свеча в медном подсвечнике, Персей откинулся в кресле. В его руке мерно покачивался бокал, алая жидкость скользила по стеклянным стенкам, и взгляд его был устремлён куда-то в сторону — на площадь, на фонтан, на толпу, но не видел ничего из этого.       Хорнет сидела напротив, с тем самым деловым лицом, которое он знал так хорошо: спокойные глаза, чуть приподнятый подбородок, пальцы, едва касающиеся ножки бокала. Она не сводила с него взгляда, и в этом взгляде было что-то выжидательное, словно она знала вопрос раньше, чем он успел его задать.       — Скажи, — Персей наконец повернулся к ней, — что за бумаги ты передавала Ликаону?       Она не отвела глаз. Только улыбнулась — той особенной, чуть виноватой улыбкой, которую приберегают для тех, кому не хотят лгать, но и правду сказать пока не могут.       — Хотела бы я тебе рассказать, — ответила она. — А вот через несколько часов только смогу.       — Почему? — Персей сделал глоток вина, и в его голосе прозвучало не любопытство, а спокойное, почти профессиональное терпение следователя, который знает: рано или поздно всё станет известно.       Хорнет поднесла бокал к губам, но не отпила, а просто вдохнула аромат. Поставила обратно. Провела пальцем по краю, слушая, как тонко звенит стекло.       — Содержимое в папке станет неактуальным, — сказала она наконец. — Через несколько часов. Сегодня ночью.       Персей медленно опустил бокал на стол. В полумраке веранды его лицо казалось высеченным из тени и света — спокойное, но внимательное.       — Это опасно? — спросил он просто.       Хорнет помолчала. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость, или, может быть, на сожаление.       — Это необходимо, — ответила она. — А необходимое редко бывает безопасным. Ты же знаешь.       — Знаю, — кивнул Персей.       Они помолчали. Внизу, на площади, играла музыка — кто-то настраивал скрипку под фонарём. Фонтан шумел, переливаясь огнями. Мир вокруг жил своей обычной, спокойной жизнью, не подозревая о том, что где-то, в папке с эмблемой «Креозота», заканчивается чей-то срок годности.       — Ты поэтому согласилась на эту поездку? — спросил Персей тихо. — Чтобы отвлечься? Или чтобы попрощаться?       Хорнет взяла бокал и наконец отпила. Медленно, смакуя, как смакуют последние минуты покоя перед тем, как снова войти в шторм.       — И то, и другое, — сказала она. — И ещё кое-что.       — Что?       Она поставила бокал и посмотрела на него долгим, серьёзным взглядом.       — Я хотела убедиться, что ты в порядке. Что ты не сломался, Персей. Что, когда придёт время, я смогу на тебя рассчитывать.       Он усмехнулся — не горько, не весело, а так, как усмехаются люди, которые видели слишком много, чтобы удивляться.       — А оно придёт? То самое время?       Хорнет не ответила. Только взглянула туда, где за крышами домов темнела полоса «Нулевой», и в этом взгляде было всё.       Персей допил вино. Поставил бокал, звякнув дном о скатерть.       — Тогда, — сказал он, — у нас ещё несколько часов. Давай использовать их с умом.       Хорнет тяжело вздохнула — глубоко, с надрывом, словно сбрасывала с плеч невидимый груз, который несла весь вечер. Она закрыла глаза, и в этот момент её лицо, только что ещё собранное и деловое, вдруг расслабилось, потеряв привычную маску контроля. Свеча на столе дрогнула от её дыхания, и тени затанцевали по её лицу мягче, почти ласково. Персей не шевелился. Сидел неподвижно, положив руки на стол, и наблюдал за ней тем особым, терпеливым вниманием, которое у него появлялось только в самые важные моменты. Он знал этот жест: когда Хорнет закрывает глаза, значит, она готова. Готова сказать то, что держала в себе. Готова довериться.       — В порту Элпис, — начала она тихо, не открывая глаз, — сегодня ночью будет разгрузка биоматериала из Вайфэя.       Персей замер. Биоматериал. Из Вайфэя. Слова эти сами по себе ничего не значили и значили всё.       — Ликаон просил меня дать данные о встрече, — продолжила Хорнет, и её голос стал ровнее, спокойнее, словно она читала отчёт, — чтобы узнать, какая компания принимает этот груз.       Она открыла глаза и посмотрела на Персея. В её взгляде не было страха, не было вызова — только усталая, спокойная решимость человека, который уже принял решение и теперь просто объясняет его другому.       — «Креозот» дал мне доступ к логистическим цепочкам полгода назад, — сказала она. — Официально — для аналитики по безопасности перевозок. Неофициально… — она усмехнулась, — они хотели знать, кто возит что и куда. Конкуренция, понимаешь.       — Понимаю, — кивнул Персей. — И зачем это «Виктории»?       Хорнет взяла бокал, но пить не стала. Крутила его в руках, глядя, как вино скользит по стенкам.       — Может, мэр нанял его… я не знаю, — сказала Хорнет, разводя руками. В её голосе слышалась усталая досада человека, который перебрал уже десяток версий и ни одна не казалась убедительной.       Персей усмехнулся, подливая вина в бокал.       — Мэр? Слишком мелко. Если за этим стоит кто-то из ТОП — тогда да. Но мэр… у мэра других забот хватает. Например, как объяснить налогоплательщикам, почему бюджет трещит по швам.       Хорнет откинулась на спинку стула, пристально глядя на собеседника, ее взгляд был полон невысказанных вопросов.       — Тогда кто? — наконец произнесла она, ставя Персея перед необходимостью сделать выбор.       Персей замолчал, обдумывая варианты, словно взвешивая на ладони каждое слово.       — Очевидно, что это будет посредник, и всех ответов сразу Ликаон не найдет, — произнес он, его голос звучал уверенно, но в глубине глаз читалось некоторое колебание. — Госпожа Рид, желаете ли вы отправиться в порт Элпис и посмотреть лично? Продолжение следует…