Глава III "Танцы Крига"

      Глубокой ночью, когда даже фонари на портовых стенах, казалось, дремали, роняя тусклый свет в маслянистую воду канала, Хорнет и Персей шли вдоль серого бетонного ограждения. Стена, старая, обшарпанная, была сплошь увешана объявлениями — кто-то искал работу, кто-то — потерявшегося кота, кто-то — пропавшую без вести дочь. Листовки, уже выцветшие и потрёпанные ветром, налезали друг на друга, образуя пёстрый, траурный коллаж из чужих надежд и отчаяния. «Требуется грузчик», «Помогите найти человека», «Сварщик, работа в порту», «Пропала девочка, 14 лет, была в синей куртке». Пальцы Персея, рассеянно скользнувшие по шершавой бумаге, задержались на одной из листовок — чёрно-белое фото ребёнка, девочки лет двенадцати, с широко раскрытыми испуганными глазами. Он вздохнул и отдернул руку.       Их шаги, лёгкие и неторопливые, отдавались глухим эхом от влажных камней, а смех от забавных историй, что рассказывали они друг другу — искренний, почти мальчишеский — разрывал тишину, будто они не в заброшенные портовые склады направлялись, а на свидание. Впрочем, так, наверное, и было в голове Хорнет. А вот Персей думал лишь о надвигавшейся засаде.       — …и он, представляешь, поворачивается к этому доктору, весь в бинтах, и выдаёт: «Вы не туда долбили своими кулаками, уважаемый. Сердце у меня справа», — закончила Хорнет, запрокидывая голову, и её смех, звонкий, как колокольчик, разлетелся в ночи, пугая чаек, дремлющих на крышах складов.       Персей, улыбаясь, покачал головой, краем глаза следя за тёмными провалами между контейнерами и стеной. Профессиональная привычка — смеяться, но не терять периметр. Но, в какой-то момент он потерял бдительность. Он не смотрел под ноги, перестал смотреть по сторонам — увлечённый рассказом, собственным голосом и смехом Хорнет, он потерял бдительность ровно на секунду. На одну, крошечную секунду.       И в этот же миг чья-то фигура, скользнувшая из тени ангара, врезалась в него плечом. С силой, но как-то по-рыбьи скользко — и тут же отпрянула. — Ой, простите! — воскликнул Персей, машинально хватаясь за плечо, куда пришёлся удар. Удар — не сильный, но неожиданный.       Перед ним стояла девушка. Подросток, лет, может, шестнадцати, не больше. В натянутом до бровей капюшоне, из-под которого выбивались короткие, влажные пряди цвета угля с четкими красными линиями во внутренней части прически. На плечах — дешёвая, но тёплая кофта, на несколько размеров больше, скрывающая фигуру. Но главное, что привлекло внимание Персея и заставило Хорнет оборвать смех на полувздохе — это хвост. Длинный, мускулистый, покрытый мелкой, блестящей чешуёй хвост, который выбивался из-под подола кофты, извиваясь в ночном воздухе нервным, тревожным движением. Хвост тирена-акулы. Плавник, почти незаметный в темноте, чуть поблёскивал влажным краем.       Девушка стояла, опустив голову, и плечи её подрагивали — то ли от холода, то ли от страха. Капюшон сполз ещё ниже, закрывая лицо, так что из-под него виднелся только подбородок — острый, бледный, а из рта вытягивалась палочка от леденца.       — Извините, — сказала она глухо, сиплым, почти мальчишеским голосом, и, не поднимая головы, попыталась обойти людей.       Тирен молча обошла Персея и Хорнет — стремительно, бесшумно, как тень, скользнувшая по воде. Её хвост, напряжённый и нервный, почти задел ногу Хорнет, но девушка не вздрогнула, только проводила её взглядом, полным недоумения и смутной тревоги. Капюшон скрывал лицо, но по тому, как опущены были плечи, как сжаты кулаки в карманах куртки, было понятно: она ждала окрика, приказа остановиться, вопроса. Но Персей молчал. Хорнет — тоже.       Они смотрели ей вслед, пока хвост не скрылся за штабелем ржавых контейнеров, пока шорох кроссовок не затих в отдалении. Потом переглянулись. В глазах Персея — усталая философская усмешка, в глазах Хорнет — лёгкое недоумение, смешанное с профессиональной привычкой не лезть не в своё дело.       — Ну и дела, — выдохнула Хорнет, поправляя съехавшую на плечо сумку.       — В порту всякое бывает, — пожал плечами Персей, потирая ушибленное плечо. — Особенно ночью. Особенно здесь.       Они молча приняли ситуацию — как простое недоразумение, случайность, не имеющую значения для их миссии. В конце концов, в порту Элпис всегда было опасно, недалеко была активная каверна, здесь всегда шастали подозрительные личности, и вопросы «кто» и «почему» здесь задавать было бесполезно. Оставалось только идти дальше.       И они пошли. Персей — чуть впереди, сканируя тени, Хорнет — чуть сзади, придерживая рукой сумку. Шаг стал быстрее, внимание — острее, но память о столкновении, о дрожащем хвосте и капюшоне, натянутом до бровей, осталась где-то на периферии, как заноза, которую не видно, но чувствуешь.       — Так на чём ты остановилась? — спросил Персей, возвращаясь к прерванной истории.       — Врачи ему потом полгода этот цирк вспоминали. А пациент, представляешь, реально выжил. И даже рекламацию не написал, что ему рёбра не с той стороны ломали.       — Вот это стойкость! — Персей поддержал её смех, но тут же приложил палец к своим губам — они приближались. — Тише, Хорнет. Ангары уже близко. Там нам смех может костей стоить.       Хорнет послушно затихла, но глаза её по-прежнему искрились весельем, а уголки губ подрагивали от сдерживаемой улыбки. Она поправила на плече сумку — ту самую, из которой сегодня днём доставала папку для Ликаона, — и плотнее запахнула кремовый пиджак. Ночной ветер тянул с залива, холодный и солёный, пробирался под одежду, заставлял поёживаться.       Они шли вдоль портовой стены, мимо ржавых кранов и составов, застывших на запасных путях. Огромные тени от штабелей контейнеров ложились на дорогу чёрными квадратами, и Персей каждый раз замирал, прежде чем нырнуть в очередной проход, прислушиваясь, вглядываясь в темноту. Но вокруг было тихо. Только вода мерно плескалась о бетон, где-то вдалеке лаяла собака, да каждые несколько минут над головой с гулом пролетал транспортный вертолет обсидиановой дивизии, уходящий в сторону Нулевой.       — Как думаешь, — прошептала Хорнет, поравнявшись с Персеем, — они там уже? Ждут гостей?       — Если верить твоей агентуре, — Персей покосился на часы — светящиеся стрелки показывали половину второго, — встреча назначена на три, верно же? Должны уже подтягиваться. Но осторожность не помешает. Лишний раз проверить — не засада ли.       — Персейчик, ты всегда такой осторожный у меня, все ему проверить нужно. А вот как штурмовать, так Хорнет пусть идет.       — С тех пор как в прошлом нашем с тобой деле мне чуть голову не отстрелили на похожей встрече. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — Теперь предпочитаю подходить с тыла.       — Ты свой «тыл» хоть иногда смотри, там и не только голову отстрелят.       Они свернули в очередной лабиринт контейнеров, и впереди, метрах в двухстах, показались очертания ангаров — низкие, приземистые строения из рифлёного железа, крытые покатыми крышами. У некоторых горели тусклые лампы — видимо, готовились к приёму гостей. Возле одних, самых дальних, маячили тени — двое, трое — с оружием, с сигаретами. Охранники. Профессиональные, судя по стойке: не курят внаглую, прячут огоньки в ладонях, не болтают, не зевают.       Персей потянул Хорнет за рукав в тень ближайшего контейнера и, пригнувшись, достал из внутреннего кармана куртки компактный бинокль. Ночной, с подсветкой. Приложил к глазам, настраивая фокус.       — Двое у входа, — прошептал он, не отрываясь от окуляров. — Один внутри, у тамбура. Похоже, нервничают. Ждут кого-то важного.       — Груз уже внутри? — спросила Хорнет, тихо, стараясь не шевелить губами.       — Скорее всего нет. Контейнеров не видно, люди еще стоят но, судя по следам от колёс на пыли, въезжала техника. Тяжёлая.       — Не «Стражей» же они доставляют, там обычные пробирки с материалом.       Персей опустил бинокль и взглянул на Хорнет. В тусклом свете редких фонарей её лицо казалось бледным, уставшим, но глаза горели тем самым азартом, который он так ценил в ней. Она не боялась. Даже сейчас, в этой забытой части порта, на пороге встречи с неизвестностью.       — Что будем делать? — спросила Хорнет, поправляя съехавшую на плечо сумку. В её голосе слышалось нетерпение — то самое, знакомое Персею ещё со времён колледжа, когда она не могла усидеть на месте, если рядом происходило что-то интересное.       — Ждать, — ответил Персей, отступая глубже в тень, втягивая её за локоть следом. Холодный металл контейнера упёрся в спину, напоминая о реальности. — И наблюдать. Наша задача — зафиксировать факт передачи и лица. А там… — он пожал плечами, — узнаем, куда доставят материал. Но никаких пострелушек сегодня!       — Ну, Персей! — возмущённо завопила Хорнет, и в этом возгласе смешались обида, разочарование и лёгкое кокетство. Она даже топнула ногой — совсем как та девчонка, что спорила с ним из-за права сесть за руль отцовской машины. — Ты издеваешься? Я что, ради этого тащилась через весь город?       — Нет, Хорнет, — Персей повысил голос ровно настолько, чтобы в нём зазвучали командирские нотки, но не сорваться на крик. — И не заставляй меня повышать голос. Мы здесь — наблюдатели. Поняла?       Она надула губы, но спорить не стала. Только сжала сумку крепче и демонстративно отвернулась, всем видом показывая, что её боевой дух подавлен, но не сломлен. Персей вздохнул. С Хорнет всегда было так: она бушевала, кипела, но когда дело касалось настоящей опасности, доверяла ему безоговорочно. Как и он — ей.       Они замолчали, прижимаясь спинами к холодному металлу контейнера. Тишина, нарушаемая лишь далёкими криками проснувшихся, от постоянных перелетов военной авиации, чаек да плеском воды о сваи, окутала их плотным, вязким коконом. Персей скосил глаза на Хорнет. В тусклом свете редких фонарей её лицо казалось высеченным из тени — резкие скулы, сосредоточенный взгляд, губы, сжатые в тонкую линию. Она смотрела туда, где заканчивалась их прогулка и начиналась работа. Настоящая.       Их разделяло не просто молчание — их разделял спор длиною в годы. Хорнет всегда была сторонницей применения силы. Ещё в академии «Креозота», на тактических занятиях, она первой поднимала руку, всегда предлагая «зачистить сектор», «нейтрализовать угрозу», «уничтожить объект». Её решения были просты, как удар кувалдой: проблема есть — значит, её нужно решить. Физически. Безвозвратно. Свидетелей не оставлять.       «Зачем нам эти танцы с дипломатией?» — любила повторять она, постукивая пальцами по кобуре. «Ты же видишь, кто с нами имеет дело. Эти люди не понимают слов. Они понимают только сталь и огонь.»       Персей, напротив, всегда предпочитал идти через дипломатию. Отец учил его: «Язык — твоё первое оружие, сын. И самое острое. Потому что после его удара не остаётся шрамов, которые пришлось бы штопать». Он умел договариваться с бандитами и чиновниками, с коррумпированными полицейскими и продажными адвокатами. Он знал, где нажать, где промолчать, где пригрозить, а где — улыбнуться. Пуля — это всегда провал. Компромисс — победа.       — Ты слишком горяча, госпожа Рид — усмехался он в ответ на её тирады. — В нашем деле главное — не победить, а чтобы никто не узнал, что была война.       — А я не хочу играть в шпионов! — парировала она. — Я хочу, чтобы эти твари знали: пошел против закона — получишь в ответ по полной.       Их противостояние — кулак против слова — длилось годами. И каждый раз, когда операция требовала выбора, они спорили до хрипоты, пока кто-то из них не уступал. Чаще — Хорнет. Потому что Персей умел убеждать. Потому что его дипломатия, скрипя зубами, срабатывала чаще, чем её кулаки. Но сегодня… сегодня Хорнет чувствовала, что слово не поможет. Что там, в ангаре, за тусклыми огнями и приглушёнными голосами, скрывается тот самый случай, когда стрелять нужно будет раньше, чем говорить.       — Долго ещё? — шепнула она, не оборачиваясь, перебивая собственные мысли.       — Час, может, два, — ответил Персей так же тихо, и в его голосе она уловила ту же нотку напряжения, что билась в её висках. — Терпи, Хорнет. Герои часто скучают. А мёртвые герои — тем более.       Она фыркнула, но промолчала. Потому что знала: если начнёт спорить сейчас, он снова уболтает её ждать, сидеть тихо и надеяться на лучшее. А она устала надеяться. Она хотела действовать. Но Персей был рядом, а значит — она сделает по-его. В этот раз. Потому что доверяла ему больше, чем собственному чутью. И это, пожалуй, было самым трудным в их дружбе.       Внезапно тишину порта разорвал резкий, нарастающий гул. Он родился где-то в темноте залива, сначала робкий, едва различимый, но с каждой секундой всё увереннее вползал в уши, заставляя кожу покрываться мурашками. Моторная лодка. Быстрая, судя по звуку — не рыбацкий баркас и не прогулочный катер. Низкочастотное рычание двух, а может, трёх подвесных двигателей, работающих в унисон, — такой звук издают только те, кто привык уходить от погони или догонять жертву.       Персей и Хорнет замерли, вжимаясь спинами в холодный металл контейнера. Руки Персея сами сжались в кулак от того, что все идет по плану. Хорнет, напротив, вся подобралась, как пружина, — глаза сузились, ноздри раздулись, пальцы вцепились в лямку сумки так, что побелели костяшки. Она смотрела на тёмную воду залива, туда, откуда доносился гул, и губы её шевелились, будто она считала про себя секунды.       — Идут, — прошептала она одними губами.       Лодка вынырнула из темноты. Сначала — едва заметный силуэт, чёрный на чёрном, сливающийся с маслянистой гладью. Потом — отблеск луны на мокрых бортах, брызги пены под кормой, мерные удары волн о причал. Она шла без огней, без опознавательных знаков, прижимаясь к пирсам, выбирая самые тёмные промежутки между фонарями. Профессионалы. Или те, кто хорошо знал местные воды.       Персей выдохнул сквозь зубы, провожая лодку взглядом, пока она не ткнулась носом в старый, облезлый причал в паре сотен метров от их места наблюдения. Там, где бетонные плиты раскололись, а ржавые кнехты торчали из земли, как гнилые зубы.       — Маломерное судно, — констатировал он шёпотом, вглядываясь в темноту. — Отсюда не видно, но, судя по осадке, не пустое.       — Или не пустое, или с балластом, — отозвалась Хорнет, не отрывая глаз от причала. — Или с теми, кто внутри.       Из лодки выпрыгнули двое — даже на таком расстоянии было видно, как они легко перемахнули через борт, не нарушив равновесия. Фигуры в тёмном, с рюкзаками за плечами. Один из них поднял руку, коротко махнув в сторону ангара — сигнал. И там, у ворот, тоже задвигались: двое отделились от стены, пошли навстречу, держа оружие наизготовку, но без угрозы. Свои.       — Контакт, — выдохнула Хорнет. — Началось.       — Тихо, — прошипел Персей, притягивая её за плечо глубже в тень. — Рано. Пусть встретятся. Пусть передадут. Наша задача — зафиксировать, а не геройствовать.       — А если я захочу геройствовать? — прошептала она с вызовом, но в голосе уже не было прежней запальчивости.       — Тогда я скажу твоей матери, что ты не слушалась старшего товарища, — так же шёпотом ответил Персей, и в темноте сверкнул белками глаз — усмехнулся.       — Говнюк ты, Персей! — Усмехнувшись, фыркнула Хорнет .       Лодка у причала глухо ударилась о покрышку, подвешенную к кнехту. Двигатели чихнули и заглохли. Тишина, нарушаемая лишь плеском воды да голосами у ангара, снова окутала порт. Но теперь она была другой — не дремотной, а звенящей, как тетива перед выстрелом. Встреча началась. И Персей с Хорнет, затаившиеся в тени контейнера, стали её безмолвными свидетелями.       На площадку между воротами ангара и лодкой вышли четверо. Двое — от ангара, встречающие. Двое — от лодки, прибывшие. Свет единственного фонаря, тускло мерцающего над причалом, выхватывал из темноты их фигуры, превращая встречу в театральную сцену, где каждый жест был продуман, каждая поза — выверена.       Прибывшие выглядели так, будто только что выбрались из трюма, где провели не одну неделю. Их одежда — штормовки с чужого плеча, выцветшие джинсы, затёртые до дыр на коленях, кеды, когда-то белые, а теперь серые от соли и грязи. Лица скрывали капюшоны, из-под которых торчали нечёсаные пряди, слипшиеся от морской воды. Один из них нервно переминался с ноги на ногу, другой, напротив, застыл как вкопанный, лишь голова поворачивалась из стороны в сторону, сканируя пространство. Они держали между собой продолговатый контейнер — пластиковый, с тусклыми боками, облепленный этикетками на незнакомом языке.       Встречающие были одеты с иголочки. Костюмы — тёмно-синие, дорогие, сшитые на заказ, даже в этом полумраке угадывалась тонкая ткань и идеальные линии. Белые рубашки, галстуки, завязанные идеальными узлами. Туфли из мягкой кожи, не тронутые пылью. Оба — мужчины лет сорока, с короткими стрижками, гладко выбритыми лицами и холодными, цепкими глазами, которые смотрели на прибывших свысока, как на обслуживающий персонал, который вот-вот получит расчёт и уберётся восвояси.       Тот, что стоял ближе к лодке, протянул руку — властный, нетерпеливый жест. Пальцы его, с аккуратным маникюром, слегка подрагивали, выдавая внутреннее напряжение, которое он старательно прятал за маской делового спокойствия.       — Груз не разбили? — спросил он голосом, в котором слышался не вопрос, а требование. Акцент — чуть заметный, южный. Или восточный. Сразу не определить. — Надеюсь, вы понимаете, что отвечаете за сохранность головой?       Прибывшие переглянулись. Тот, что нервничал, сделал шаг вперёд, но второй — застывший — перехватил контейнер повыше и не позволил партнёру отойти.       — Всё цело, — ответил спокойный, и голос его был тихим, сиплым, как у человека, который много курит и мало говорит. — Проверяйте.       Контейнер лег на протянутую руку встречающего, и тот тут же прижал его к груди, будто младенца. Его напарник, стоявший чуть поодаль, щёлкнул зажигалкой — прикурил сигарету, выпустил дым в потолок ночного неба и спросил, не глядя на прибывших:       — Сопровождения не было?       — Чисто, — ответил нервный, быстро, слишком быстро. — Шли без огней, график соблюли. Документы?       — Документы будут, когда проверим груз, — отрезал человек в костюме, прижимающий контейнер. — Ждите здесь. И не курите, — бросил он второму, который только затянулся. — Пахнет от вас, как от рыбаков.       Напарник, услышав это, скривился, но сигарету затушил о подошву ботинка, спрятав окурок в карман. Прибывшие переглянулись снова. Теперь, кажется, они чувствовали себя неуютно. А может, это только казалось.       Человек с контейнером повернулся и зашагал к ангару, освещённому тусклыми лампами. Его напарник, бросив последний взгляд на лодку, направился следом.       А в тени контейнера, в полсотни метров от этой сцены, Персей и Хорнет затаили дыхание. Каждый жест, каждое слово, каждая тень отбрасываемая этими людьми, была записана в их памяти. Оставалось только ждать — чем закончится этот ночной спектакль.       Тишину разорвал резкий, почти истеричный выкрик. Нервный из прибывших сделал шаг вперёд, срывая капюшон, обнажая бледное, покрытое щетиной лицо с глубоко запавшими глазами. Его голос, только что срывавшийся на шёпот, теперь звенел на весь причал, отражаясь от воды и бетонных стен:       — Эй! А деньги?! Наш босс требует оплаты! Мы не благотворительный фонд!       Второй, спокойный, дёрнул его за рукав, пытаясь остановить, но нервный вырвался, сделал ещё шаг, почти вплотную приблизившись к встречающим. Рука его, дрожащая, сжалась в кулак, потом разжалась — такой жест, будто он уже держит в пальцах купюры и боится их упустить.       Человек в дорогом костюме, нёсший контейнер, замер на полпути к ангару. Не обернулся, но плечи его напряглись, спина вытянулась струной. Он стоял неподвижно, лишь голова чуть повернулась, обнажая хищный профиль.       — Требует? — переспросил он тем же ледяным тоном, не повышая голоса. — Передай своему боссу, что деньги будут, когда мы убедимся, что груз соответствует заявленному качеству. У нас тоже есть определённые стандарты, знаешь ли.       Второй встречающий, тот, что докуривал сигарету, сделал шаг к нервному, заслоняя собой напарника. Его поза была расслабленной, даже ленивой, но пальцы правой руки, висящей вдоль тела, чуть заметно шевелились, будто перебирали невидимые чётки. Или — искали кобуру.       — Мальчик, — сказал он почти ласково, со странной, пугающей нежностью, — ты, видимо, не понял, с кем разговариваешь. Ваш босс получит всё, что ему причитается. Когда придёт время. А если ты сейчас не закроешь рот и не уберёшься в свою лодку, время может не наступить вообще. Ни для тебя. Ни для него.       Нервный побледнел ещё сильнее — насколько это вообще было возможно. Его напарник, наконец, перехватил его за локоть и с силой потянул назад, к воде. Тишина, которую разорвал его крик, снова сомкнулась над ними, но теперь она была другой — не выжидательной, а угрожающей, как тишина перед ураганом.       Лодка качнулась на волне, ударившись о покрышку. Где-то вдалеке завыла сирена — патруль объезжал порт по другую сторону, далеко, не там, где шла эта странная, опасная сделка. Над головами пролетела ночная птица, бесшумно разрезав воздух крыльями.       Человек с контейнером, так и не обернувшись, продолжил путь к ангару. Второй встречающий, проводив его взглядом, повернулся к прибывшим и жестом указал на лодку:       — Ждите у воды. И без глупостей.       Он отошёл к воротам, пропуская напарника внутрь, и замер на пороге, скрестив руки на груди.       В тени контейнера Хорнет перевела дыхание, разжимая пальцы, впившиеся в лямку сумки. Персей положил руку ей на плечо, не отрывая взгляда от ангара. — Всё идёт по плану, — прошептал он. — Пока.       — Пока, — эхом отозвалась она, чувствуя, как время замедляется, превращая каждую секунду в вечность.       Внезапно, когда нервный прибывший развернулся, чтобы идти обратно к лодке, свет тусклого фонаря на мгновение скользнул по его спине. И Персей увидел. На поношенной куртке, прямо между лопаток, красовалась эмблема — потрёпанная, но всё ещё узнаваемая. Кислотно-зелёная, светящаяся в темноте каким-то нездоровым, фосфоресцирующим светом. Разбитый противогаз, из трещин которого выглядывал череп. Оскаленный, с пустыми глазницами, почти насмешливый.       Персей замер. Эта эмблема была ему знакома. Слишком знакома. «Банда Крига» — банда, которая обитает на тёмных окраинах Нью-Эриду. Шпана уличная, но все знали: если на стене появилась их эмблема— жди беды. Они занимались контрабандой, вымогательством, убийствами, но никогда — никогда! — не связывались с биоматериалами, с кавернами, с тем, что шло из Вайфэя. Их стихия была другой: дешёвые стимуляторы, угнанные аккумуляторы, нелегальное оружие. Низкий уровень качества. Грязный, опасный, но низкий.       И вот теперь один из них, нервный, с затравленными глазами и дрожащими руками, стоял на причале, передавая контейнер людям в дорогих костюмах. Это было неправильно. Это было за пределами всего, что Персей знал о бандах. Что могло заставить «Банду Крига» взяться за такой груз? Деньги? Угрозы? Или что-то другое, более страшное?       Он тронул Хорнет за локоть, привлекая её внимание, и кивнул в сторону удаляющейся фигуры. Та проследила за его взглядом и, увидев зелёное свечение, тихо присвистнула.       — Это же… — начала она шёпотом.       — Да, — перебил Персей, не давая ей договорить. — Я знаю.       Он снова прильнул к биноклю, рассматривая эмблему. Светилась она ровно, без мерцания — значит, свежий слой люминофора. Недавно нашита. Банда, которая раньше пряталась на станциях метро, вдруг вышла на свет, да ещё в таком месте, в такой компании. Это был тревожный знак. Слишком тревожный.       Встреча у ангара тем временем продолжалась. Человек с контейнером скрылся в воротах, второй встречающий, докуривавший сигарету, отошёл к стене, достал телефон, что-то набирал, подсвечивая экраном лицо. Прибывшие, оставшись у воды, переговаривались вполголоса. Нервный всё ещё трясся, но теперь уже не от страха — от злости. Второй, спокойный, стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в темноту. Туда, где замерли Персей и Хорнет.       Неужели заметил?       Персей затаил дыхание, опуская бинокль. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя дышать ровно, не двигаться, слиться с тенью контейнера. Хорнет рядом замерла, даже дышать, кажется, перестала. Тишина.       Но спокойный прибывший через мгновение отвернулся, кивнул напарнику, и оба направились к лодке. Сели. Замерли. Ждали. Персей выдохнул.       — Ладно, ловить нам тут больше нечего. Передача произведена. Сваливаем, — голос Персея был глухим, но в нём звучала та особая, командирская нотка, которая не терпела возражений.       — Да в смысле сваливаем? — возмущённо прошипела Хорнет, вырывая локоть из его хватки. — Мы даже не поняли, кто есть кто! Ни имён, ни названий, ни того, куда ушёл контейнер. Только этот, с эмблемой, и то — неизвестно, водитель или заказчик. Персей, мы не можем уйти, не узнав…       — Можем, — перебил он, хватая её за руку выше локтя, крепко, почти больно, и потянул назад, в тень, по направлению к выходу из порта. — Более того — уходим прямо сейчас. И ты идёшь со мной, без разговоров.       Хорнет попыталась вырваться, но Персей не отпускал. Его пальцы, сильные, цепкие, сжимали её запястье, не давая даже повернуться в сторону ангара. Он вёл её быстро, почти бегом, лавируя между штабелями контейнеров, спотыкаясь о кабели, вжимаясь в тени при каждом отдалённом шорохе. Шаги их, только что лёгкие и почти бесшумные, теперь звучали глухо и тяжело — не до осторожности было, когда каждая секунда промедления могла стоить им свободы.       — Персей, чёрт возьми! — прошипела Хорнет, пытаясь отцепить его пальцы от своей руки. — Ты что творишь? Мы же почти у цели!       — Мы у цели? — он резко остановился, развернул её к себе лицом и заговорил шёпотом, в котором слышалась злость и страх одновременно. — Хорнет, посмотри на меня. Мы только что видели, как «Банда Крига» передаёт контейнер с неизвестным содержимым людям в костюмах, которых мы не можем идентифицировать. У нас нет ничего. Ни улик, ни доказательств, ни даже записи. У нас есть только два свидетеля — ты и я. И если нас засекут, единственное, что мы сможем сделать, — это стать частью груза. Поняла?       Она замерла, глядя в его глаза — серые, почти чёрные в темноте, с расширенными зрачками. Злые. Испуганные. Но при этом — спокойные, как у человека, который принял решение и не собирается его менять.       — Поняла, — выдохнула она, переставая вырываться. — Но что дальше? Просто уйдём, как будто ничего не было?       — Нет, — Персей отпустил её руку, поправил съехавшую на плечо сумку. — Дальше мы едем в логово «Крига».       — Крига? — переспросила Хорнет, и в голосе её прозвучало такое неподдельное удивление, будто он предложил ей прыгнуть в прорубь посреди зимы. — Ты серьёзно? К этому бас-гитаристу шизу, который продаёт информацию о портовых бандах за бутылку виски? Он же…       — Он — единственный, кто может знать, для кого его банда работает сейчас, — перебил Персей, хватая её за руку и снова увлекая за собой. — И если кто-то в этом городе и в курсе, что за биоматериал прибыл из Вайфэя, то это он. Мы едем к нему. Сейчас. И будем надеяться, что он ещё трезв и не продал свои мозги за дешёвый самогон.       Они вышли из лабиринта контейнеров, вынырнули на набережную, где их ждала машина, которую благополучно доставил банбу-парковщик с парковки на площади Люмины.       Персей открыл пассажирскую дверь для Хорнет, сам сел за руль, и резко завёл двигатель.       Автомобиль, взревев, рванул с места, вылетая на пустынную ночную дорогу, ведущую прочь от порта.       Хорнет, пристёгиваясь, покосилась на него — профиль жёсткий, челюсть сжата, глаза смотрят только вперёд, на убегающую полосу света. Спорить больше не хотелось. Да и не о чем было — он был прав. Встреча закончилась, груз ушёл, а они так и не узнали главного. И если хотят узнать — нужно искать ответы в другом месте.       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Майзенхауэр, — устало сказала она, откидываясь на сиденье.       — Я всегда знаю, что делаю, — ответил он, не глядя на неё. — Проблема в том, что я не всегда знаю, чем это закончится.       Он выжал педаль газа, и машина, взвизгнув шинами, нырнула в тёмный проспект, ведущий на окраину. Туда, где среди гаражей и заброшенных складов пряталось логово человека, который, возможно, знал ответы на все их вопросы. Или, по крайней мере, на те, которые они пока могли задать. Ночь только начиналась. И она обещала быть долгой.       — Банда Крига, — прошептал он, когда пульс немного успокоился. — Каким ветром их сюда занесло?       — Тот, который дует из Вайфэя, — ответила Хорнет так же тихо. — Похоже, наш груз интереснее, чем мы думали.       Они переглянулись. В глазах Хорнет — тревога, смешанная с азартом. В глазах Персея — холодный, профессиональный расчёт. Банда, которая никогда не лезла в подобные дела, вдруг оказалась в самом центре контрабанды. Это меняло всё. Или, по крайней мере, требовало пересмотреть карты, которые они строили в головах.       — Ты думаешь, Криг нам расскажет? — Хорнет усмехнулась, поправляя ремень безопасности. — Он же тупое существо с айкью в минус двести. Я его помню ещё по твоим рассказам, когда он ошивался возле рынка и продавал поддельные аккумуляторы. Он тогда даже цену сбить не мог — просто хватал первый попавшийся товар и орал: «Бери, пока не передумал!» (Грозно пародировала голос Хорнет). Это сейчас он крыса из метро, а тогда был просто глупым торгашом.       Персей, не отрывая глаз от дороги, усмехнулся.       — У меня уже было дело с его бандой, достаточно давно, — сказал он, перестраиваясь в левый ряд, чтобы обогнать медленно ползущий грузовик. — Я тогда искал одного пропавшего парня, его украли для передачи имущества через каверны. Криг знал, кто это сделал, но молчал. Думал, что его шестерки из банды его прикроют. А когда я объяснил ему, что его «предки» уже сидят на креслах для допроса у СОБЕЗа и никто за него не вступится, он… переосмыслил своё поведение. Сдал всех, с кем работал. И с тех пор, знаешь, я заметил: человек он своё нравственный, хотя и скользкий как угорь. Но слова держит. Я смогу с ним пообщаться.       Хорнет недоверчиво покосилась на него, но спорить не стала. Персей редко ошибался в людях — это было его профессиональное качество, может быть, главное. Он умел разглядеть за маской тупого торгаша или жестокого бандита живого человека, с его страхами, болью и, что важнее, — с его слабыми местами.       — Значит, мы едем на окраину, — подвела она итог, отворачиваясь к окну. За стёклами проплывали ночные кварталы — сначала дорогие, с высотками и неоновыми вывесками, потом бедные, с облупившимися фасадами и редкими фонарями. Город менял лица, как хамелеон, подстраиваясь под ночь. — А куда именно, ты хоть знаешь? Или будем кружить по гаражам, пока он сам нас не заметит?       — Знаю, — коротко ответил Персей, поворачивая руль. — Его излюбленная станция метро «Гармония».       Хорнет замерла. Метро «Гармония» — это была не просто станция. Это был целый подземный город, лабиринт тоннелей, переходов, заброшенных платформ, где прятались те, кому не было места на поверхности. Бандиты, беженцы, контрабандисты, охотники за головами — все они пересекались там, в темноте, среди запаха сырости и страха. И если Криг обитал там, значит, его дела были хуже, чем она предполагала.       — «Гармония», — повторила она, вглядываясь в темноту за окном. — Это же самое дно. Как он туда скатился?       — Не скатился, — поправил Персей. — Он там всегда был. Просто мы этого не знали. «Гармония» — его вотчина. Там он чувствует себя в безопасности. И там, — он бросил быстрый взгляд на неё, — он нам всё расскажет. Если, конечно, мы сможем его найти.       Машина нырнула в тоннель, и свет фар выхватил из темноты ржавые рельсы, облупившиеся стены, граффити, оставленные поколениями беглецов.       Проезжая бедные районы окраин, которые они видели ещё днём, Хорнет начала чувствовать странную, нарастающую вибрацию. Сначала едва уловимую — сквозь толстые подошвы ботинок, сквозь резину колёс, сквозь амортизаторы старой, надёжной машины. Словно где-то глубоко под землёй проснулся огромный зверь и, потягиваясь, заворочался в своей норе, заставляя бетон дрожать мелкой, противной дрожью.       — Персей, — позвала она, вглядываясь в темноту за окном. — Ты чувствуешь?       Он кивнул, не отрывая глаз от дороги. Его пальцы, лежащие на руле, чуть заметно подрагивали в такт вибрации — не от страха, а от того, что машина передавала ему каждое движение земли.       — Землетрясение? — спросила Хорнет, хотя сама не верила в это. В Нью-Эриду землетрясений не было. Никогда. Город стоял на гранитной плите, старой, надёжной, как сама вечность. Но плита, видимо, тоже может устать.       — Не похоже, — ответил Персей, сбавляя скорость. — Слишком ритмично. Слишком… искусственно. Словно кто-то долбит под нами. Или что-то пытается вырваться наружу.       Они выехали на пустынную площадь, окружённую пятиэтажками с заколоченными окнами. Фонари здесь не работали, и только фары машины выхватывали из темноты облупившиеся стены, ржавые качели во дворах, горы мусора, перегородившие проезд. И дрожь становилась сильнее. Теперь уже не только ноги, но и спина, и руки, и даже зубы — всё это чувствовало, как земля пульсирует, как воздух сжимается и разжимается в такт невидимым ударам.       Хорнет прижала ладонь к стеклу — стекло вибрировало, издавая тонкий, едва слышный звон. Где-то вдалеке, за домами, послышался глухой удар — будто рухнуло что-то тяжёлое, бетонное. Или кто-то выстрелил из крупнокалиберного орудия.       — Это не Криг, — сказала она тихо, сама себе, но Персей услышал.       — Нет, — согласился он. — Криг таким не занимается. Он предпочитает тишину и темноту. А это…       Он не договорил. Потому что в этот момент из-за угла ближайшего дома выбежали люди. Тени, мечущиеся, кричащие, они неслись прямо на машину, размахивая руками, и в свете фар их лица, искажённые ужасом, казались масками.       — Стой! — закричала одна из них, женщина в рваном пальто, волочащая за руку ребёнка. — Уходите! — Кто? — крикнул Персей, опуская стекло. — Кто здесь?       Но женщина уже пробежала мимо, утягивая ребёнка за собой, в темноту переулка. А следом за ней бежали другие, и в их криках, отрывистых, полных боли и страха, можно было разобрать только одно слово: «Гармония».       — «Гармония», — повторила Хорнет, и в голосе её звучал не вопрос, а утверждение. — Что-то случилось на станции.       Персей выжал педаль газа, и машина, взвизгнув шинами, рванула вперёд, объезжая людей, перепрыгивая через кучи мусора, ныряя в узкие проулки. Дрожь земли становилась сильнее, воздух — тяжелее, и где-то в глубине, под их ногами, продолжал ворочаться тот самый зверь, который, казалось, проснулся именно сегодня. В ту самую ночь, когда они решили навестить Крига. Или — когда Криг решил, что его час настал.       — Держись, — сказал Персей, выворачивая руль, и машина, заскользив по мокрому асфальту, нырнула в чёрный зев подземного перехода, ведущего к станции «Гармония».       Подъезжая к главному входу на станцию «Гармония», Персей и Хорнет начали слышать музыку. Сначала — едва различимую, сквозь гул двигателя и шорох шин по мокрому асфальту. Потом — отчётливую, набирающую силу с каждым метром. Бас, тяжёлый, утробный, пульсировал в такт дрожи земли, заставляя стёкла машины мелко вибрировать, а воздух — содрогаться. Казалось, сама станция превратилась в гигантскую колонку, извергающую ритм наружу, в ночь, в пустоту.       — Что за фигня? — спросила Хорнет, вглядываясь вперёд.       У дверей станции, обычно пустынных в этот час, теперь толпились сотни зевак. Сотни — не преувеличение. Они заполонили площадь перед входом, стояли на ступенях, на крыльце, на тротуарах, свешивались с перил. Но самое странное было не в их количестве — а в поведении. Они не разбегались, не паниковали, не прятались. Они ждали. Сосредоточенно, терпеливо, как паломники, выстроившиеся в очередь к святыне. Кто-то курил, переговариваясь с соседом. Кто-то сидел на корточках, подперев голову руками. Но никто не уходил. Никто даже не оглядывался по сторонам.       Персей, не выключая двигателя, свернул в переулок, остановил машину в тени полуразрушенного здания. Отсюда, через лобовое стекло, было хорошо видно вход. Через массивные, бронированные двери станции, обычно закрытые наглухо, просачивался разноцветный свет. Красный, синий, зелёный — он пульсировал в такт музыке, заливая площадь призрачными, неоновыми волнами. Создавалось впечатление, что там, внизу, под землёй, открылся портал в другой мир — яркий, безумный, зовущий.       — Там что, дискотека? — спросила Хорнет, приподняв бровь от удивления. В её голосе смешались недоумение, недоверие и лёгкая насмешка. — Что за чертовщина? В заброшенной станции метро? Посреди ночи? Сотни человек?       — Ничего не понимаю, — признался Персей, выключая двигатель и фары. Теперь они были просто ещё одной тенью в этом безумном, пульсирующем мире. — Впервые вижу такое. Я бывал здесь десятки раз, днём и ночью, и всегда было тихо. Пусто. Темно. А сейчас… Он замолчал, вглядываясь в мельтешение фигур у входа.       — Видать, Криг празднует сделку, — закончила за него Хорнет. — Сделку века. С тем самым контейнером.       — Или что-то пошло не по плану, — возразил Персей. — И вся эта толпа — не зеваки, а заложники.       Они переглянулись. В глазах Хорнет — тревога. В глазах Персея — холодный, профессиональный расчёт. Что бы ни происходило на «Гармонии», это было связано с их делом. И если они хотят узнать, куда ушёл контейнер и кто за ним стоит, нужно спускаться. Туда, где играет музыка. Туда, где сотни заворожённых людей ждут своей очереди. Туда, где в глубине, в темноте, возможно, прячется Криг. Или кто-то, кто знает больше него.       Персей достал из бардачка две скрутки боксерских бинтов положив их в карман пиджака, что он решил наконец-то накинуть сверху своей рубашки. Хорнет последовала его примеру, достав пистолет и проверив его магазин, передрнула затвор.       — Идём? — спросила она.       — Идём, — ответил он, открывая дверцу машины. — Но тихо. И без геройства.       Они вышли в ночь, и музыка, тяжёлая, пульсирующая, ударила в уши с новой силой. Где-то под землёй, на станции, начиналось представление. Они не знали — для кого. Но чувствовали: это представление — для них. Или против них. В любом случае — выбора не было.       Подходя к входу, они увидели, что все присутствующие одеты в одежды, раскрашенные кислотными цветами, которые светились в темноте нездоровым, фосфоресцирующим блеском. Кислотно-зелёный, ядовито-розовый, обжигающе-жёлтый — эти краски впитывали свет редких фонарей и отдавали его обратно, превращая толпу в безумный, пульсирующий муравейник. Лица людей были разрисованы черепами, паутиной, пастью с оскаленными зубами — всё те же символы, те же эмблемы, что и на куртке нервного доставщика с порта. Отсылки к «Банде Крига». К их культу. К их, возможно, новому ритуалу.       Все они смотрели на Персея и Хорнет, как на людей, упавших с луны. Кто-то с недоумением, кто-то с враждебностью, кто-то — с ленивым любопытством, не требующим действий. Двое в кислотно-зелёных масках перешептывались, показывая пальцами на их тёмные, обычные пиджаки, на их лица без рисунка, на пистолет Хорнет, которая даже не пытались его скрыть.       Но Персей и Хорнет смело двигались к входу, не обращая внимания на взгляды, на шёпот, на то, как толпа расступалась перед ними, нехотя, будто пропуская заражённых. Под ногами хрустели окурки и битое стекло, музыка, усиленная акустикой подземелья, сотрясала воздух, заставляла барабанные перепонки вибрировать.       У входа, преграждая путь, стоял огромный вышибала. Не просто большой — огромный. Под два метра ростом, с плечами, перекрывающими дверной проём. Его лицо, разрисованное черепом, не выражало ничего, кроме скуки и пренебрежения. Огромные руки, в татуировках, покрытые светящимися узорами, были скрещены на груди. Он не шелохнулся, когда они подошли. Только опустил взгляд — сверху вниз — и протянул руку, останавливая их на расстоянии вытянутой ладони.       — Очередь не видите? — голос его, низкий, рычащий, перекрывал музыку. — Свалите отсюда.       Персей не сдвинулся с места. Смерил вышибалу взглядом — спокойно, без вызова, но и без страха.       — Дружок, — сказал он, чуть повышая голос, — мы так-то из полиции.       Вышибала замер на секунду. Моргнул. Потом его лицо, разрисованное черепом, исказилось в усмешке — кривой, зловещей, обнажающей прокуренные зубы.       — Полиции? — переспросил он с таким видом, будто ему сообщили, что луна — это кусок сыра. — А я, знаешь ли, охотник каверн. — Он развёл руками, показывая на свою одежду, на рисунки, на толпу за спиной. — И что с того? Свалили, я сказал. Не видите, люди ждут? Или вам особое приглашение нужно?       Хорнет сделала шаг вперёд, и вышибала тут же перевёл взгляд на неё. Но она не испугалась. Только улыбнулась — той самой улыбкой, которой обычно улыбалась, когда ситуация начинала ей нравиться.       — А если мы всё-таки пройдём? — спросила она, чуть склонив голову.       — Тогда, красавица, вы пожалеете, — ответил он, делая шаг навстречу. — Потому что я не просто охотник каверн. Я тот, кто этих самых, — он кивнул в сторону входа, — никого не пускает без очереди. И полиция — не исключение.       Он снова вытянул руку, преграждая путь. Но Персей и Хорнет не отступили. Они стояли на пороге, глядя вверх на этого огромного, разрисованного человека, и понимали: обратной дороги нет. Впереди — музыка, свет, толпа. И где-то там, в глубине, — Криг. Который, возможно, знает то, что они так хотят узнать. И который, возможно, уже ждёт их.       — Ладно, — сказал Персей, опуская руку в карман и доставая значок — старый, потрёпанный, но ещё действующий. — Тогда, может, ты объяснишь своему боссу, почему мы не прошли?       Вышибала взял значок, повертел в руках, пожал плечами.       — Мой босс, — сказал он, возвращая удостоверение, — сейчас занят. У него праздник. А вы, — он кивнул в сторону очереди, — вставайте в конец. Или уходите. Выбор за вами. Но без драки, надеюсь, обойдёмся? — Он снова усмехнулся, и в этой усмешке было что-то опасное, звериное.       Персей убрал значок. Посмотрел на Хорнет, на толпу, на музыку, бьющую из-за дверей. Потом — снова на вышибалу.             Вышибала уже открыл рот, чтобы послать их куда подальше, но Персей его опередил. Он сделал шаг вперёд, заслоняя собой Хорнет, и заговорил — тихо, доверительно, почти по-дружески:       — Слушай, друг. Я вижу, ты человек занятой. Люди идут, очередь, музыка, всё такое. Но у меня к тебе чисто по-братски. — Он оглянулся на Хорнет, потом на толпу, потом снова на вышибалу. — У нас тут проблема. Серьёзная. Не полицейская, не служебная. Личная.       Вышибала скрестил руки на груди, но бровь всё же приподнял — из вежливости, наверное.       — Личная? — переспросил он, и в голосе его прозвучало ленивое любопытство.       — Да, — Персей понизил голос почти до шёпота. — Понимаешь, моя сестра… — он кивнул в сторону Хорнет, и та, не будь дурой, сделала скорбное лицо, — она влюбилась. С ума сошла. В одного парня. А он, зараза, сегодня здесь тусуется. Сказал, что если она не придёт на эту «дискотеку», то он… ну, в общем, найдёт другую. Она рыдала три дня. Представляешь, какой стресс?       Вышибала перевёл взгляд на Хорнет. Та, войдя в роль, шмыгнула носом и уставилась в землю с таким видом, будто жизнь её кончена.       — И что? — спросил вышибала, но уже менее уверенно.       — А то, — Персей шагнул ещё ближе, почти касаясь плечом могучей руки. — Если она сейчас не пройдёт, не найдёт этого козла и не выскажет ему всё, что о нём думает, она наложит на себя руки. Я не шучу. Она у меня импульсивная. Всё в нашего отца. Тот тоже в молодости из-за любви херней страдал.       Хорнет, услышав слова про его отца, едва не фыркнула, но сдержалась. Вместо этого она вынула из кармана платок и промокнула сухие глаза. Вышибала смотрел на неё с подозрением, но смягчился. Вздохнул.       — Да ну тебя, — сказал он, чеша затылок. — Врёшь же, наверное.       — Зачем мне врать? — развёл руками Персей. — Я же не прошу денег или контрабанду. Просто пропустить девушку к её несчастной любви. Ну, будь человеком. Ты же не хочешь иметь на совести две жизни — её и будущего ребёнка?       — Какого ребёнка? — опешил вышибала.       — А вы разве не знали? — Персей изобразил удивление. — Она на третьем месяце. Он, кстати, её и бросил, когда узнал. Козёл.       Хорнет, чтобы подтвердить слова, положила руку на живот и сделала страдальческое лицо. Толпа за их спинами загудела — кто-то засмеялся, кто-то, наоборот, посочувствовал. Вышибала оглянулся на своих, потом снова на Персея. Вздохнул тяжело, всем своим огромным телом.       — Ладно, — сказал он, отступая от входа. — Проходите. Но если узнаю, что наврали… — он погрозил кулаком, размером с голову Персея, — сам спущу вас в этот метро. К чёртовой матери.       — Спасибо, друг, — Персей хлопнул его по плечу (достал только до плеча) и, подхватив Хорнет под локоть, скользнул внутрь.       Они прошли мимо вышибалы, и только когда дверь за ними захлопнулась, Хорнет выдохнула:       — «На третьем месяце»? Серьёзно? Это лучшее, что ты мог придумать?       — А ты видела его лицо? — усмехнулся Персей, увлекая её вниз по лестнице, в пульсирующую тьму станции. — Сработало же. Главное — результат. А там хоть потоп.       Хорнет покачала головой, но спорить не стала. Музыка била по ушам, свет слепил глаза, и в этой круговерти они шли вперёд.       Зайдя внутрь, они на мгновение замерли, ослеплённые буйством красок. Всё здесь было окрашено в кислотные цвета — стены, потолки, колонны, даже пол, покрытый слоем люминесцентной краски, под ногами превращался в светящееся полотно, которое взрывалось радужными брызгами при каждом шаге. Зелёный, розовый, жёлтый, синий — они перетекали друг в друга, создавая безумный, гипнотический узор, от которого через пару минут начинала болеть голова. Старые, облупившиеся плитки, торчащие из стен арматуры, ржавые трубы под потолком — всё это было щедро залито краской, словно кто-то решил превратить заброшенную станцию в галерею современного искусства, доступную только посвящённым. Повсюду — на ступенях, на полу, прислонившись к стенам, сидя на корточках и лёжа прямо на светящемся кафеле — были люди. Они пили дешёвое пойло из горлышка, смеялись, спорили, целовались, курили прямо под табличками «Не курить». Запах стоял соответствующий: алкоголь, табак, пот и ещё что-то сладковато-химическое, от чего начинало кружиться голова. Кто-то, раскинув руки, лежал на полу, уставившись в потолок, и его глаза, расширенные, отражали неоновое безумие вокруг.       Персей и Хорнет, стараясь не привлекать внимания, двинулись к эскалаторам. Те, старые, с выщербленными ступенями и облупившейся краской на поручнях, застыли в неподвижности — на памяти Персея они никогда и не работали. Сейчас они были просто широкой лестницей, ведущей вниз, в самое сердце «Гармонии», откуда доносилась музыка. Тяжёлая, пульсирующая, она вибрировала в воздухе, заставляла ноги сами собой отбивать ритм, а сердце — биться чаще.       Они начали спускаться. Ступенька за ступенькой, и с каждым шагом музыка становилась громче, запахи — острее, краски — ярче. Где-то внизу, на платформах, мелькали огни — прожекторы, установленные прямо над рельсами, выхватывали из темноты танцующих, обнимающихся, пьющих. Голоса смешивались с музыкой в единый, безумный гул.       — Надеюсь, Криг в себе, — прокричала Хорнет, перекрывая шум. — Иначе мы зря сюда припёрлись.       — Он в себе, — ответил Персей, хотя уверенности в голосе не было. — В своём репертуаре. Только вот, боюсь, репертуар у него сейчас конкретно изменился.       Здесь, в этом безумном, светящемся аду, среди сотен таких же потерянных, пьяных, обкуренных людей, им предстояло найти того, кто знал ответы. Крига. Или, если повезёт, того, кто был выше Крига. — Держись рядом, — сказал Персей, беря Хорнет за руку. — И не пей ничего, что предложат. — Даже воду? — уточнила она, оглядываясь. — Даже воду.       Спустившись вниз, перед ними предстала платформа, усеянная людьми, которые были в порыве танца. Они двигались в едином, безумном ритме, подчиняясь музыке, пульсирующей из динамиков. Аппаратура была смонтирована над путями — массивные акустические системы висели на металлических конструкциях, когда-то служивших для крепления осветительных приборов. Сейчас они извергали из себя тяжёлые волны баса, заставляя воздух дрожать, а бетонные плиты платформы — мелко вибрировать. По путям, прямо под этой безумной конструкцией, ходили поезда. Они появлялись из тоннелей неожиданно — огромные, шумные, с освещёнными окнами и равнодушными лицами пассажиров, которые смотрели на эту дикую вечеринку сквозь стёкла с недоумением и страхом. Поезда не осуществляли остановки. Они просто проносились мимо, обдавая танцующих волной горячего воздуха и грохотом колёс, а музыка на мгновение затихала, чтобы через секунду взорваться с новой силой. Толпа на платформе даже не оборачивалась. Поезда стали частью шоу — ещё одним инструментом, ещё одним битом в этой безумной симфонии.       Персей и Хорнет, пробиваясь сквозь толпу, видели, как люди танцуют прямо на краю платформы, в опасной близости от проносящихся составов. Кто-то, раскинув руки, стоял у самой линии, и ветер от проходящего поезда трепал его светящуюся одежду, но он не шелохнулся. Кто-то, наоборот, прыгал с платформы на пути и обратно, рискуя оказаться под колёсами. Это был рискованный, безумный танец, в котором смерть и веселье слились в одно целое.       Вдали, на противоположной стороне платформы, там, где эскалатор поднимался вверх, в неосвещённом пролёте, виднелся тёмный силуэт. Он резко выделялся на фоне светящейся толпы — огромный, почти в три метра ростом. Тьма окутывала его, скрывая лицо, детали одежды, всё, кроме одного — бас-гитары в его руках. Четырёхструнная, массивная, она двигалась в такт музыке, и от каждого удара по струнам по платформе расходились волны тяжёлого, низкого баса, перекрывающие даже грохот проходящих поездов. Аппаратура на рельсах лишь усиливала этот звук, разносила его по всему подземелью, заставляя колонны дрожать, а светящуюся краску на стенах — пульсировать в унисон. Персей сразу понял. Криг на месте. И он сейчас на сцене.       — Вот это да, — выдохнула Хорнет, тоже заметившая гиганта. — Это и есть Криг? Я думала, он поменьше будет. И пострашнее.       — Это он, — ответил Персей, не отрывая взгляда от тёмного силуэта. — И он явно не в духе. Или наоборот — слишком в духе. Не знаю, что хуже.       Они двинулись вперёд, обходя танцующих, перешагивая через пустые бутылки и окурки. Поезд с рёвом пронёсся мимо, заставив их на мгновение зажмуриться от ветра, но они не остановились.       Отодвинув очередного человека — парня в светящейся розовой маске, который танцевал с закрытыми глазами и не реагировал на внешние раздражители, — Персей вдруг замер. Перед ним расступилась толпа, словно море перед пророком, и открылась пустота. Абсолютно пустой участок перед эскалатором, ведущим вверх, прямо у ног Крига. Ни одного танцующего, ни одного стоящего, ни одной живой души на добрых двадцать метров в радиусе. Только холодный, покрытый люминесцентной краской бетон, да тень гиганта, нависающая сверху. Словно кто-то невидимой рукой очертил границу, за которую нельзя ступать. Или ступать — но не выходить.       Персей и Хорнет резко вошли в ступор. Они стояли на краю этой пустоты, в двух шагах от невидимой линии, и не понимали, что делать дальше. Музыка била по ушам, поезда с грохотом проносились мимо, толпа за их спинами бесновалась в экстазе, но здесь, перед ними, была тишина. Относительная, конечно, — бас Крига всё равно сотрясал воздух, но казалось, что на этом клочке бетона он звучит приглушённо, издалека.       Хорнет, не раздумывая, полезла за пистолетом, который успела спрятать в сумку ещё наверху. Пальцы шарили по отделениям, по кармашкам, по внутренним швам — но ничего не нащупывали. Пусто. Она вытащила сумку, заглянула внутрь, перетряхнула содержимое — расчёска, ключи, старая помада, блокнот, но не пистолет. Он исчез. Выпал по дороге? Или его вытащили в толпе? Хорнет выругалась сквозь зубы.       Персей, видя её растерянность, не стал полагаться на огнестрел. Вместо этого он полез за боксерскими бинтами — длинными, хлопковыми, которые всегда носил с собой, на всякий случай. Намотал на кулаки, быстро, привычно, словно собирался на ринг, а не на разговор с трёхметровым гигантом, играющим на бас-гитаре посреди заброшенной станции метро.       — Чтобы не случилось дальше… — начал он, не отрывая взгляда от тёмного силуэта, который пока не обращал на них внимания, но мог в любой момент посмотреть в их сторону.       — Я буду драться с тобой, — закончила Хорнет, и в её голосе не было страха. Только злость на себя за потерянное оружие и решимость не отступать.       Они переглянулись. Поняли друг друга без слов. Выйдя на эту площадку, на эту пустую, освещённую лишь отражённым неоном территорию, они станут видимыми для Крига. И он, этот трёхметровый музыкант, может воспринять их появление как угрозу. Или как вызов. Или — как возможность. Но они уже не могли отступить. Толпа сзади сомкнулась быстрее, чем они успели бы развернуться. Единственный путь к Кригу — вперёд. Через эту пустоту. По светящемуся бетону, под взглядом гиганта, который, возможно, уже заметил их. Или нет. В любом случае, они должны были попытаться.       — Идём, — сказал Персей, делая шаг в пустоту.       Хорнет шагнула следом, сжимая в руке пустую сумку, решая куда её кинуть. Сердца колотились, ладони потели, но они шли. Медленно, спокойно, не пряча глаз. Криг играл. Музыка гремела. Поезда проносились мимо. А они шли к нему, к этому тёмному силуэту, чтобы задать вопросы, на которые, возможно, не хотели знать ответы. Но другого пути не было. Ночь только начиналась. И она обещала быть долгой.       Как вдруг зажёгся свет на сцене — резкий, ослепительный, выхвативший из темноты фигуру, которая до этого казалась просто сгустком тьмы. Перед Персеем и Хорнет предстал высоченный мужчина — не меньше двух с половиной метров, а может, и все три, если считать торчащие во все стороны наплечники. Он был одет в длиннющее, коричневое, стёганое пальто, которое свисало до колен, словно шлейф безумного короля. Клетчатые красные штаны, широкие, как юбка, держались на опущенных подтяжках, которые свисали тяжёлыми цепями, создавая лишний объём и звеня при каждом движении. Тяжёлые перчатки, похожие на кастеты, и наплечники из грубой стали довершали образ — в нём было что-то от средневекового рыцаря, перековавшего доспехи на панк-концерт.       Лицо скрывал разбитый противогаз — тот самый, с эмблемы банды. Трещины расходились паутиной по резине и пластику, а шланг, идущий от фильтра, нырял под пальто и терялся где-то в складках. Часть лица была обнажена — скула, подбородок, край глазницы, — и казалось, что под противогазом действительно скрывается скелет, как на тех самых граффити, которыми была разрисована вся станция. Кожа, если она там была, казалась серой и натянутой, как пергамент, а в провале разбитого окуляра угадывалась глубокая, пустая глазница. Или нет — возможно, это просто игра теней. В этом безумном, неоновом свете невозможно было понять, где заканчивается человек и начинается маска.       Тяжёлая, кустарная бас-гитара, покоящаяся в его руках, была не просто инструментом, а оружием. Четыре струны, натянутые до звона, и вдоль обечайки — острое, как бритва, лезвие, которое поблёскивало в свете прожекторов. Одним движением этот инструмент мог и сыграть, и рассечь плоть. Криг не просто играл на ней — он владел ею, как топором, как продолжением своего огромного, неуклюжего, но страшного тела.       Резко увидев, что на площадку перед ним вышли двое, он прекратил играть свою партию. Бас-гитара замолчала, но ударный бит, идущий из динамиков, продолжал сотрясать воздух — ритм, от которого ноги сами начинали стучать по плитам платформы, заставляя кровь пульсировать в такт. Криг шагнул к краю сцены, и в свете прожекторов его тень, огромная, искажённая, накрыла Персея и Хорнет целиком.       — ЕБ##ТЬ! — его голос, усиленный микрофоном, разнёсся по всему подземелью, заставляя стены дрожать. — Неужели это старина Персейчик, мать его, Мюнхаузен!       Свет прожекторов резко навёлся на гостей, ослепляя, выжигая сетчатку. Зал, только что гудевший, танцующий, безумный, моментально притих. Сотни глаз — накрашенных, светящихся, расширенных — уставились на двух незваных людей, посмевших нарушить границу пустоты. Шёпот пробежал по толпе, как ветер по сухой траве, и смолк. Воцарилась тишина, нарушаемая только глухими ударами баса да дыханием тысяч людей.       Персей понял, что пути назад нет. Он стоял под светом прожекторов, как на допросе, и чувствовал, как взгляды толпы впиваются в спину. Но он не отступил. Посмотрел на Хорнет — та была решительно уверена в их действиях, её глаза горели тем же азартом, что и в порту, и она не собиралась отступать. Её пустая сумка болталась на плече, но она держалась так, будто в руке у неё был пистолет. Или, по крайней мере, уверенность, которая и сама по себе — оружие.       — Ты п-здец как припозднился на пати, братишка! — Криг рассмеялся — звук был похож на кашель старого мотора, на скрежет ржавых петель.       Персей шагнул вперёд, не пряча глаз, и его голос, который он сам не ожидал услышать таким громким, разнёсся над притихшей толпой:       — Какой же ты тупой, не можешь запомнить мою фамилию! Я всегда думал, что ты умрёшь раньше, чем топам продашься!       Криг замер. Его бас-гитара, до этого неподвижно висевшая на ремне, вдруг дёрнулась, пальцы — в тяжёлых перчатках — легли на струны, готовые выдать новый аккорд. Но он сдержался. Только усмехнулся — насколько это возможно было разглядеть за разбитым противогазом. Его голос в микрофоне стал тише, но оттого — злее, интимнее, будто они остались вдвоём в этой огромной, забитой людьми станции.       — Говори, что хочешь, тупица! Твои пустые слова я обменял на реальную мощь! — проговорил он, и в его голосе прорезалась гордость, смешанная с ненавистью. — Теперь я, бл-ть, у руля «Гармонии». Я сметаю всё, что встаёт на моём пути!       Он дёрнул струну — короткий, резкий звук, похожий на выстрел, — и в ответ толпа взревела, забила в ладоши, засвистела. Но Криг поднял руку, и всё смолкло.       — Вся эта мощь… — Персей не отступил. Он сделал ещё шаг вперёд, уверенный, и его голос, спокойный, почти ленивый, бил больнее любого оружия.       — Но могу поспорить, что тебе, идиоту, не удалось написать собственную песню, даже чтобы свою жизнь спасти!       В зале стало тихо. Очень тихо. Криг замер. На секунду — на одну, бесконечную секунду — показалось, что он сейчас сорвётся, бросится вперёд, раздавит их своей гитарой, проломит черепа. Но он не двинулся. Только рассмеялся — громко, неестественно, с надрывом.       — А Персейчик-то яйца отрастил, а? — он ткнул в них пальцем в перчатке, похожим на коготь. — Будем надеяться, они не придавят тебя к рельсам, приятель! Или ты, с-ка, пожалеешь, что сюда явился! Я сыграю для тебя последнюю мелодию! БРАТВА! БЕЙ ЭТИХ ПЕТУХОВ!       Персей и Хорнет резко опустили взгляд перед собой — и в ту же секунду из толпы, словно черти из табакерки, начали выскакивать первые смельчаки. Обычные гражданские, ещё минуту назад танцевавшие в неоновом безумии, а теперь — с горящими глазами, перекошенными лицами, с кулаками и бутылками в руках. Они были под кайфом, в эйфории, не чувствуя ни страха, ни боли. Их вела толпа. Их вела музыка. Их вёл тот самый тёмный инстинкт, который просыпается в человеке, когда он перестаёт быть личностью и становится частью стаи. Первый — здоровенный детина в светящейся зелёной майке — выскочил с криком, замахиваясь бутылкой. Но Персей, успевший размять кулаки, с ходу вложил всю силу в прямой джеб — короткий, резкий, с вращением корпуса. Кулак, обмотанный боксерским бинтом, встретился с челюстью пьянчуги на полпути. Удар был настолько точным и сильным, что голова мужика дёрнулась, ноги подкосились, и он влетел обратно в толпу, сшибая с ног ещё пару человек, стоявших за ним.       — Хорош! — крикнула Хорнет, уже успевшая отбросить бесполезную сумку в сторону.       Освободившись от лишнего груза, она сразу же пошла в атаку. Её стиль — быстрый, агрессивный, с упором на ноги — был идеален для уличной драки. Первый бандит, попытавшийся схватить её за волосы, получил подсечку под колено и, потеряв равновесие, рухнул на светящийся бетон. Хорнет не дала ему подняться — два точных, хлёстких удара ногой в корпус, и он закатился под ноги толпы, сбивая следующего. Она била жёстко, без жалости, но расчётливо: каждый удар — в уязвимое место, каждое движение — экономично и смертоносно.       Толпа, однако, не унималась. Они лезли со всех сторон — из-за спин, из-за колонн, спрыгивали с платформы, поднимались по эскалатору. Их были десятки, а может, и сотни. Но Персей и Хорнет стояли спина к спине, прикрывая друг друга, отбиваясь кулаками, ногами, подручными предметами. Персей работал в основном руками — его боксёрская подготовка позволяла отправлять противников в нокаут с одного-двух ударов. Хорнет, более лёгкая и подвижная, полагалась на скорость и технику ног: подсечки, удары в колени, в пах, в солнечное сплетение. Вместе они были машиной — слаженной, жестокой, неудержимой.       Толпа вокруг и Криг продолжали играть и танцевать. Музыка не стихала ни на секунду — тяжёлые басы сотрясали платформу, заставляя бетон вибрировать, а светящиеся фигуры мелькали в неоновом мареве. Криг, возвышаясь на сцене, снова ударил по струнам своей гитары-лезвия, и ритм, подхваченный динамиками, разнёсся по всему подземелью. Танцующие, обезумевшие, не обращали внимания на драку в центре зала — они были частью шоу, частью этого безумного, пульсирующего действа, где не было места страху или жалости. Их движения, резкие, отрывистые, повторяли каждый удар баса, и казалось, что вся станция превратилась в один огромный, живой организм, дышащий музыкой и хаосом.       Очередной здоровяк — лысый, с бычьей шеей и горящими безумием глазами — вынырнул из толпы и с ревом полез на Персея. Его руки, огромные, как кузнечные молоты, уже тянулись к горлу детектива, но Персей, словно танцуя, ушёл в сторону, пропуская удар. Он двигался в такт музыке — тяжёлые басы диктовали ритм, и каждый удар сердца отбивал дробь синкоп. Кулаки, обмотанные бинтами, работали как поршни: джеб, кросс, апперкот — точные, выверенные, безжалостные. Музыка вела его, и он сам стал частью этого безумного, пульсирующего действа.       Здоровяк получил первый удар в солнечное сплетение — воздух вышибло из лёгких, рот раскрылся в беззвучном крике. Второй — в челюсть, с разворота — и голова мотнулась, как у тряпичной куклы. Третий, последний, — ногой в грудь, от себя. Трёхметровая туша на секунду замерла в воздухе, а потом, повинуясь инерции, полетела назад, прямо на рельсы. Тело перекатилось через край платформы и с глухим стуком рухнуло на шпалы, недалеко от третьего пути.       Персей даже не посмотрел, что с ним стало. Не было времени. Не было жалости. Толпа лезла со всех сторон, а он продолжал бить — чётко, ритмично, словно подчиняясь Кригу. Где-то рядом Хорнет работала ногами, отправляя в нокаут очередного смельчака. Криг на сцене, не прекращая играть, наблюдал за этим хаосом с ухмылкой. Музыка не стихала — она становилась лишь громче, агрессивнее, заставляя танцующих бесноваться с удвоенной силой.       — КТО ЗЕВАЕТ, ТОГО ПОЕЗД ПЕРЕЕЗЖАЕТ! ХАХАХА! — прокричал Криг, увидев, как Персей отправил его фаната на рельсы.       — ВЫРУБАЙТЕ СВЕТ! ПРОДОЛЖАЕМ НАШЕ БЕЗУМИЕ!       Внезапно свет на импровизированной арене погас. Лишь два прожектора, направленных на Персея и Хорнет, продолжали светить, ведя их по полю боя, словно хищников, выпущенных на ночную охоту. Остальное пространство станции утонуло в густой, почти осязаемой тьме, и только люминесцентные краски на одежде и лицах толпы засветились фосфорным, потусторонним свечением. Теперь каждый танцующий превратился в призрачную тень, мелькающую в неоновом полумраке, — их движения стали резкими, отрывистыми, похожими на судороги. Персей и Хорнет, оказавшиеся в центре этого светящегося ада, прижались спинами друг к другу, готовясь к новой волне атак. В темноте, под ритм тяжелого баса, исход боя стал ещё более непредсказуемым.       — Персей, так не может продолжаться долго, что будем делать? — оглядываясь вокруг на желающих получить по лицу, говорила в спину Персея Хорнет. Голос её слегка дрожал — не от страха, от усталости. Бойцы выскакивали из темноты снова и снова, и их не становилось меньше.       — Ждём, — спокойно ответил Персей, наблюдая, как перед ним из танцующей толпы повылезали ещё больше членов банды. Их лица, покрытые светящейся краской, казались масками, а в глазах — пустота и безудержный кураж. — Это все по его сценарию.       — Чего же "по сценарию"? Что нам тут бошки открутят?       — У Крига нет терпения, — Персей с разворота отправил очередного нападающего в нокаут, даже не взглянув в его сторону. — Просто жди.       Внезапно перед ними, прямо из танцующей толпы, вынырнули тяжёлые фигуры в бронежилетах и шлемах. Дубинки, щиты, тактические нашивки — патруль СОБЕЗа. Их появление было настолько неожиданным, что даже дерущиеся на мгновение замерли.       — Неужто подкрепление? — с облегчением выдохнула Хорнет, опуская ногу, занесённую для удара.       — Погоди… — тихо сказал Персей, не сводя глаз с приближающихся сотрудников СОБЕЗа.       Стоило первому бойцу СОБЕЗа шагнуть в пятно неонового света, как стало видно: его броня, шлем, даже дубинка — всё было покрыто светящейся фосфорной краской. Те самыми кислотными узорами, которые рисовали бандиты Крига. Черепа, паутина, оскалы — эмблемы банды проступали сквозь камуфляж, превращая представителя закона в часть этого безумного карнавала.       — Иди сюда, свинья, — проговорил один из бойцов сквозь защитную маску, медленно вытягивая дубинку в сторону Персея. Голос из-под шлема звучал глухо, но угроза была отчётливой.       — Пипец, — выдохнула Хорнет, отступая на шаг, чтобы встать рядом с Персеем. — Они местный отдел СОБЕЗа под себя умяли.       Персей молча сжал кулаки, чувствуя, как бинты набухли от крови. Теперь их окружали не просто разгорячённые танцоры и уличные бандиты — перед ними стояла вооружённая, обученная сила, которую подчинил себе Криг. И у этой силы был приказ. Или, по крайней мере, желание — избить, арестовать, уничтожить тех, кто посмел нарушить покой «Гармонии».       — Криг, — крикнул Персей, не отрывая взгляда от надвигающегося бойца. — Ты с ума сошёл? Связываться с СОБЕЗом — это тебе не эфириалов по кавернам гонять. За такие фокусы расстреливают на месте.       Слова утонули в музыке, которая снова зазвучала громче. Толпа за спинами бойцов зашевелилась, затанцевала, завыла. А дубинка в руке солдата поднялась для удара.       Внезапно, с высоченной скоростью, из темноты вылетела новая фигура. Лезвие-копьё сверкнуло в свете прожекторов, и тяжёлый боец СОБЕЗа, замахнувшийся дубинкой на Персея, вдруг охнул и рухнул на колени, сбитый с ног точным ударом в подколенную ямку. Второй, попытавшийся схватить Хорнет, получил древком копья в шлем — и отлетел к колонне, разбрызгивая светящуюся краску.       Перед Персеем и Хорнет, отряхивая форму горничной, возникла девушка. Тирен-акула. Хвост, тот самый, что они видели у порта, нервно бил по воздуху, но сейчас он был не испуганным — боевым. Костюм — чёрное платье с белым фартуком, кружевная тиара на голове, — нелепо сочетался с длинным, хищным копьём, остриё которого смотрело в сторону остальных бойцов. Рубиновые глаза менявшие очертания от света разноцветных прожекторов говорили о серьезных намерениях на этот вечер. — Эллен Джо, Агентство «Виктории», — представилась она спокойно Персею и Хорнет, но в голосе слышалось металлическое предупреждение.       Она сделала шаг вперёд, заслоняя Персея и Хорнет, и её хвост, мощный, чешуйчатый, со свистом рассек воздух, заставив нападающих на миг замереть.       Криг на сцене присвистнул.       — Ну и дела! — прорычал он в микрофон. — Акулка в фартуке! Это что, твоя новая подружка, Персейчик?       — Не подружка, — ответил Персей, смущенно повернувшись на Хорнет. — Это в планы не входило.       — Бл-ть, такими темпами я сам в бой вступаю, ублюдки! — прорычал Криг, срывая с плеча ремень бас-гитары.       Криг схватился за гриф, как за топор. Разамахнувшись, он разбежался со сцены и прыгнул в гущу боя. Эллен, увидев опасность, отскочила в сторону. Персей и Хорнет последовали её примеру, отпрыгнув в разные стороны. Криг спрыгнул с возвышения и, приземлившись, дал сильнейший удар своей гитарой в пол. Земля под ногами содрогнулась, как при землетрясении, а светящаяся краска на полу разбежалась трещинками от удара. Толпа взревела, забила в ладоши, засвистела.       — КАК ВАМ ТАКОЙ БАСС-ДРОП, У#БКИ? — прокричал Криг и сделал круговой удар своей гитарой.       Лезвие на громе сверкнуло в свете прожекторов, рассекая воздух. Толпа взревела, отступая на безопасное расстояние, но продолжала танцевать — теперь уже под ритм, задаваемый самим гигантом. Персей, Хорнет и Эллен оказались по разные стороны от него, окружённые бойцами СОБЕЗа и разгорячённой толпой. Гитара в руках Крига превратилась в оружие — каждый его удар был смертелен, каждое движение несло угрозу и взрывной бит.       — Ну что, мелюзга, — Криг повернулся к Персею, насаживая гитару на плечо, — поиграем на вылет?       Бойцы СОБЕЗа, только что валявшиеся на полу, зашевелились, поднимаясь, хватаясь за дубинки.       Эллен — встала в стойку, копьё направив прямо в грудь надвигающегося гиганта. Персей и Хорнет прижались спинами друг к другу, готовясь к последней схватке.       — Ну что, Персейчик, — Криг вытащил из-за пазухи кастет, на который тут же налипла фосфорная краска, — поиграем?       — Я всегда готов, — ответил Персей, сжимая окровавленные бинты на кулаках.       — А ты, акулка, — Криг перевёл взгляд на девушку, — не жалуйся если свой хвост сломаешь об мои рёбра.       — Офигеть ты поэтичный, — тихо сказала она, и её хвост, мощный, чешуйчатый, напрягся, как пружина.       Музыка заиграла громче. Толпа замерла. И в этой тишине, под взглядами сотен безумных, светящихся глаз, Криг сделал первый шаг. Его ботинки, тяжёлые, как кузнечные молоты, с глухим стуком отпечатывались на бетоне, и каждый шаг отдавался в груди, как удар похоронного колокола.       — Я вас, скотов, пополам разрублю! В бой, ублюдки! — замахнувшись гитарой-топором на Эллен, Криг обрушил вниз смертоносное лезвие.       Лезвие со свистом рассекло воздух в миллиметре от лица девушки. Эллен, успев увернуться, изогнулась всем телом, пропуская удар над головой, и тут же метнула копьё в плечо гиганта. Остриё ударило в броню — металлический лязг разнёсся по всей станции, но не оставило даже царапины. Криг даже не вздрогнул. Только усмехнулся, обнажая прокуренные зубы.       Эллен не стала ждать, пока гигант поднимет гитару для нового удара. Она сделала серию быстрых, хлёстких ударов ногами по колену здоровяка, заставляя его пошатнуться. Копьё, оставшееся торчать в наплечнике, она, в прыжке, выдернула движением назад и отступила на несколько шагов, перекатываясь на пятках, чтобы оценить обстановку. Её хвост нервно бил по воздуху, чешуя поблёскивала в неоне.       Криг, потирая ушибленное колено, выпрямился во весь свой трёхметровый рост. Его глаза за разбитым противогазом горели злобой, но на губах блуждала безумная улыбка.       — Дух машины требует дополнительных молитв! — прокричал он в потолок, и его голос, усиленный акустикой подземелья, разнёсся по всем тоннелям. — ВСЕМ ТАНЦЕВАТЬ!       Толпа, до этого замершая, взорвалась движением. Тела забились в экстазе, руки взметнулись вверх, ноги застучали в такт музыке, которая, с новой силой, зазвучала из динамиков — ещё громче, ещё безумнее. Краски засветились ярче, прожекторы заметались по залу, выхватывая из тьмы искажённые лица. А Криг, перехватив гитару поудобнее, вновь шагнул к Эллен, готовый к новому удару. Персей и Хорнет, продолжая держаться вместе, едва успевали отбиваться от бойцов СОБЕЗа и членов банды, которые лезли со всех сторон, подчиняясь безумному ритму. Бой переходил в решающую стадию.       — Припевчик! — прокричал Криг, и взмахнув гитарой, начал отбивать бас на струнах.       Пальцы в тяжёлых перчатках врезались в металл, высекая не звук — вибрацию, от которой закладывало уши. Сработала пиротехника, расставленная по краям платформы, и всё вокруг захлестнулось в тысячах огней фейерверков кислотного цвета. Зелёные, розовые, синие вспышки взрывались прямо над головами, осыпая танцующую толпу искрами, которые жгли лицо и руки. Запахло озоном и горелой проводкой. Неоновый ад стал ещё ярче.       Оттолкнувшись ногами, Криг поскользил на коленях прямо к Персею — его стёганое пальто волочилось по бетону, поднимая облака светящейся пыли. Скорость была бешеной, почти неуловимой для такой махины. В последний момент — Криг замахнулся гитарой и произвёл удар, которого Персей не ждал. Лезвие вдоль обечайки сверкнуло перед глазами, и детектив едва успел отшатнуться, пропуская остриё в паре сантиметров от лица. Бас-гитара со свистом рассекла воздух и вонзилась в пол, пробив бетонную плиту, как масло. Персей, не веря, что жив, перекатился в сторону, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. На секунду он замер, глядя на дымящуюся трещину в бетоне, — такой удар размозжил бы голову. Криг, выпрямляясь, выдернул гитару из пола и повернулся к нему, ухмыляясь за разбитым противогазом.       — Не спи, Персейчик!       Криг встал на ноги, вновь трехметровая туша накрыла своей тенью арену. Свет прожекторов, пробиваясь сквозь клубы фосфорного дыма, рисовал на бетоне гигантский силуэт с бас-гитарой-лезвием. Вокруг продолжали взрываться фейерверки, рассыпаясь кислотными искрами, а толпа, сжавшаяся в кольцо, бесновалась в танце, подпевая несуществующему хору.       — Ты как, живой? — крикнула Хорнет, отбиваясь от очередного бойца СОБЕЗа, и бросила быстрый взгляд на Персея.       — Пока да, — ответил он, потирая ушибленное плечо. — Но этот псих, кажется, решил устроить из нас отбивную.       Эллен, бесшумно переместилась за спину Крига. Её хвост напрягся, копьё блеснуло в неоне. Она ждала момента, чтобы ударить, но гигант не поворачивался — словно знал, что она там, и только усмехался своей разбитой маской.       — Император услышит меня! — прорычал Криг, ударяя по струнам. Басы сотрясли воздух, и фейерверки взвились вверх с новой силой. — Пришло время для соло!       Он сделал шаг вперёд, перехватывая гитару, как двуручный меч. Персей, Хорнет и Эллен оказались втроём в центре арены, окружённые танцующими тенями и светящимися красками. Бой переходил в самую опасную фазу. Но они не отступали.       — В БОЙ! — прокричал Криг, и его голос, усиленный динамиками, прокатился над станцией, как громовой раскат.       Толпы, до этого лишь танцевавшие и наблюдавшие, с воем и визгом метнулись в бой. Всё захлебнулось моментально — в неоновом полумраке замелькали кулаки, бутылки, цепи, куски арматуры. Бойцы СОБЕЗа, подчинившиеся Кригу, лупили дубинками направо и налево, не разбирая своих и чужих. Казалось, что сам воздух сгустился от криков, ударов и звуков падающих тел.       Персей, Хорнет и Эллен оказались в эпицентре этого ада, прижавшись спинами друг к другу. Их было трое против сотен — обезумевших, вооружённых, готовых разорвать в клочья.       — Ну что, веселье продолжается! — крикнул Персей, с разворота отправляя в нокаут очередного нападающего.       — Веселье? — огрызнулась Хорнет, подсекая бандита и добивая его ногой в голову. — Это называется весельем? — А вы хотели спокойной старости, госпожа Рид? — парировала Эллен, работая копьём как длинной дубиной и расчищая пространство вокруг.       А Криг стоял в полный рост, возвышаясь над этой мясорубкой, и продолжал играть. Его бас-гитара извергала тяжёлые, утробные аккорды, которые, казалось, проникали в самые кости, заставляя дерущихся биться ещё яростнее. Он был дирижёром этого безумия, его сердцем и его голосом. И пока он играл, бой не прекращался.       — ДЕРЖИТЕСЬ, РЕБЯТА! — прокричал он в микрофон, и в его голосе слышалось не предупреждение, а наслаждение. — ДО ФИНАЛА ЕЩЁ ДАЛЕКО!

— ДОСТАТОЧНО!

      Послышался грозный голос, словно рык волка, перекрывший и музыку, и крики, и лязг оружия.       В ту же секунду с другого конца платформы, разбивая строй танцующих и сметая с пути всех, кто не успевал отскочить, нёсся тирен-волк. Белая шерсть, серая в тенях, развевалась за его плечами, а тяжёлые ботинки оставляли в светящейся краске глубокие, рваные следы.       — Ну вот и начальник сюда добрался, — уныло выдохнула Эллен, с трудом отбиваясь от очередного бойца. — Не видать мне премиальных.       Персей и Хорнет увидели, как Ликаон, сократив расстояние за несколько секунд, мощно оттолкнулся от бетона и взмыл в воздух. Он подпрыгнул так высоко, что на мгновение навис над Кригом, как дамоклов меч, готовый обрушиться на гиганта. Тень тирен-волка накрыла трёхметровую тушу Крига, и на секунду всем показалось, что время остановилось.       — А вот и самый жирный босс пожаловал! — прорычал Криг, задирая голову и перехватывая гитару для удара снизу вверх. — САЛЮТ, МАТЬ ТВОЮ, ТИРЕНЬЕ!       Он дёрнул струны, и мощный аккорд, смешанный с оглушительным взрывом пиротехники, ударил в уши. Ликаон в полёте перевернулся, уходя от выстрела гитарного лезвия, и приземлился на корточки метрах в трёх от гиганта, взрыхлив светящийся бетон. Толпа, на секунду замершая, вновь забилась в экстазе.       Ликаон не дал Кригу времени на вторую атаку. С приземления он тут же перекатился в низкую стойку и с невероятной для такой крупной фигуры скоростью метнулся вперёд. Когтистые протезы ног вцепились в бетон, белая шерсть взметнулась за спиной, и через секунду он уже был у самой туши Крига.       Гигант, только что занёсший гитару для нового удара, не успел среагировать. Ликаон, используя инерцию и силу своих мощных ног, прыгнул, развернулся в воздухе и нанёс круговой удар ногой — прямо по корпусу бас-гитары. Удар пришёлся в то место, где гриф соединялся с декой, туда, где лезвие крепилось к струнам.       Раздался звук — не металлический лязг, а хруст, визг рвущихся струн и треск дерева. Гитара, сделанная из прочного, но всё же не бронированного материала, переломилась пополам. Верхняя часть с грифом и лезвием отлетела в сторону, ударившись о бетон и зазвенев, как разбитое стекло. Нижняя, с динамиками и остатками струн, повисла на ремне у Крига, издавая жалобный, прерывистый шум.       Криг уставился на обломки, не веря своим глазам. На секунду его маска безумия спала, и в разбитом окуляре противогаза мелькнуло нечто похожее на растерянность.       — Моя… гитара… — прохрипел он, и в его голосе впервые не было насмешки.       — Оружие сломано, Криг, — крикнул Персей, отступая на шаг и, еле шатаясь, вставая в стойку. — Игра окончена. Отвечай на вопросы.       Толпа замерла. Даже танцующие на мгновение остановились, глядя на поверженный инструмент. Пиротехника догорела, и в наступившей тишине слышалось только тяжёлое дыхание дерущихся и шипение лопнувших струн. Криг медленно перевёл взгляд с обломков на Персея, и его глаза за разбитым противогазом налились яростью. Но ярость эта была уже не безумной, а холодной, расчётливой. Настоящей.       Наступила тишина. Та самая, которая бывает только после самого безумного шторма — когда уши закладывает от внезапного вакуума, а сердце всё ещё колотится где-то в горле, отказываясь верить, что всё кончено. Музыка смолкла, динамики лишь изредка шипели статическим электричеством. Пиротехника догорела, и в воздухе ещё висел сладковатый запах фейерверков, смешанный с гарью, потом и кровью.       Некоторые начали расходиться — не спеша, опустив головы, волоча ноги по светящемуся бетону. Те, кто мог идти, помогали раненым: поднимали с пола, перекидывали их руки через свои плечи, уводили в темноту тоннелей. Бойцы СОБЕЗа, бросив дубинки, молча побрели к выходу, их броня всё ещё светилась фосфорными узорами, делая их похожими на призраков, возвращающихся в свои могилы. Толпа таяла, и вместе с ней уходило то безумие, которое ещё минуту назад грозило смести всё на своём пути.       Хорнет, державшая под боком Персея, чувствовала, как его тело дрожит от перенапряжения и адреналина, который никак не хотел отпускать. Детектив, прихрамывая, смотрел в центр арены, туда, где возвышалась огромная, ссутулившаяся фигура Крига. Трёхметровый гигант сидел на корточках, положив обломки бас-гитары на бетон, и пальцами в тяжёлых перчатках пытался соединить разорванные детали. Струны, порванные, болтались, как нервные окончания, динамики хрипели при каждом прикосновении. Он выглядел не как безумный лидер банды, а как ребёнок, у которого отобрали самую любимую игрушку. Его плечи вздрагивали, и было непонятно — от смеха или от чего-то другого.       Эллен, бесшумно ступая, подошла к Ликаону. Её костюм горничной был перепачкан светящейся краской, местами порван, но копьё она держала по-прежнему твёрдо, опустив остриё к полу. Хвост, мощный, чешуйчатый, больше не бил в воздухе — он замер, расслабленный, касаясь бетона. Она заговорила тихо, почти шёпотом, но Ликаон, склонив голову, слушал внимательно. Его белая шерсть, серая в тенях, была взъерошена, на боку темнело пятно — то ли чья-то кровь, то ли просто краска. Но он стоял прямо, как скала, и кивал, принимая информацию.       Обстановка дала понять: представление окончено. Схватки больше не будет. По крайней мере, здесь и сейчас.       Персей перевёл взгляд с Крига на Ликаона, потом на Хорнет. Она едва заметно улыбнулась, и в её глазах, уставших, но живых, читалось облегчение. А может, и гордость — за то, что выжили. За то, что не отступили. За то, что даже в этом аду, среди фосфорных красок и безумной музыки, они остались собой.       — Жив, Майзенхауэр? — спросила она тихо.       — Похоже, — ответил он, выпрямляясь и отпуская её руку. — Но в следующий раз, когда предложишь съездить "прогуляться и посмотреть закаты", я, пожалуй, откажусь.       Она фыркнула, но спорить не стала. Вместо этого, подобрав свою сумку, валявшуюся у края платформы, она двинулась к Кригу, жестом подзывая Персея.       — Пойдём. Пора задавать вопросы. И, надеюсь, получать ответы.       Криг всё ещё возился с обломками, не поднимая головы. И в этой его позе было что-то такое, что заставляло забыть о недавней драке. Что-то почти человеческое. И от этого становилось не легче, а наоборот — тяжелее. Потому что зло, когда оно плачет над сломанной игрушкой, перестаёт быть просто злом. Оно становится трагедией. А с трагедиями иметь дело всегда сложнее.       — Криг, — Персей шагнул вперёд, оставляя Хорнет за спиной. Голос его, охрипший от крика и дыма, звучал ровно, без прежней насмешки. — Что твои люди делали в порту Элпис? Криг не поднял головы. Пальцы в тяжёлых перчатках продолжали перебирать обломки, бесцельно и бессмысленно. Струна, порванная, звякнула и затихла.       — А ты не догадываешься, Персейчик? — голос гиганта, лишённый прежнего рыка, звучал глухо, почти устало. — Дела делали. Деньги зарабатывали. А ты… ты всегда лезешь не в своё дело.       — Контейнер. Биоматериал из Вайфэя, — Персей не отступал. — Кому вы его передали? Криг замер. На секунду — на одну, долгую секунду — показалось, что он сейчас рассмеётся. Или ударит. Но он не сделал ни того, ни другого. Только медленно поднял голову, и в разбитом окуляре противогаза блеснул его глаз — красный, налитый кровью, но странно спокойный.       — А тебе не всё равно, детектив? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Всё равно ведь своих не вернёшь.       Хорнет сделала шаг вперёд, но Персей остановил её жестом.       — Мне не всё равно, — сказал он, глядя прямо в этот единственный, видимый глаз. — Я хочу знать, кто за этим стоит. И ты мне скажешь.       — Или что? — Криг усмехнулся, и в усмешке его слышалась горечь. — Убьёшь меня? Сдашь своим? Я уже мёртв, Персейчик. Давно. Ещё тогда, когда надел эту маску.       Он погладил обломки гитары, и в этом жесте было что-то почти нежное.       — Люди, которым я передал груз, не те, с кем можно шутить. И не те, на кого можно охотиться в одиночку. Если ты такой умный, догадайся сам. А я… я лучше помолчу. Ради своей шкуры.       Он замолчал. Толпа уже почти рассеялась, только редкие фигуры бродили в темноте, подбирая раненых. Фосфорные краски всё ещё светились, но тускло, угасая. И в этом полусумраке, среди обломков и остывающего пепла, их разговор казался последним актом долгого, бессмысленного спектакля.       — Розкелифер? — тихо, почти шёпотом спросил Персей, и название города повисло в воздухе, как запах озона перед грозой.       Криг не поднял головы. Его пальцы, всё ещё перебиравшие обломки гитары, на секунду замерли. Только один глаз, видимый в разбитом окуляре, скользнул в сторону детектива — и сразу вернулся к обломкам.       — Ты сам всё знаешь, Персей, — ответил гигант, и в голосе его не было ни вызова, ни злобы. Только усталость, глубокая, как этот подземный тоннель. — Зачем спрашиваешь?       Персей медленно выдохнул, чувствуя, как в груди разливается тяжёлая, но от того не менее острая уверенность. Розкелифер — место богатейших исследователей, чьи корни уходили в недра старого Эриду. Они строили лаборатории. Они финансировали экспедиции в каверны. И они же — он был в этом уверен — стояли за биоматериалом из Вайфэя. Вопрос был только в том: зачем?       — Спасибо, Криг, — сказал Персей, и в голосе его не было благодарности. Только констатация факта.       — Скажи спасибо, что я жив остался после встречи с твоим зверем, — Криг кивнул в сторону Ликаона, который застыл неподвижно, как статуя, готовый в любой момент снова броситься в бой. — А теперь валите. Пока я не передумал и не достал электро-гитару.       Персей выпрямившись, кивнул Хорнет — коротко, едва заметно, но для неё этого было достаточно. Всё получилось. Криг назвал город. Розкелифер. Теперь у них была ниточка, ведущая из этого безумного подземелья наверх, в мир больших денег и ещё больших тайн.       — Уходим, — сказал он, и голос его звучал тихо, но твёрдо.       Они двинулись к эскалатору, оставляя за спиной поверженного гиганта и остатки его светящегося королевства. Ликаон, прикрывая отход, шёл сзади, его белая шерсть всё ещё дымилась от напряжения. Эллен, бесшумно перебирая ногами по бетону, замыкала шествие, копьё она теперь несла опущенным вниз, как посох. Хорнет, прижимая к груди сумку, старалась не отставать, хотя ноги гудели от усталости, а в голове всё ещё пульсировал отголосок тяжёлого баса.       Наверху, у выхода из метро, их встретил холодный ночной воздух. Персей глубоко вдохнул, прогоняя из лёгких запах фосфора и пота. Небо над головой было чистым, звёзды — яркими, и этот контраст с подземным адом казался почти издевательским.       Персей повернулся к старому другу, чувствуя, как напряжение последних часов понемногу отпускает.       — Ликаон. Спасибо.       Тирен-волк, до этого стоявший неподвижно, как скала, склонил голову в глубоком, почтительном поклоне — сначала перед Персеем, затем перед Хорнет. В свете редких фонарей его белая шерсть отливала серебром, а когти на руках тускло поблёскивали.       — Как вы узнали, что мы здесь? — спросила Хорнет, поправляя съехавшую сумку.       Ликаон выпрямился, и его красные глаза, внимательные и спокойные, переводились с неё на Персея.       — Вас увидела Эллен у порта, — сказал он, кивнув в сторону девушки-тирен-акулы, которая стояла чуть поодаль, и листала новости в интерноте. — После того, как вы уехали, мы проследили за вами. Честно, — он сделал паузу, и в его голосе прорезалась усталость, — я не хочу разбираться, что вы там делали. Лишь попрошу: не мешайте агентству «Виктория».       Персей и Хорнет переглянулись. В глазах Хорнет — недоумение и лёгкая обида. В глазах Персея — понимание.       — Не будем, — ответил он коротко. — Но если мы найдём что-то, что касается «Виктории»… ты узнаешь первым.       Ликаон кивнул, и на его морде, скрытой шерстью, мелькнуло подобие улыбки.       — Договорились. А теперь вам лучше уехать. Здесь скоро будут городские службы — разбираться с этим… — он обвёл рукой станцию, из выходов которой всё ещё сочился слабый фосфорный свет, — бедламом.       — Понял, — Персей открыл дверь машины, пропуская Хорнет вперёд. — Удачи, Ликаон.       — И вам, господин Майзенхауэр. Берегите себя.       — Розкелифер, — повторила Хорнет, когда они уселись в машину. В её голосе звучала не просто констатация факта, а тревожное предчувствие, — Это серьёзно.       — Знаю, — Персей завёл двигатель и взглянул на неё. В холодном свете приборной панели её лицо казалось бледным, осунувшимся после всех драк, но глаза горели тем самым азартом, который он так ценил. — Поэтому завтра же начнём копать. А сегодня — отдыхать. Мы это заслужили.       Он нажал на газ, и машина, взревев мотором, рванула в ночь. Станция «Гармония» осталась позади — её фосфорное свечение угасало в зеркалах, как последний акт кошмарного сна. Спящий город проплывал за окнами мрачными громадами домов, и в этой темноте каждый фонарь казался одиноким свидетелем их маленькой победы.       У них был город. Розкелифер. Это могло оказаться ключом ко всему — или дверью в ещё больший ад. Но выбора не оставалось. Только ехать вперёд, а вместе с этим — новый, ещё более опасный день. Продолжение следует...