II Глава. Маленькая трещина.

На четвёртом курсе Хогвартс начинал напоминать не школу, а кипящий котёл: гормоны, сплетни, тайные поцелуи в углах библиотеки и дуэли взглядов, столь острые, что воздух в коридорах казался наэлектризованным. Хогвартс гудел, как улей, и даже стены, казалось, слушали. А за окнами шёл дождь. Серый, ленивый, он капал по каменным подоконникам, будто кто-то наверху скучающе постукивал пальцами. Эйлин Поттер держалась особняком. Не потому что хотела — просто не умела иначе. Но даже она чувствовала: внутри что-то начало трескаться. Тихо, будто фарфоровая чашка на полке, которую никто не трогал годами. Только она слышала этот хруст. — Ты смотришь, — заметил Блейз, лениво откинувшись на перила лестницы в вестибюле. Голос его был ленивым, почти ленточным, как завиток дыма. Эйлин подняла на него глаза, чуть щурясь от света из высоких витражей. — Нет, — отрезала. — Ладно, не опять. Ты всегда смотришь. Он улыбнулся так, будто играл в игру, правила которой знал только он. Где-то у противоположной стены Джордж Уизли жестикулировал перед небольшой толпой — полупританцовывая, словно рассказывал очередную байку о том, как в очередной раз довёл Снейпа до бровей, изогнутых в форму молнии. Эйлин отвернулась. — Просто раздражает. Всегда мельтешит в поле зрения. — Может, это судьба, Поттер? — с деланным интересом бросил Блейз. — Её не существует, Забини. Слева от них Тео Нотт, полулежа на подоконнике, крутил палочку между пальцами, глядя на дождь. Он молчал, но Эйлин знала: он слышал каждое слово. — Конечно, — протянул Блейз, скрывая усмешку. — Просто интересно, кого именно. Фред или Джордж? — Разницы нет. Оба кричат, как павлины в брачный период. — Звучит так, будто ты слушала внимательно. — Звучит так, будто ты хочешь от меня в глаз, Блейз. Он рассмеялся. Настояще, негромко. У Эйлин была язвительность клинка. Иногда — последняя грань, что удерживала её от падения. Иногда — щит, за которым она пряталась даже от себя. Вопрос «зачем она вообще следит за Джорджем» оставался без ответа. Это могла быть привычка. Или страх. А может, он просто был живым — таким, каким она себя уже не ощущала. Они столкнулись в коридоре после занятий. Потолочные лампы мерцали от сырости, коридор пах мокрым камнем. — Ого. Осторожнее, Поттер, — Джордж успел схватить её за плечо. Её волосы чуть задели его щеку. — Мгм, — коротко ответила Эйлин, вырываясь. — Мерлина ради, скажи хоть «спасибо», — его голос звучал беззлобно, но с уколом. — Может, ты хочешь, чтобы я тебе ещё и руку пожала? — она остановилась и развернулась на каблуках. Движение было точным, как у кошки, поджидающей момент. — А может, ты просто хочешь, чтобы тебя кто-то наконец заметил? Тишина. На секунду. Длинную. Треск внутри. Она отвернулась первой. Вечером в подземельях было холоднее обычного. Каменные стены словно впитывали в себя каждый звук. Дождь над Хогвартсом всё ещё лил, как будто мир забыл закрыть кран. Эйлин сидела, поджав ноги на кресле, царапая что-то в блокноте. Почерк был неровный, вдавленный в бумагу. Как будто строчки хотели прорваться наружу. Тео сидел на соседнем диване. Читал, рассеянно. Иногда смотрел на неё через книгу. — Всё окей? — спросил он, почти лениво. Без нажима. Она молча захлопнула блокнот, как дверцу. — Знаешь, что мне в тебе нравится? — он говорил легко, как будто размышлял вслух. — Ты такая… — Если скажешь «глубокая», я переверну твой стул, — пробормотала она, не глядя. — Хотел сказать — «непредсказуемая». Ты как зеркало. Только кривое. В нём каждый видит что-то своё. А ты — нет. Ты вообще себя не видишь. — Спасибо за вечер философии, Нотт, — буркнула она, вставая. «Ты ведь знаешь, почему они тебя не боятся. Потому что ты — не угроза. Ты фон. Слово в чужом предложении.» «Гарри — легенда. А ты — сноска.» Поднимаясь по лестнице в спальню, Эйлин слушала, как её шаги отдаются в пустоте. Она вошла в комнату. Свет был тёплый, мягкий. Кто-то уже задернул шторы. Девичья спальня пахла лавандой, сухими страницами книг и мятным чаем. Дверь она закрыла тихо. Не хлопнула. Просто — щёлк. И, не раздеваясь, села на кровать. Пальцы нащупали висок. Там, под кожей, пульсировал знакомый сигнал. Словно кто-то стучал изнутри: Ты здесь? Она не ответила. Навязчивые мысли приходили не ночью — слишком предсказуемо. Они подкрадывались в шуме. Например, на обеде, когда Гермиона объясняла Рону, почему Джоан Арк была сожжена не за магию, а за ересь. «Ты ведь знаешь, почему они улыбаются тебе фальшиво.» «Ты — плохо собранный пазл. Рано или поздно кто-то поймёт, что деталь чужая.» Она жевала хлеб, не поднимая глаз от тарелки. Не слушала. Притворялась, что не слушает. Слова звучали не её голосом. Будто бы снаружи. Но знала — они были внутри. Под утро подземелья начинали дышать по-другому. Влага стягивалась на стенах, как испарина на лбу перед рвотой, а воздух казался таким густым, что его можно было резать ножом. В спальне Эйлин стояла тишина, прерывистая только дыханием девчонок, давно нырнувших в сны, которые, как и положено, имели глупое, безопасное содержание. Эйлин лежала на спине, глядя в потолок. Занавески не задернула. Не потому что хотела света — просто не было смысла. Пальцы раз за разом сжимали край покрывала, как будто в этом ритме было хоть что-то постоянное. Висок всё ещё отдавал гулом. И эта дрянь в голове не отпускала. Будто кто-то отстукивал:  «Девочка, ты сломана. Просто все молчат.» Утром всё пахло сыростью и недосказанностью. Ученики, будто стая ворон, растекались по коридорам — кто на зелья, кто на трансфигурацию, а кто просто болтался без толку, надеясь, что день сам собой развалится на куски. Эйлин сидела на лестнице у одного из боковых проходов, грея ладони о чашку с чем-то, что можно было назвать кофе только если потерять вкус. На стене слева — крошечное окно, в нём — размазанный, дождливый мир. — У тебя лицо, будто ты кому-то череп проломила, — лениво сказал Блейз, появляясь рядом. Он не спрашивал «можно?». Просто сел. Рядом. Так, как сидят те, кто не чувствует нужды в объяснениях. Запах его мантии отдавал сандалом и чем-то тёплым, почти обволакивающим, но Эйлин не двигалась. Она не терпела, когда к ней подходили слишком близко. Но он был уже здесь. И это раздражало меньше, чем могло бы. — Я просто думаю, кого следующим, — отозвалась она, отпивая. Жидкость обжигала, и это было хорошо. Хоть что-то. — Начни с Гойла. Мир не заметит. Блейз провёл пальцем по стене — медленно, рассеянно. Он никогда не смотрел прямо. Всегда — мимо. Словно у него была своя версия этого мира, где всё происходило с задержкой. — Ты же знаешь, он тупой, но не заслуживает смерти, — пробормотала она. — Это мы ещё посмотрим. Тео Нотт прислонился к стене напротив, как будто его там ожидали. В руке — сигарета, которой, конечно, не было. Он не курил — просто держал, как отмазку. От пафоса, от разговора, от людей. — А ты чего здесь? — бросила Эйлин, уставившись на него так, будто хотела проделать взглядом дырку в лбу. — Тут тише, чем в кабинете с гриффиндорцами. Там вечно кто-то кричит, как будто им заново объяснили, что мир несправедлив. Заебали. — А тут — мы, — фыркнула она. — Не лучше, но ты хотя бы молчишь. Они зависли в этой тишине, как в старом фото: серо, не в фокусе, и никто не улыбается. Эйлин на секунду прикрыла глаза. «Ты — ошибка. Ты случайно выжившая. Перепутанная душа.» Она вцепилась пальцами в чашку, будто могла выжать из неё хоть что-то ещё. Её злило то, как мозг начинал накручиваться сам, будто запускаемая шарманка: ты не нужна, ты тень, ты Поттер-но-не-Поттер. — Слушай, — сказала она, не открывая глаз. — А если я реально кого-нибудь ёбну… Ты мне дашь алиби? — Смотря кого, — ответил Блейз. — Только не меня, — добавил Тео, убирая сигарету в карман. — Хотя… — Милота, — хмыкнула Эйлин. — Настоящая группа поддержки. — Мы просто ждем, когда ты сорвёшься, — Блейз криво усмехнулся. — Даже ставки поставили. Я на Рождество ставлю. — Я — на экзамены, — вкинул Тео. — Перед ЗОТИ. Кто-то точно получит учебником в рожу. — И что победитель получит? — Кофе. Настоящий. Не этот помойный отвар из учительской столовой. — Тогда уж кровь жертвы в бокале. С эстетикой. — Кровь — банально, — отмахнулся Блейз. — Вот пепел — другое дело. Они затихли. Потом засмеялись. Не громко. Не весело. Просто — как выдох. День потёк, как кисель, густой и мутный. Зелья прошли, как в бреду. Эйлин чуть не выронила мензурку, когда в голове неожиданно щёлкнуло что-то острое и знакомое: звук капающей воды в спальне, которой не было. Или был. Когда она вышла в коридор, Блейз и Тео ждали. Без слов. Без знаков. Они просто знали, что она выйдет не через главную дверь, а через боковой проход у статуи мёртвой русалки. — Ты слышала, как Снейп сегодня Грейнджер прижал? — спросил Блейз, не глядя. — Больше слушала, как Гермиона подавилась собственным праведным гневом, — буркнула Эйлин. — Хрипела, как кот после ванны. Тео усмехнулся. Потом вдруг замолчал, будто что-то уловил. Эйлин остановилась. Резко. Как собака, что унюхала беду. — Чего? — спросила. Он чуть прищурился. — Ты иногда... по-другому смотришь. Как будто решаешь: убить или пожалеть. Она посмотрела на него так, что воздух в коридоре стал холоднее. — Так вот, Нотт. Если однажды решу — ты узнаешь первым. Потому что я тебя не пожалею. Он кивнул. И улыбнулся. Еле-еле. — Вот теперь ты снова ты. Уже скучал. И вечером, в тишине спальни, когда за окном снова лил этот бесконечный, чёртов дождь, она лежала, прислушиваясь к себе. Как к радио с помехами. И где-то между тишиной и шумом, между мыслями и пустотой, звучал знакомый внутренний голос: «Сорвись. Просто сорвись. Им всем давно пора понять, кто ты на самом деле.» Она повернулась на бок. Лицо утонуло в подушке. — Ещё не сегодня, — шепнула она в темноту. — Но, блядь, близко.