Дитя

      Эльна не спала: чувствовала неладное. Раннее утро, уже начало светать, а глаза она так и не сомкнула. Чутье ее никогда не обманывало: в дверь начали стучать — громко и тревожно.              — Прошу, госпожа! Помогите! — раздался плачущий женский голос.       Эльна так и открыла дверь — босой в ночной рубашке. Перед ней стояла женщина лет тридцати. Она в слезах упала к ногам Эльны.              — Помоги мне, госпожа! Сжалуйся над дитем моим! Дочку единственную не погуби!              — Тише ты! Всех в деревне разбудишь. Встань и поведай, зачем пришла?              Женщина, всхлипывая, встала с колен и вытерла слезы рукавом. Эльна взглянула на нее: поношенная одежда, волосы спрятаны в платок, а глаза красные, опухшие — видимо, долго плакала.              — Дочери моей… тринадцати еще не минуло… оступилась дитя…              Эльна потянулась к полке с отварами и замерла. Женщина, заикаясь, продолжила:              — Кровь не идет больше месяца… Переживаем, что скоро брюхо будет расти. Как быть, целительница? Поговаривают, ты такие проблемы решаешь… Избавь от греха ребенка, умоляю! Опозорят же несчастную!              — Избавить от греха — да в новый пасть, — Эльна налила снадобье в деревянную кружку и смешала с теплой водой. — Выпей валерианого отвара. Легче станет.              Женщина дрожащими руками взяла кружку и выпила все до последней капли.              — Дочку свою… почему не привела?       — Боится она. И срамится, — прошептала мать, глядя в пол. — Но я все расскажу, как есть. Господский сын одурманил ее, звал жениться, на сеновал заманил... А там уже надругался… Обманул мою дуреху… Как быть, госпожа? Коли батюшка узнает — прибьет ее! С позором из дома выгонит! А она ж дитя ещё — тонка, как былка, ест понемногу, да весь день в хлопотах. Как я её одну-то пущу по миру?..              Эльна молча выслушала и слегка покачала головой.       — Тяжелым будет ее выбор… Не каждому по силе решиться на такое… Но без воли её — не стану. Сама пусть придёт, с ясным разумом, без страха. Пускай отоспится, накорми ее хорошенько да приведи ко мне. Не ночью — днем. Времени терять нельзя.              — Ритуал будете проводить? — шепотом с легким испугом спросила женщина.              — Ни обрядов, ни тайн темных у меня нет. Не ведьма я, — тихо сказала Эльна. — Травами напою да руку приложу, что делать надобно — покажу. И все же знай, что хоть и не колдовство, но жертвовать придется. Предупреди о боли тяжкой, что ждать ее будет. Не всякая душа эту боль вынесет. Если она решится, я помогу. Но обманом в хижину не затащишь — я с насилием не дружу.              Женщина горестно вздохнула, поблагодарила Эльну и убежала, пообещав вернуться после обеда.              Так и случилось: она пришла не одна, а с дочерью. Та — худенькая, словно травинка, с заплетёнными косами до пояса и тонкими, как прутья, ручонками. Взгляд её не поднимался с земли, шаг — несмел, будто боялась собственной тени.              Эльна стояла у порога, молча разглядывая девчушку, и сердце ее екнуло, когда та наконец робко подняла взор.              — Пусть войдет, — сказала Эльна, пропуская ее внутрь. — Но одна.              Матушка растерянно посмотрела на дочь, потом на Эльну, но спорить не решилась. Кивнув дочери, она отступила и закрыла за ними дверь.       — Садись, — Эльна показала на скамью. — Воды хочешь?       — Нет, спасибо… — дрожащим голосом ответила девочка.              — Отчего напугана? Меня боишься?       — Не боюсь, госпожа. Но поговаривают… Вы — ведьма… темными силами владеете…              — Поговаривают, — кивнула Эльна спокойно, усаживаясь напротив. — Люди любят шептаться о том, чего не разумеют.              Она взглянула на девочку пристально, но без злобы.              — А ты сама как думаешь? Ведьма я — али нет?              — Я… не знаю. Но у вас глаза добрые. А ведьмы добрых дел не делают.              Эльна вздохнула и замолчала на миг. Взяла за руку девочку, обратила внимание на то, какой сухой и шершавой от постоянной работы была ладонь, и продолжила:              — Я не буду спрашивать, что случилось. Коль захочешь — сама расскажешь.              Девочка кивнула. На ее глазах выступили слезы.       — Но решать только тебе. Не твоей матушке. Хочешь — помогу. Не хочешь — уйдешь, и слова не скажу.              Губы девочки задрожали; она спрятала лицо в руках и тихо заплакала.              Эльна ее не тронула и не торопила — лишь ждала, когда она сама захочет заговорить. За окнами слышалось пение птиц и громкое кваканье лягушек; в очаге потрескивал огонь, а в котелке кипел свежий отвар, распространяя травяной запах по всей хижине.              Наконец девочка подняла голову и еле слышным голосом произнесла:              — Я боюсь… Мне так страшно… Это такой ужасный грех…              Эльна чуть наклонилась вперед и так же тихо ей ответила:              — Обман — грех. Сила, взятая без спросу, — грех. А ты не виновна. Ты, дитя, согрешить еще не успела — у тебя силой отняли право выбора.              — И все же я убиваю…              — Не ты, а я, — с печалью в голосе сказала Эльна. — Коли легче станет, я возьму этот грех на себя.              Девочка судорожно вздохнула. Эльна сжала ее ладонь — с нежностью и материнской заботой.              — Рано тебе еще иметь детей. Сначала надо вырасти, силы обрести, разуму набраться… А уж потом самой решать, кого в этот мир приводить.              — Я хочу забыть про это… Хочу, чтобы все исчезло… Сможете?              — Забыть — не забудешь, — сочувствующе произнесла Эльна. — Но избавить от бремени могу. Ступай, отдышись да матушку успокой. А потом вернись ко мне.              Как только за девочкой затворилась дверь, Эльна приступила к работе. Под потолком, среди засушенных трав, она нашла пижму, полынь, шалфей и щепоть мяты; на столе уже были разложены головки ромашки. «Добавлю и ее, — подумала Эльна. — Боль смягчит да жар отгонит».              Она не сразу взялась за ступку — поколебалась немного. Нутро противилось делать лекарство — хотя то скорее было отравой, нежели лечением. Мучения, через которые пройдёт девочка, нельзя назвать целительством. Эльна хотела бы перекреститься, но не могла просить милости у Бога: ее руки измельчали травы для страшного деяния, а губы шептали слова — успокаивающие, но не святые.              — Прости меня, дитя, — тихо говорила Эльна, растирая в руках сухие листья. — Был бы иной путь — я бы указала. Но в этом мире не все тропы ведут к свету.              К кипящему в очаге отвару она добавила измельченные травы и аккуратно размешала. Пары клубами поднялись из котелка, густые, с пряным горьковатым запахом. Эльна вдохнула и отложила деревянную ложку, прикрыв котелок крышкой. Подошла к полке, взяла чистую глиняную кружку и льняные ткани, положила все на стол и села, сложив руки на коленях. А затем ждала: когда вернется девочка, когда настоится отвар, когда наступит роковой час, меняющий чужие судьбы…              Послышались шаги, после открылась дверь. Девочка стояла в проеме: бледная, но полная решимости.              — Я готова, госпожа.              — Вижу, — ответила Эльна. — Матушку зови и проходи. Сейчас налью отвара.              Эльна налила в кружку снадобье, процедила его через холщовый плат, чтобы осадок не жёг горло, и подала девочке. Та взяла кружку обеими руками — аккуратно, как будто держала не питьё, а свечу на ветру, и выпила, слегка морщась от горького вкуса.              — Пей до дна, не останавливайся, — говорила Эльна. — Горько, но делу поможет. А после ложись. Мы с матушкой рядом будем.              Девочка отложила кружку, сняла лишнюю одежду и осталась в одной рубахе. Эльна постелила льняные ткани на кровати, и девочка, слегка подрагивая, легла на них.              — Рубаху повыше, дитя, — сказала Эльна. — Чтоб не запачкаться. Я укрою сверху одеялом — так не замерзнешь.              — Что теперь, госпожа? — взволнованно спросила матушка, сев рядом на стул.              — Ждать, — кратко ответила Эльна.              Время шло медленно, тягуче, рождая напряжение в комнате. Девочка смогла уснуть: Эльна добавила в снадобье отвар валерианы для успокоения, хоть и знала, что долго его польза не продлится: надвигался тяжелый час, страшный и мучительный, от ужаса которого вставали волосы дыбом, а от предстоящих криков у Эльны уже разболелась голова — не к добру это. Вовсе не к добру.              Спросил бы ее кто-нибудь, как часто к ней приходили несчастные с подобными, как у девочки, просьбами, она бы не ответила. Не смогла бы выдать грешные тайны своих посетительниц. Но каждую из них она помнила и никогда не забывала.              Девочка начала постанывать во сне и ворочаться: юное лицо сморщилось, а тело сжалось в судорогах. Эльна резко встала со скамьи и сказала испугавшейся матери:              — Началось.              Матушка лишь крепче сжала руку девочки и перекрестила — ее и себя.              — Будь здесь. Я пойду за водой.              Эльна накинула на себя плащ — собирался дождь, — сунула ноги в потрепанные башмаки и взяла ведро. Не оборачиваясь, покинула хижину.       Дверь скрипнула, открывая вид на болото. Эльна быстро шагала сквозь заросшего камыша, наступая в лужи. Затем свернула направо, где начинался лес; внутри него в узкой ложбине, недалеко за кустами, протекал ручей — с чистой и холодной водой, которую Эльна использовала для питья. Набрав полное ведро, она поспешила обратно. Моросило, поднялся сильный ветер, ветви стегали по лицу, а ткань плаща тяжело билась о ноги. Вода в ведре плескалась и холодила руку, но Эльна не останавливалась.              Наконец она добралась до хижины. Эльна толкнула плечом приоткрытую дверь и вошла внутрь: тепло от горящего очага обдало лицо, запахи душистых трав обняли, будто грея после холодного моросящего дождя.              Девочка больше не спала. Она стонала, прижимая колени к животу. Мать стояла над ней и безустанно молилась.              — Выпей воды, — сказала Эльна и налила воду из ведра в кружку. — Я буду тебе постоянно давать ее пить.              — Госпожа, неужто так и должно быть больно? — прошептала матушка.              — Предупреждала ведь. Дальше только больнее. Но остановиться теперь нельзя. Надо терпеть.              Девочка, стиснув зубы, молча кивнула. Мать тихо всхлипнула и села обратно на стул, продолжая молиться.              Эльна взяла тряпочку и смочила ее в прохладной воде; села рядом на корточки и нежно провела ею по бледным щекам и лбу девочки.              — Держись, дитя, — говорила Эльна. — Долго будет болеть. Но я буду рядом.              Девочка от боли зажмурилась. Эльна еще раз приложила тряпку ко лбу и, опустив взгляд, прошептала:              — Прости, Господи… За то, что нельзя иначе.              Чем дольше шло время, тем больше девочка ворочалась и стонала. Солнце уже садилось; первые лучи заката, не скрытого тучами, мягко осветили потное лицо мученицы. Мать ласково перебирала ее длинные распущенные волосы.              — Все будет хорошо… все будет хорошо… — бормотала себе под нос матушка.              Эльна молча заваривала вторую порцию отвара. Капли дождя громко ударяли по крыше. Незаметно стоны девочки перешли в тихие крики.              — Говори со мной, дитя, — просила матушка дрожащим от слез голосом.              — Не заставляй, — строго отрезала Эльна. — Лучше молчи. Она слышит, когда ты боишься.              Эльна подошла с чашей настоя, капнула пару капель в рот девочки, придерживая ей голову:              — Терпи. Оно должно выйти…              Боль приходила волнами — с каждым разом сильнее и беспощаднее. Девочка кричала, выгибалась дугой, пока ее ноги судорожно сжимались. На простынях образовалась лужа крови. Матушка испуганно сглотнула.              — Она теряет много крови?..              — Пока терпимо. Я рядом — не отойду, — ответила Эльна. — Помоги мне простыни поменять.              Матушка уложила дочь на бок, и Эльна быстрыми движениями убрала простынь, сменив на чистую. Окровавленные ткани она тщательно осмотрела.       — Сгустков нет. Только кровь.              — Что это значит?..              — Значит, что долго будем ждать.              В хижине стоял запах отваров, пота и крови. Он смешался с вечерним воздухом, когда Эльна отворила ставни. Из-за туч потемнело раньше обычного. Прохладный ветер подул в дом, охлаждая горячие щеки девочки.              Эльна зажгла свечи, а затем снова вручила ей ложку с отваром.              — Выпей, дитя, — просила она. — Чтоб не лихорадило.              Девочка с полуоткрытыми глазами не видела ее. Мама помогла приподнять ее голову, и та слабо поддалась к Эльне.              — Госпожа… я умираю… — шептала она в бреду.              — Не умираешь, — громко ответила Эльна. — Ты света еще не видела. Рано тебе помирать.              Она поднесла ложку к губам, и девочка, почти неосознанно, проглотила горькую жидкость.              Она снова забилась в боли, и из горла вырвался крик — протяжный, отчаянный, наполненный страданиями. Девочка прижала к себе колени, рукой схватилась за запястье матери и издала громкий стон. Матушка закрыла глаза и тихо зарыдала. Эльна шептала:              — Господь… Пусть она выстоит… Пусть она живет…              Сверкнула молния. Через мгновение послышалась гроза. Дождь полил с новой силой, яростнее, заглушая крики из хижины. Эльна подавала девочке воду и капли отваров, смывала с ее лица пот, подкладывала больше тканей под рубаху.              Девочка металась, громче кричала, пытаясь из себя изгнать то, что приносило мучения. Матушка плакала, спрятав лицо в ладонях.              — Я не могу на это смотреть, не могу…              — Надо, — говорила Эльна, заплетая девочке косички, чтобы волосы не липли к коже. — Ей нужна твоя любовь сейчас.              Ветер выл, как зверь, а вместе с ним выла душа девочки. Ее скрутило; она легла на бок, и её стошнило. Эльна убрала рвоту грязными тканями, подложила пустое ведро и вытерла платком лицо девочки.              — Терпи, малютка. Недолго осталось.              У нее не было сил, чтобы ответить. Сил не было и у матери; ее губы сами продолжали шептать мольбы, а рука слабо держала руку дочери.              Тело девочки вздрагивало, мышцы живота сжимались в новых волнах муки. Кровь уже шла тёмная, густая. Эльна взглянула под ее рубаху — и поняла: скоро.              Она подложила новый слой тряпья, а матери дала чашу с настоем зверобоя и мелиссы.              — Выпей, — тихо сказала Эльна. — Чтобы рука твоя не дрожала, а сердце не разорвалось от страха. Ты должна быть с нами, с ясной головой.              Матушка взяла чашу и медленно отпила. Горький вкус обжег язык, но тепло разлилось по груди. Она благодарно кивнула и снова отвернулась к дочери.              А Эльна стояла у очага и, глядя в пляшущие языки пламени, повторяла про себя:              «Живи… Пусть живёт…»              Эльна не знала, сколько прошло времени — часов у нее быть не могло, а за окном — тьма да ливень. Только треск огня и редкие стоны за спиной напоминали, что ночь все еще длится. Эльна устало опустила руки на стол, чувствуя, как ломит в спине и саднит в висках. Спать не хотелось. Она лишь молча сидела, уткнувшись взглядом в огонь очага.              Поздно ночью, не дождавшись рассвета, девочка выгнулась в последний раз в судорогах и издала громкий пронзительный крик. А затем упала без сознания.              — Умерла! Умерла голубка!.. — заверещала мама.              — Не говори чушь, — разозлилась Эльна и, оттолкнув мать, положила ладонь на шею девочки. — Жива она. Просто спит.              Эльна вытащила из нее простыни в последний раз. Ткани, кровать и пол — все было в крови. На простынях виднелись последние сгустки. Эльна быстро убрала их, чтобы матушка не разглядела.              — Что дальше, госпожа? Что же дальше? — молвила она.              — Пожить у меня должна. Дня два-три, пока в себя не придет. Батюшке вашему скажешь, что хворь настигла — заразная, подходить нельзя. У целительницы за болотом теперь живет.              Матушка кивала часто, будто в полудреме, уставшая и ослабшая после долгой ночи. В глазах появилось облегчение.              — Спасибо тебе… за все… — прошептала она.              Эльна не ответила сразу — она достала из сундука свежее белье и еще одно одеяло.              — Утро скоро. Оно унесет с собой все муки, и да наступит тишина. Забудьте, что было. Пускай все останется позади. Теперь переложим дите на чистое, а затем ложись рядом и отдохни. За хозяйством я сама погляжу.              Матушка так и сделала: помогла поменять белье, взяла одеяло и легла с краю, прижав дочь к груди.              Эльна собрала все грязные ткани в кучу, взяла в руки и вышла из хижины. Выбросила на крыльцо, чтобы вечером сжечь, села рядышком и глубоко вздохнула.       Дождь давно перестал идти. Слышалось пение птиц, все также квакали лягушки да жужжали слепни над травой. Воздух был сырой, но чистый: пахло мокрой землей и золой. Где-то в лесу перекликались кукушки.       Эльна провела ладонью по лицу, прислонилась к косяку и сомкнула веки. Первые лучи солнца приятно грели кожу.              Наконец-то светало.