13 год: Dead Touch

Не обручен ты с музою моей, И часто снисходителен твои суд, Когда тебе поэты наших дней Красноречиво посвящают труд. Твой ум изящен, как твои черты, Гораздо тоньше всех моих похвал. И поневоле строчек ищешь ты Новее тех, что я тебе писал. Я уступить соперникам готов. Но после риторических потуг Яснее станет правда этих слов, Что пишет просто говорящий друг. Бескровным краска яркая нужна, Твоя же кровь и без того красна. — Сонета 82.

17 апреля, 1917.

Шинобу поправляет сумку на плече, удивляясь тому, что в коридоре совершенно нет людей. Никто ещё не заехал ей в лицо локтем или не истоптал к чертям новую обувь (она всё равно увалит её через несколько недель). Шинобу ниже чем 95% ребят в школе, и если бы не несколько парней поменьше, некоторые индивиды относились бы к ней совершенно по-другому. Сегодня ей всего лишь нужно было отдать выполненную домашнюю работу, которую она написала вчера за весь месяц. Шинобу немного откладывает на потом, но какая разница, если результат один и тот же? Учителя не будет волновать, если она немного задержит свою работу. Через три дня конец первого семестра, а после будут каникулы, на которых Шинобу сможет работать ещё больше. Канаэ пойдет отдавать завтра, потому что она учится на три класса старше и выполняет совершенно другие задания. Скорее всего, такие же скучные и недалёкие. «Повесть о прекрасной Отикубо», которую Шинобу должна читать и проходить в 12 ЛЕТ, очень хорошо показывает их школьную программу. Или ещё хуже – «Ваш покорный слуга кот», роман, который сейчас проходит Канаэ. Ладно, ей всего лишь нужно было отдать работы, а не получать докторскую степень. Ей даже лучше, если задания будут лёгкими и на них не придётся тратить много времени. Громкие крики со двора привлекли её внимание. С трудом открыв старое окно и чуть не отломав ему ручку, Шинобу просунула голову и принялась выглядывать причину такого шума. Под сводами школы не меньше нескольких дюжин человек собрались в круг. Что было в центре, догадаться нетрудно, но всё ещё ничего не видно. «Если кто-то из хулиганов не рассчитает силы и забьёт другого до смерти? Или толкнёт, и тот упадёт головой на тяжёлый предмет?» Шинобу, недолго думая, быстрым шагом направилась к лестнице, ведущей на первый этаж. Выскочив на улицу, она раздвинула руками трёх-четырёх ребят, возможно, даже не одноклассников, и поняла, что дерущиеся – не какие-то парни с младших классов, а взрослый сторож и, чёрт возьми, Дзюбей Акира. Шинобу с минуту смотрела на происходящее с открытым ртом, но уже в следующий момент выхватила свой ремень из брюк истребителя, в костюме которого она, разумеется, пришла в школу, из-за чего на неё странно поглядывали абсолютно все (она сняла пиджак, на котором было написано «Истребитель», так что на ней осталась белая рубашка и брюки, похожие на школьную форму), и подошла к двум мужчинам. Сторожа она схватила за руки сзади и опрокинула на землю, в тот же момент завязывая ему руки ремнём. Если бы он ожидал этого, то у неё могло бы и не получиться. – Офигеть! – сказал какой-то голос из толпы. –Ну даёт! –Бей его! Шинобу не обращала на них внимания, её взгляд был прикован к телу, лежавшему на земле. –Так, ты должен объясниться, – Шинобу стала на одно колено, обращаясь к Дзюбею. – Мы не виделись больше нескольких лет, и теперь ты просто... –ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИЗОШЛО?! – К ним в круг ворвался очень злобный мужчина. Это был лысеющий и очень упитанный директор школы. – Это ты сделала?! Да?! –Нет, это была не я, – раздражённо ответила Шинобу. –А кто тогда связал моего сторожа? На это ей было нечего ответить. Директор не стал выслушивать их оправдания, а дал вполне себе приемлемое наказание – отсидка после уроков. Было очень странно видеть в своём классе своего бывшего наставника, который почти не отвечал на её письма. Выглядел Дзюбей херово: синяки под глазами и убитый взгляд, с порванной одеждой. – Ваше наказание, – сказала старая женщина, которая работала здесь учителем математики. Она положила на парту Шинобу около десяти листов бумаги. – Напиши извинения столько раз, сколько здесь поместится. Шинобу ненавидела монотонную работу вроде этой, где не было вероятности, что ты добавишь чуть больше яда, чем нужно по пропорции, и тебе оторвёт руки. Взяв в руки карандаш, она стала медленно выводить аккуратные иероглифы. – Ну и? Что ты здесь делаешь? – спросила она, даже не поворачиваясь в сторону бывшего наставника. Дзюбей неловко поджал челюсть. Он также не отвлекался от своей работы. Его почерк был лучше, чем у неё. – Сторож принял меня за другого. – За другого? – Он подумал, я здесь чтобы украсть ребенка, – ответил Дзюбей. – Очевидно же, что это так. – Очевидно, вы бы не стали показываться на людях так открыто. – И светить лицом лишний раз. – Это не говоря уже про ваш костюм, который не указывает на... – Разговорчики! – поругала их надзирательница. Шинобу усмехнулась тихому комментарию Дзюбея: «Затыкать меня тут ещё будут», – и вернулась к выведению символов на листах. Спустя целый час работы она наконец-то смогла отложить карандаш в сторону и размять пальцы. Наказание заняло у нее намного больше времени, чем она ожидала. Дзюбей закончил примерно в то же время, потягиваясь на стуле. Закончив работу, они вышли из класса. – Теперь вы поговорите со мной? – спросила Шинобу. – Думаю, я должен. – «Думаете, вы должны», – передразнила его Шинобу. – Не считайте, что я не заметила, как вы избегаете меня. – Я не избегаю тебя, – объяснил Дзюбей. – А чего тогда не показываетесь на людях? Я даже смогла уговорить Гемёя, – Шинобу закашлялась, – то есть господина Химеджиму, чтобы он хоть иногда отмечал с нами праздники. А вы даже на письма не отвечаете. – Отвечаю! – возмутился Дзюбей. – Одно слово – не ответ! – С каких это пор?! – Агх, – Шинобу прижала руки к переносице, чувствуя себя необычайно старой. – Вы не можете говорить всерьёз. Они прошли до конца улицы, где Дзюбей купил им несколько порций разноцветных данго. Шинобу благодарно откусила одну треть часть. – Я просто чувствую себя... неправильно, – наконец-то сказал Дзюбей и тут же отвернулся от нее, словно это чем-то поможет. – Что это значит? Что в этом может быть «неправильного»? Шинобу тут же вспомнила одного грустного парня с голубыми глазами, который очень любил выражаться неправильно и непонятно. Она уже наловчилась подбирать правильные интерпретации его слов и подходящие варианты ответов, чтобы Гию не перестал разговаривать с ней навсегда, а смог ответить, как у него дела. Это был прогресс. Но Дзюбей, как ни глянь, был другим человеком. В прямом смысле. Он не Томиока Гию, а взрослый мужчина со своими схемами в голове, и угадывать, что он имеет в виду, по той же схеме, что и у Гию, нельзя. – Мои ученики погибли на финальном отборе. Все. Даже просыпаясь утром, я думаю о том, какое право я на это имею? Я просто не знаю, что с этим делать. Я вспоминаю про Такуми, про Кадзуки... – Кадзуки говорил про вас, – вдруг сказала Шинобу и пожалела об этом. – Говорил? – Кадзуки сказал, что вы перестали уделять ему внимание, а начали полностью концентрироваться на мне. Жаловался. Дзюбей отвернулся от нее. – Может быть, так и было. Я часто проводил для него отдельные тренировки, чтобы научить лучше, чем других. – Почему вы это делали? – Я не знаю. Просто... – Дзюбей втянул воздух в лёгкие. – Просто смотрел на него и делал то, что приходило в голову. Брал на футбольные матчи, покупал сладости. Он был одним из единственных моих учеников, у кого погибли оба родителя, так что хотел подарить ему хоть немного счастья. – Тогда это объясняет его обиду на меня. – Кадзуки был обижен на весь мир, не только на тебя. – Мне от этого не лучше. Шинобу вспоминает, как она стоит под деревом, под которым умирает Такуми. Ее руки в его крови, ведь она пыталась помочь ему справиться с ранениями, а после выходит Кадзуки. Он тоже окрававлен. Он кричит, ругается, плачет и злится, а после берет ее за края хаори и толкает со всей силы в кровавую реку. Шинобу очень повезло, что ее принесло течением в сторону семьи Убуяшики, что они не заметили, кого вытащили. А Кадзуки не захотел спасаться, а она не хотела его спасать. Он был действительно мерзким человеком. Ужасным. – Почему он был таким? – спрашивает Шинобу, облизывая палочку данго. – Каждый из нас по-разному справляется со своими проблемами и горечью. Кто-то пытается помогать другим, кто-то закрывается в себе, кто-то не может держать весь гнев внутри, потому начинает выливать его на людей вокруг. – Почему Кадзуки хотел стать Истребителем? – Он мечтал убивать. А кого, ему было уже не важно, – Дзюбей пожал плечами. – Вы уверены в этом? – Это то, что сказал мне сам Кадзуки. Шинобу покачала головой.

***

20 июля 1917 года. Канаэ торопливым шагом направлялась в кабинет своего классного руководителя. Она только закончила свою работу, которую нужно было сдать больше двух недель назад. Она почти никогда не забывала выполнять домашние задания, поэтому честно переживала на счёт этой. Было некрасиво заставлять учителя так долго ждать! Она пронеслась мимо кабинета музыки, откуда услышала звуки игры на фортепиано. Такие красивые и аккуратные, что она остановилась. Прислушавшись, Канаэ тут же дёрнула ручку двери и вошла в кабинет. Шинобу сидела на стуле и отыгрывала ноты на клавишах, почти не глядя в листок. Музыка была быстрая и хаотичная, такая, словно шла просто у нее из сердца. Шинобу играла и играла, набирая высоту громкости и отбивая пальцы в кровь. Она выглядела поистине прекрасно в этот момент. Канаэ подошла к ней и положила руку на плечо. Шинобу остановилась, закончив всё низким аккордом D. – Дзюбей ушел. Канаэ вздрогнула. Шинобу выглядела разбитой, но при этом собранной. Будто чашку, которую бросили со всей силы в стену, а после перевязали веревкой. – Ушел? – Да, – сказала Шинобу. – Он сказал, что не может справиться со всем грузом навалившихся на него проблем. Старых проблем. Кровавый финальный отбор. Канаэ внимательно слушала. Ее полностью охватило беспокойство за младшую сестру. Она не может. Не знает, что ей сказать. Тишина между ними тяжёлая, вязкая, как зыбучие пески, в которые их затягивает еще больше, когда они пытаются ей сопротивляться. Канаэ так долго пыталась вытащить Шинобу с ее мрачной стороны, что уже не знает, как жить иначе. Ты не тонешь в зыбучем песке – он тебя душит. Разница есть, и Канаэ не может понять, что хуже. – Он сказал мне, что будет пытаться справляться сам. Что ему не нужна помощь. Что я могу не волноваться. Вчера утром мне пришла записка от него о том, что он собирается вернуться на службу, а сегодня утром мне сообщили о его гибели. Вторая Высшая Луна. Вторая. Какой ужас. Канаэ чувствует себя плохим человеком из-за того, что слова Шинобу о Дзюбее разбивают сердце ей. Разница в их возрасте небольшая, всего какие-то три года. Но пока Шинобу ещё не родилась, Канаэ уже прожила эти три года. У нее была фора в три года. Она старшая сестра и обязана защищать младшую. Так происходит в сказках, в кинофильмах, повсюду. Но вот, независимо от того, живёт Шинобу с ней или нет, Канаэ не может защитить её от неприятностей и потерь. Сначала это были их родители, после этот ужасный финальный отбор, несколько приятелей-Истребителей, с которыми Шинобу хорошо общалась. Канаэ не может даже представить себе потерять кого-то ещё. – Дзюбей говорил, что люди по-разному справляются со своими проблемами, но Дзюбей сам не справился. – Не все мы можем это сделать, – говорит она. – Дзюбей хотел искупить свою вину за то, что привёл к гибели такое количество детей. Он вернулся на службу и погиб там. Я не могу понять, сделал ли он это специально? Шинобу поднимает на нее глаза, но в них нет слез. Только боль и сожаление. – Мне нужно было просто поговорить с ним подольше. И все было бы хорошо. – А если бы не было? – спрашивает Канаэ. Шинобу не отвечает. – Я могу сделать что-то для тебя? Шинобу слабо улыбается. – Ты уже делаешь достаточно. Канаэ осмотрела себя с ног до головы, прокрутила в голове их последние диалоги и подняла брови. – Но я ничего не делаю. – Ты здесь, – это всё, что сказала ей Шинобу. – Конечно, – ответила Канаэ. Канаэ всегда принимала всё, что происходило близко к сердцу. И как бы Шинобу это не отрицала, она делала тоже самое. Канаэ всегда поражалась тому, какой разной может быть её сестра. Как она сначал выглядит как настоящий демон, но уже через минуту с беспокойством на лице лечит раненых Истребителей, и снова спустя минуту с милой улыбкой на лице говорит, что если они снимут бинты, то она оторвёт им голову. Эти перемены смешили Канаэ в лучшие дни, и заставляли улыбаться в худшие. – Я всегда буду с тобой.