«Для неё»

Ты молча впускаешь его. Он тоже не спешит разговаривать. В его взгляде лишь усталость. Опускается на диван, будто весь мир обрушился ему на плечи, и закрывает глаза. Ты включаешь «Шрека» — универсальное средство от боли, проверенное временем. Уходишь на кухню, а затем ставишь перед ним ведро клубничного мороженого и аккуратно подсовываешь ему нарисованную на коленке карикатуру: он гонится за членами жюри Евровидения с метлой в руках. Он впервые за день улыбается. Честно, по-настоящему. Потом бросает на тебя взгляд и тихо говорит: — Ты вообще странная. — А ты только сейчас это заметил? — отвечаешь ты, не глядя, и ложкой зачерпываешь мороженое. Он берет ложку, медленно, как будто каждое движение — через силу, и пробует мороженое. — Холодное. — В этом и смысл, — кидаешь ты, устраиваясь рядом. — Чтобы помнить, что мир не только боль и позор, но и мороженое. — Глубоко, — он фыркает. — Почти как мои треки. — Почти, — улыбаешься ты, — только у меня подписчиков меньше. — Пока. — он смотрит на тебя в упор. — Хочешь — будет больше. Вы замолкаете. На экране осёл уже начал петь, а ты замечаешь, как у Йоста дрожат пальцы. Он крепко сжимает ложку — будто не мороженое ест, а держится за что-то, чтобы не рухнуть. — Хочешь поговорить? — тихо спрашиваешь ты. Он качает головой. — Я боюсь, что если начну — не смогу остановиться. — Тогда можешь молчать. Просто… побудь. Я рядом. Он смотрит на тебя, долго. В его взгляде — утомленная благодарность и то самое, о чем он говорил в ту ночь: быть настоящим. Ты не задаешь лишних вопросов. Просто сидишь рядом. Рядом с уставшим, опустошенным, но по-прежнему живым Йостом, которого теперь знаешь чуть лучше, чем остальные. Проходит минута, может две — только мерный хруст мороженого и бормотание осла из телевизора. Потом — тишина. Йост кладет ложку на стол, вытирает рот рукавом и вдруг тихо говорит: — Они думают, что я чудовище. Ты поворачиваешься к нему. Он не смотрит в глаза, уставился в пол. — Я просто оттолкнул камеру. Я не ударил ее. Даже слова не сказал в ответ. Просто… ушел. Он на секунду прикрывает лицо ладонью. — Но этого хватило. Хватило, чтобы выкинуть всё к черту. Годы работы. Песню, которую я писал месяцами. Команду. Людей, которые верили. Всё. Ты молчишь, не прерывая. Он продолжает — глухо, но выговаривает. — Мне казалось, что я держусь. Что я умею. А потом она полезла с этой камерой… про родителей… я… — он осекается. — Я просто хотел, чтобы всё остановилось. Йост резко встает, делает шаг по комнате, как будто от слов стало душно. — Все говорят: «Ты должен был промолчать». Но когда тебе лезут в душу грязными руками… ты не можешь. Не можешь. Он разворачивается к тебе. — Ты ведь… ты тоже сейчас думаешь, что я псих? — Нет. — ты поднимаешь на него взгляд. — Я думаю, что ты человек. И тебе было больно. Йост застывает. Грудь его поднимается в нервном дыхании. Он сглатывает, будто что-то застряло в горле, и тихо, почти не разжимая губ, говорит: — Я не просто так мечтал об этом. Он делает шаг ближе, но останавливается. — Когда мне было десять, папа уже болел. Мы смотрели Евровидение вместе, и я сказал, что однажды тоже выйду на эту сцену. А он… — голос дрожит, — он сказал: «Ты обязательно победишь. Я в это верю». Йост смотрит на тебя, и в глазах его — не просто боль. Там — Вина. Глубокая и въевшаяся. — А за неделю до его смерти… — он выдыхает через нос, — Я пообещал. Я пообещал ему, что сделаю это. Ради него. Ради нас. Он опускается обратно на диван, плечи опущены, как будто под грузом, который он носит с самого детства. — И вот. Я не просто проиграл. Меня выкинули. Из-за вспышки, которую я не сдержал. Я подвел его, Луна. Я не сдержал слово, которое дал у его кровати. Он прикрывает глаза ладонью, как будто пытается не дать слезам пролиться. Ты тихо, почти неслышно, говоришь: — Ты не подвёл. Он качает головой.  — Я даже не дал себе шанса дойти до финала. — Ты дошёл. До сцены. До людей. До миллионов. Папа бы гордился. Йост поднимает глаза. Медленно. Осторожно. — Думаешь? — Знаю. — ты касаешься его руки. — И я тоже горжусь. Он не отвечает. Только опускает голову тебе на плечо и долго-долго сидит так, в этой тишине, в которой наконец можно дышать.

***

Он не выходит из квартиры почти неделю. Телефон выключен. Шторы задернуты. Музыка выключена. Он не мог ее слышать. Йост сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. Молчал. Иногда — плакал. Иногда — просто лежал. Он перечитал тысячу комментариев. Прослушал тысячу голосов в голове. Все они кричали, что он разочарование. Что он подвел. Что он больше не должен возвращаться. Он вспоминал отца.  И ту самую ночь — последние часы в больнице. Как пообещал, что когда-нибудь поднимется на сцену Евровидения и победит. «Я горжусь тобой заранее» — сказал тогда отец. А теперь? Что теперь?

***

Ты не звонишь — ты приходишь. Без предупреждений.  Входишь в квартиру, где пахнет пылью и отчаянием. Ставишь сумку. Разуваешься. Включаешь чайник.  И молча садишься рядом. Просто рядом. Он не говорит. Ты тоже. Потом — лёгкий толчок плечом. — Давай встанем. Пять минут. Просто встанем. Он моргает, с трудом смотрит на тебя. — Не хочу. — Даже если не хочешь. Особенно — если не хочешь. Сначала — душ. Потом — ты моешь посуду, он смотрит. Затем — вы выходите из дома, ночью, чтобы никто не узнал, не снимал. Просто пройтись до круглосуточного супермаркета. За мороженым. Вы сидите на лавке, он ест пломбир. Ты спрашиваешь: — Когда ты в последний раз слушал музыку, не свою? Он не помнит. Ты вставляешь один наушник в его ухо. Песня простая, светлая. Не про боль. Не про сцену. Про жизнь. Он вдруг чувствует, как задыхается. А потом — впервые за все это время — вдыхает по настоящему.

***

Ты вытаскиваешь его шаг за шагом. Пишешь ему план дня. Кладешь под дверь рисунки с идиотскими надписями вроде «Творец в отпуске. Возвращение великого Йоста скоро». Ставишь будильник, чтобы он поел. Иногда он молчит. Иногда смеется. Иногда просто держит тебя за руку, и этого достаточно.

***

Он начал писать не ради сцены, ради себя. По началу это были клочки мыслей. Не музыка. Просто строки, как дневник:  «Сегодня она заставила меня съесть брокколи. Обманом. Под видом шоколада. Мразь.» Ты смеешься, когда находишь такие записки. Он снова берет гитару в руки. Пальцы путаются. Он матерится. Потом смеется. Потом… замирает. Мелодия медленно рождается под его руками. Непринужденная. Теплая. Как ты. — Это тебе, — бросает он небрежно. Но глаза прячут слишком многое. Ты искала зарядку. Нашла блокнот с дракончиком на обложке. Ты не хотела читать. Но одна строчка выглянула с открытого листа: «Твоя тишина лечит меня громче, чем моя музыка» Ты переворачиваешь страницы. «Она слушала, даже когда я врал» «Слишком добрая, чтобы бросить» «В её голосе я впервые захотел остаться» Ты захлопываешь тетрадь. Слёзы. Но не от боли. От нежности. Он входит. Замолкает, видит тебя с этим блокнотом. — Прости. — За что? — За то, что ты — лучше этих слов.

***

Он не стремится его выпускать. Просто пишет. Но менеджер находит записи. Слушает. Молча. Через день: — Это гениально. Это — настоящее. Это — то, чего от тебя никто не ожидал. Он выпускает альбом без обложки, без клипов, без рекламы. Только название: «Для неё». Он не объясняет, кто «она». Это и не нужно. 

***

Групповой чат парней: «Ты реально выпустил альбом с названием "Для неё"?» «Чувак, ты всё-таки влюбился» «А пари?» «Где жаркие фотки? Где отчеты с фронта? Он потерян…» «Йост, ты проиграл. Признайся хотя бы самому себе» «Да пошли вы к чёрту» — пишет Йост и выходит из группы. «Он вышел… офигеть» «Реально обиделся» «Ну так он влюбился по уши» «Раз он не собирается рассказывать ей, может, мы это сделаем?» «Ты с ума сошёл?» «Нет, серьёзно. Девчонка в полном неведении. Думает, что он её просто выбрал — а это была чёртова ИГРА» «Но они теперь… ну, типа вместе? Альбом, фотки» «Тем более. Чем дальше, тем хуже будет. Когда она узнает сама, будет хуже, чем если сейчас» «Дайте подумать…»