Десятый день

Расследование все так же ведётся. Ни дня не проходит без выпитых шести кружка горького кофе за одно утро, без грязного склада посуды на кухне, бардака в комнате. Жизнь пошла вверх тормашками. На работе случился коллапс. Из-за массовых заболеваний печатать статьи некому. Безусловно, Дипперу звонили и доставали вопросами каждое утро и вечер. Сначала вопросы были вежливыми: «Мистер Пайнс, когда Вы вернётесь к работе?» Но позже они перешли до крайних жестокостей, угроз и манипуляций. С каждым утром Диппер разочаровывался в этом мире, себе и во всех. Во всех, кроме той, что была рядом с ним. Даже когда Пайнс убивался по ночам, пытаясь придумать разумный план, строя теории(всегда терпел поражение), она была рядом с ним. После очередного надоедливого звонка она придет, приобнимет за плечи и уткнется носом в шею, позволяя парню вдыхать аромат её шампуня. И это всегда работало. Всегда успокаивало, давало надежду на то, что Мэйбл жива, что они заживут, как прежде. — Они вам ответили? По ту сторону трубки послышался ответ «да» после которого следовал рассказ о том, как, приехав в очередной раз к большому дому, они увидели заходящего внутрь человека, однако, не успев связать и двух слов, мужчина резко скрылся. Но это дало им понять, что хозяин дома вернулся. Поток мыслей Пайнса остановился, когда он услышал: — у Вас есть около трёх минут на сборы, в пол второго, если хотите продолжить расследование вместе с нами, Вы обязаны быть на улице, адрес которой Вам сейчас пришлют. На месте будут наша бригада. И звонок был сброшен, после чего на телефон Диппера пришло уведомление с нужным адресом. Он нахмурился, но удары сердца участились в надежде. Кинув взгляд на стопку листовок с объявлением о пропаже Мэйбл Пайнс, он закрыл глаза, устало потирая веки. Сколько бы раз он не печатал и не клеил их, количество постоянно уменьшается, а листовки сдирают. «убили её коллег по работе. Похитили её. Как мне знать, что она не мертва, и все поиски не впустую?.. Она даже ничего не сделала. Я же знаю её» — голову окутали воспоминания о беззаботном детстве, о проведенных за чашкой чая и игрой в карты выходные, которые брат и сестра, несмотря на свою работу, уделяли друг другу. «— может в этом замешано руководство больницы?.» — Пайнс глянул на настенные часы и ужаснулся. «— я опаздываю!» — воскликнул и рванул с места, захватывая рюкзак и ключи. Как только раздался хлопок двери, то спустя пару минут послышался лёгкий топот. — блять! — воскликнул некто, ударившись ногой о ножку стола. Человек, одетый в чёрное с ног до головы, лёгкими шагами подошёл к стопке листовок. Взял в руки несколько штук. Скомкал и засунул в карман. — Пайнс всё ещё не теряет надежды. Как мило, — хмыкнул. Запустил руку в блондинистые волосы под капюшоном. Слишком длинные волосы, слишком шелковистые. И после каждой пропажи Диппер винит себя. Винит, что сходит с ума. А на деле элегантные женские руки, что каждый день поглаживали парня по голове, крадут листовки и сжигают их. А на деле прекрасные ручки делают все, чтобы они не нашли ее.

***

— ценим Ваше быстрое прибытие, мистер Пайнс, — серьезно проговорил полицейский, пожимая руку. — Вам спасибо. Полицейская бригада стояла около высокого забора черного дома. Джон подошёл к двери, с силой надавив на кнопку. Раздался гудок — он понял, что трубку взяли. Посмотрел в камеру рядом со звоночком. — полиция. Откройте двери, — и достал из кармана удостоверение, продержав несколько секунд, после чего, услышав очередной гудок, а после щелчок, убрал. Дверь открылась. — идемте, — позвал он их. Диппер, предвкушая длинные разговоры, побежал вслед за всеми полицейскими. Дойдя до двери в дом, она скрипуче открылась, и оттуда показался человек. Полуседой, горбатый. А испуг вместе с усталостью плескались огнем в глазах. — вы кто? Зачем пришли? Отвечайте! Пайнс не сильно удивился. Понял, что у собеседника проблемы с головой. Мысленно посочувствовав, он не стал ничего отвечать, ожидая ответа «напарников». Работники переглянулись. — повторюсь, полиция. Нам нужны показания с камер двадцать третьего декабря за целый день. Мужчина застыл, смотря в одну точку, а потом дернулся, закряхтел: — что вы сказали? Повторите, — Джон еле слышно вздохнул, но, хотел было еще раз ответить, старичок его перебил, почесав ухо: — аа.. точно. Да, пройдёмте, — он пригласил их в глубь дома. Дом удивил своей ухоженностью и утонченностью. Несмотря на состояние жильца, помещение оставалось блистательно чистым и аккуратным. Высокие потолки, фарфоровые статуэтки, большие зеркала. Стук обуви отдавался эхом в длинном коридоре, стены которого обвешаны картинами. Когда люди дошли до двери с надписью «кабинет», то старичок дёрнул за ручку, открывая проход в свой личный рай. Вместе с огромного размера картинами, кисточками, запасом красок, стоял стол, на котором покоился компьютер. — Вот. Сейчас, секунду, — и начал рыться. Диппер остановился у одной из картин, неспешно оглядывая ее: темный лес, старый домик с прогнившим досками и мохом, тучи и кудрявая девочка, стоящая посередине. В моменте вспомнилась его кудрявая сестрёнка, но, стряхнув головой, на рисунке красовалась рыжая, а не брюнетка. — Двадцать чет.. третье? Вот, внучки. Один из сотрудников тут же подошёл и начал перелистывать запись в поисках нужного кадра. Так как примерное время они знали, труда ничего не составило. Как только Мэйсон увидел сестру, сердце пропустило сразу несколько ударов. Вот она — идущая после работы с телефоном в руках, разговаривающая с ним. Если бы он забрал ее на домой, все было бы хорошо.. Он сжал руки в кулаки и сморгнул подступающие слезы, посчитав не мужественным выплескивать эмоции перед важными людьми. — Погляди сюда, — обратился он к одному из напарников, — быстрее, отправляй в отдел, пусть пробивают по номеру машины. Он перемотал на то же время запись с другой камеры. Машина направлялась в одном направлении. — Это ведь конец города, да? Не мала вероятность, что похититель повез не в соседний заброшенный посёлок. У нас уже было дело там.. лет двадцать назад. Этот человек мог посчитать, что местность всеми забыта, если и ноги человеческой там не бывает после тех зверских случаев с каннибализмом, — предположил Джон. — Зацепок у нас более нет, что мы имеем? — Значит, едем туда.

***

Билл пока что не заявлялся. Это дало Мэйбл время все обдумать, а тем было много.. В груди заселились неприятное чувство, как червяк, мигрирующий и оставляющий личинки. Что-то было точно неправильно. Её мысли, её действия, эмоции, их выражение.. но что конкретно, понять у нее не получилось. Комнатку, в которой она находится уже много суток, можно было бы по-хорошему приукрасить. Интерес преодолел, и она, с болью поднявшись, подошла к столу, у которого в прошлый раз хоть ничего интересного и не видела, но странное чувство, что она что-то упускает не пропадало. ... — К нам в отделение перевели новенького. С параноидной шизофренией. Буйный, одного санитара уже по стенке размазать хотел, — без особого энтузиазма молвил врач. — Время идёт, а люди умирают, но только не физически.. — Опять ты за свою веру в людей. В первый свой день в психиатрической больнице Билл вел себя гадко. Наводил шум, брыкался, на вопросы не отвечал. Лица санитаров не выражали никаких эмоций, разве что в некоторых можно было увидеть огонек раздражения. И это раздражение позже выливалось в муки для Сайфера. Каждый день он готовил план побега, потому что на выход из этого ада он и не рассчитывал — поднимать на уши за него всю больницу было некому, платить тоже. А таких как он в психиатрической больнице ненавидят. Поэтому и держат. Держат, пичкая таблетками, запихивая их в горло, пока сам пациент смиряется с неизбежным в смирительной рубашке. Однажды пришла молодая медсестра — лет двадцать пять. Пыталась разговаривать с ним спокойно, не повышая тона. А потом слегла в соседнее отделение. Он ненавидел их всех. Ненавидел за то, что заперли его, что держат, словно собаку. Ненавидел, что отобрали свободу. Ненавидит, что обвиняют в смерти собственной сестры. Это ведь неправда, но как доказать обратное!? Подумаешь, напал на одного из врачей, совершенно не связанного с ее пересадкой печени. Подумаешь, просто оставил инвалидом. Просто сходил с ума. Его болезнь начала развиваться ещё давно — когда мать сгорела на его глазах. На. Его. Глазах. Под крики обездвиженный сестры. Пироника рыдала, молила, падала, принимала, успокаивала самого Билла, как и себя в том, что никто из них не виноват в ее смерти. Но ей стало не по себе, когда через год ушел и отец. И опять Сайфер был рядом. С подрагивающей вниз улыбкой, сумасшедшими глазами и ножом в руках. Тогда она упала в обморок, случайно ударившись головой и забыв об этом. Сам же Билл метался. Считал, что правильно сделал, они заслужили. Но при каждом упоминании родителей по спине пробегали мурашки, заползая под кожу и выгрызая всея что есть. Параноидная шизофрения стала его советником, другом, второй частью.