Часть 7. ПЕРЕЗАГРУЗКА

ПРОЛОГ

      Поистине захватывающе смотреть на то, как нечто донельзя маленькое и незначительное вдруг в одночасье перестраивает все свое окружение. Приносит хаос, а порой и прогресс. Разрушает традиции и закономерности. Будоражит умы. Вдохновляет некоторых и разочаровывает большинство.       Для многих, в чей ум уже успели заложить жизненные стереотипы и заведомо ложные представления о том, что хорошо, а что плохо, что нормально, а что напротив — нормой не является, сложно понять всю важность всего незначительного в этом мире. Крах состоявшегося порядка для них — катастрофа. И очень жаль, что лишь один процент из таких людей способен понять, что тот порядок или, лучше сказать, распорядок,в котором они проводят свои жизни, является ничем иным как хаосом и полнейшим безумием! С осознанием этого и приходит та самая незначительность.

      День сменяет ночь, ночь — день. Растения тянутся к свету, а человек дышит воздухом. Все в этом мире сбалансировано и закономерно. Порой поистине невообразимо, сколь значительный дисбаланс может принести маленькая искорка в гигантском лесу.       Знаете, почему все жизненные процессы столь долговечны? Не потому, что они идеальны или хорошо слаженны, а потому, что шанс выпасть именно тем обстоятельствам, чтобы та самая искорка не упала на каплю росы на траве, не погасла в воздухе и в конечном итоге разгорелась — один на миллион!       И вот, в силу случайности, везения или невезения относительно каждого, незначительная искра уже перерождается в стихию, сметающую все на своем пути. Тьма отступает, рассеиваясь в зареве адского пламени. Растения больше не тянутся к свету, иссыхая и погибая от того, без чего ранее не могли расти. И наконец, человек, нашедший спасение в озере, охваченном теперь кольцом огня, падает в воду не в силах более дышать угарным газом, словно поглотившим весь кислород. Так оно и происходит… Победа незначительности над системой и правилами. ****       — Что было дальше, друг мой, прошу, продолжайте.       — Я падаю в воду…       — В воду? — переспросил доктор с озадаченным взглядом.       — Именно, — подтвердил я. — А затем голос. Звонкий женский голос… неприятный, но… в тоже время манящий.       — И что же он говорит вам… этот голос.       — Нам порой так сложно расставаться с иллюзиями, … — начал цитировать я. — Мы неустанно откладываем расставание с ними, пока они не становятся частью нашей жизни. Но настанет момент, когда тебе придется оборвать завесу фантазий… когда тебе придется убить… убить меня.       Воцарилась тишина. Доктор опустил руки на подлокотники и нахмурился. Я знал, о чем он думает. Сейчас он сложит пальцы в замок, уложит их на коленях и посмотрит на меня пристальным взглядом из-под своих очков-половинок.       Я сижу в этом гадском кресле психиатра и смотрю, как глаза пятидесяти летнего «мозгового червя» подрагивают от кипящих в его голове мыслительных процессов. Он не думает, как помочь мне. Старик думает лишь о том, что бы такого сказать очередному психу, дабы тот не слетел с катушек, пока он будет рыться в справочниках, ища подходящее «жизнеутоляющее».       Я называю типов, подобных ему, мозговыми червями потому, что они окончательно доедают и без того пострадавший разум всех, кто к ним приходит. Обрабатывают его, словно почву, убирая все лишнее до той поры, пока не останется только многофункциональный рудимент, способный лишь на то, чтобы поддерживать однообразное существование организма.       — Итак, Майк… , — начал доктор, сложив руки в замок на коленях, — скажи, как часто ты слышишь подобные монологи?       — Всегда, когда засыпаю.       — А именно…       — Часто, — нехотя отвечаю я.       — Судя по твоему состоянию, — лекторским тоном заговорил доктор, — с бессонницей, паранойей и систематическими проявлениями зрительных и слуховых галлюцинаций, на грани нервного срыва, спишь ты не чаще, чем несколько раз в неделю. Это, по-твоему, часто?       — Вы за мной из-под кровати наблюдаете, док? — огрызнулся я, приподнявшись в кресле и нервно настукивая пальцами по колену. — Если честно, я вообще не понимаю, что я здесь делаю. Со мной все в порядке.       — Твоя соседка по квартире направляет тебя сюда уже в пятый раз. В пятый! — повторил старик, тыча в меня ладонью с растопыренными пальцами. — Пора бы нам уже прийти к соглашению.       От этого заявления я рассмеялся, поднял указательный палец и укоризненно потряс им перед самым носом психотерапевта.       — Плохая уловка, — заключил я. — Я слишком хорошо знаю Хлою, чтобы поверить в то, что она может беспокоиться за кого-то. Вдобавок ко всему, четыре визита в это «милое» место я бы запомнил. Единственный, кто здесь лукавит, это вы, доктор.       Я продолжал улыбаться, довольный своей победой. Доктор, сохраняя присущую ему мрачность, поднялся со стула напротив меня, подошел к столу, сверился с записями в блокноте и начал неспешно перебирать пробирки, наполненные цветастыми пилюлями.       — Не удивительно, что ты ничего не помнишь, — заговорил он, спустя какое-то время, как раз, когда я уже начинал терять терпение. — Это стандартное проявление артероградной амнезии. К тому же ты совсем не знаешь свою соседку.       — О чем вы вообще? Амнезии?! — посуровевшим тоном вопрошал я.       — Перезагрузки! — поправил доктор, всплеснув руками. — Будем называть это перезагрузкой. Ты выразился так на одном из сеансов.       — Ох, отлично! Теперь-то мне все стало куда понятнее, спасибо!       — Спокойнее, Майк, — вздохнул старик, все так же судорожно копошась в своих записях и перебирая пузырьки, — просто твоя память сейчас подобна лифту. Стоит только ее загрузить, и она рухнет.       Выбрав нужную склянку, доктор берет из-за стола офисное кресло и, подкатив его к софе, садится напротив меня.       — Пойми, — говорит он, сверля меня жутким взглядом, — я бы продолжал сохранять твой диагноз в виде врачебной тайны, но… пятый сеанс! У меня уже попросту заканчиваются к тебе подходы.       Долгое время мы смотрели друг на друга неморгающим взглядом. Я так и не понял, зачем он внушал мне всю эту чушь, возможно, хотел, чтобы я поверил в неисправимую тяжесть своей — на деле абсолютно обычной — болезни, и принял выписанное мне жизнеутоляющее.       Но у меня не было желания попадаться на его удочку. Поэтому я улыбнулся, кивнул ему, поднимаясь с софы, взял с вешалки пальто и как можно скорее сбежал из злосчастного кабинета.       Холодный осенний ветер буквально обжигал мне лицо те несколько секунд, которые я пробыл на улице, пока усаживался в такси. Пухлый водитель спросил адрес и надавил на газ.       Я хлопнул себя по груди, удостоверившись, что написанные мной накануне вечером статьи по-прежнему лежат в нагрудном кармане, и обратил свой взор на таксиста. Из-под старой бежевой майки выглядывали жировые складки. «Должно быть не холодно под такой жировой защитой,» — подумал я, поднимая воротник своего пальто и поглубже зарываясь в него.       Проехав несколько улиц, я заметил, что он частенько разминает левую руку. Огромный кулак сжимался и разжимался, в то время как я представлял в его смертоносных тисках хрупкую шею своего босса. «Нет, — сказал я самому себе, — все же писать бесполезные статьи и подлизываться к начальнику куда лучше, чем жить с риском инфаркта, ожирением и рыхлой задницей в форме автомобильного кресла».       Колеса заскрипели у семиэтажного здания редакции: «TheNewshere». Я отдал водителю деньги с большими чаевыми — для человека, питающегося кофеем и не использующего бытовую технику, я достаточно много зарабатываю — и вышел из машины. Вновь обжигающий ветер и упоительное тепло с отвратным запахом десятка смешанных одеколонов.       Я ненавидел это место столь же сильно, сколь мой босс его обожал. А он заявлялся сюда с феноменально широкой улыбкой на поросячьей роже, выкрикивал приказы, поливал кофеем провинившихся сотрудников и хлопал по попкам всех трех своих секретарш. Вне всяких сомнений это место было для него раем.       Мой путь лежал как раз в его кабинет на седьмом этаже. Пришлось подниматься по лестнице. В лифте по обыкновению уже было четверо сотрудников, трое из которых девушки. Эти люди спрашивают, почему у меня до сих пор нет отношений и хороших друзей, а после обсуждают вечерние телепередачи и то, в каком из баров пиво лучше, даже не подозревая о том, что сами являются ответами на заданные мне вопросы.       Но есть и плюсы в том, что мои сослуживцы — безбожно глупые экстраверты. Первый — я вижусь с ними лишь на работе, куда я, к счастью, прихожу не так часто, а второй — я с легкостью могу оскорбить их так, чтобы они ничего не поняли. Как-то раз я сказал им: «Друзья мои, я бы с радостью стерилизовал вас, будь у меня такая возможность, но поступить так с аутсайдерами и почетными ячейками гниющего общества мне, к сожалению, не позволили бы». Услышав в ответ смех, я понял, что все мои попытки донести до их разума уровень их собственной глупости заведомо обречены на неудачу.       Пятый этаж. Я смотрю на людей, мечущихся по зданию, словно кучка испуганных таракашек, и все сильнее хочу лицезреть процедуру отбора персонала. Мой босс — Эдвард Гриффит — отбирает на должности особенно ничтожных и незначительных личностей. Он буквально из-под земли откапывает тех, кому некуда деваться: многодетных родителей, больных или просто мягкотелых слюнтяев — всех тех, кто не стал бы раздувать скандал из-за пролитого ему на голову капучино.       Я, хоть и считаю себя одним из таких «овощей», все же умудрился пропустить этот кастинг на роль самого убого и получил должность, что называется, за талант, право же, не совсем свой, но об этом позже.       Минуту спустя я уже стоял у двери кабинета с приколотой к ней серебристой табличкой, золотистые буквы которой гласили: «Гриффит». Я постучал и грубый мужской голос произнес:       — Войдите!       Это прозвучало скорее как приказ, нежели как приглашение, и мне это не понравилось, хоть в глубине души я и понимал, что все обязанности моего босса в том и состоят — отдавать приказы.       — Добрый день, — сказал я, входя в прокуренный кабинет.       Это было квадратное помещение, восемь на восемь метров, в большущих окнах которого был, пожалуй, лучший вид на город. Самым сложным было не поморщиться, входя сюда. Помнится, как-то раз Гриффит бросил дыроколом в одного парня за то, что тот скривил лицо от стоящей здесь невыносимой вони.       — А, это ты, Уолтерс, — сказал он с показным безразличием. — Отдавай мне быстрее свою писанину и проваливай, я очень занят.       Я подошел к столу, на котором в безумном вихре смешались канцелярские принадлежности, бумага, пивные пробки и десятки видов различных таблеток, вынул из кармана статьи и протянул их боссу. Его сморщенная и пожелтевшая рука сжалась на листах бумаги, сложенных несколько раз, и мне удалось рассмотреть ее поближе. «Вблизи она еще более отвратительная, — подумал я, разглядывая грязные неухоженные ногти и старую татуировку: «I’mbadboy» на среднем пальце.       — Ты помнишь, почему я взял тебя? — спросил Гриффит, разворачивая статьи. — Ты написал тогда всю правду о чертовом правительстве! Ты написал всю правду и тебя не убили! — он поднял на меня свои блеклые, словно затянутые сигаретным дымом глаза. — Ты понимаешь, к чему я веду?       Я заметил, как на его лысине отразилось заходящее солнце, и на секунду замешкался.       — Я хочу сказать… — продолжал он, зачитывая заголовок, — что ты изменился. Может, совместная жизнь с девушкой так на тебя повлияла, не знаю… Но я хочу сказать… Нам нужна правда! Пусть она будет неприятная или даже опасная — она нам нужна!       — То, что я пишу — чистая правда, — почти шепотом заверил я.       — «Апокалипсис — миф или реальность?», «Парад НЛО. Пришельцы трижды замечены над городом», «Пропажа трупов — восстание ходячих или глупая шутка».       Гриффит бросил статьи на стол и снова поднял на меня взгляд, на сей раз — гневный.       — Это жалкий бред сумасшедшего! — воскликнул он, брызжа слюной на документы, лежащие на столе. — Ни доли правды! Бред, чепуха и вымысел!       — Я общался с очевидцами…       — Психически больные очевидцы никого не волнуют. За последние несколько лет я все реже сталкиваюсь с хорошими идеями в твоей работе. Стоит называть вещи своими именами. Неужели ты хочешь сказать, что апокалипсис уже случился, и никто этого не заметил?       — Конечно! — с азартом воскликнул я. — Нельзя с точностью сказать, какие из человеческих идей — иллюзии, а какие — истина. Есть множество теорий… Одна, например, о том, что из-за воздействия упавшего астероида выжившая половина людей лишь впала в некое подобие комы. Мы живы… и в то же время — нет.       — Упаси меня господь от твоих теорий, Майк! — закричал Эдвард, размахивая руками. — Это все глупые людские страхи и догадки. Одни верят, что мы лишь большая ферма пришельцев, другие, что мы живем в матрице, третьи и вовсе поклоняются создателю в разных его формах и проявлениях. Тут и говорить ничего не надо. Если бы врачи тщательнее отслеживали психов, их статьи не лежали бы у меня на столе. Надеюсь, намек тебе ясен.       Меня вдруг затрясло. Не столько от злости, сколько от бессилия. Ноги начинали подкашиваться, и я не мог сделать шаг к стулу, потому что не был уверен, что осилю его.       В глазах уже начинало темнеть со всех сторон одновременно, точно финальный кадр в каком-нибудь фильме. Я видел лишь пухлое лицо начальника, внезапно приобретшее серебристый оттенок. Секунда за секундой картинка в моих глазах перестраивалась и вот уже передо мной робот, похожий более на скелет покрытый проводами и сталью. Светодиод над камерой в глазнице пульсировал голубым сиянием, словно бы сканируя меня.       Я поднял испуганный взгляд в надежде, что галлюцинация скоро отступит, и увидел в окне полуразрушенный город. Кругом были лишь серые покосившиеся конструкции и три огромных небоскреба. Величественно возвышающиеся, они были подобны стражам, касающимся головами алого неба.       Открываю глаза, подскакиваю и бьюсь головой обо что-то твердое. Кругом темнота, приглушенный рокот и отвратный запах чего-то давно протухшего.       — Проснулись, наконец, — произнес таксист басистым голосом.       — К сожалению, — сказал я, судорожно стараясь вспомнить то, как попал сюда и куда направляюсь. — Прикройте рот, прошу вас, и откройте окно, если хотите, чтобы я доехал живым… ну, туда, куда вы меня везете.       — Оно открыто, — буркнул водитель.       — А! Вот оно что. Мы всего лишь проезжали горящую помойку! Можете говорить тогда, ничего страшного.       — Мы почти приехали, — пояснил мужчина тоном обиженного ребенка.       — Да-да! — улыбнулся я. — Я уже вижу свой дом.       Я наклонился между передними сидениями, сияя от счастья. Ничто так не радовало меня, как возвращение домой.       — Вот здесь я и живу, — сказал я таксисту бодрым голосом. — Рядом с помойкой.       — Угу, — буркнул тот.       — А еще здесь рядом бездомных хоронят, — продолжал я. — На городском кладбище нет места тем, кто официально не живет в городе.       — Ясно.       — А у вас есть семья?       — Жена и ребенок, — ответил водитель, нервно постукивая пальцами по рулю.       — Замечательно! — обрадовался я. — Как раз напротив моего дома есть парк. Отличное место для прогулок с семьей, обязательно приезжайте. Месяц назад там, право же, случился неприятный случай… Какой-то парень утонул в трясине. Кто же мог знать, что кто-то покрыл все болота искусственным газоном… Но вы не переживайте, местные собаки все уже давно «разминировали».       Машина остановилась у десятиэтажного жилого дома. Вообще, жилым он являлся лишь по названию. Половина квартир здесь заброшена, а другая половина заселена неадекватными наркоманами и алкоголиками. В придачу к этому у дома были настолько огромные трещины, что птицы селились в них едва ли не стаями.       — Удивительно, — сказал я, вынимая из кармана деньги, — что вы согласились отвезти меня сюда… Раньше никто не решался. Наверное, это потому, что все ваши коллеги узнали о жестоком убийстве здесь одного из водителей.       Я отдал ему деньги и вышел на улицу. Мне доставляло удовольствие пугать людей несусветным импровизированным бредом, но вдобавок к получаемому мной удовольствию, я и человек, с которым вы познакомитесь через пару минут, даже научились на этом зарабатывать. Но, конечно, в этой глупой затее мне сопутствовал тот факт, что в таком месте как это, любая невообразимая история может оказаться истиной.       — Главное, не забудьте потушить фары! — крикнул я ему через открытое окно. — А то еще, не дай бог, прохожие вас заметят… Чего-чего, а добра вы точно от них не дождетесь!       Еще минуту я стоял у подъезда и наблюдал за тем, как медленно и с опаской уезжает машина. «Трудно, наверное, ехать без света, — подумал я, усмехнувшись».       Я живу в трехкомнатной квартире на десятом этаже с сожительницей. Многие теряют дар речи, когда узнают, что я — двадцатишестилетний нищий, с мешками под глазами больше самих глаз и растрепанными смоляными патлами, короче говоря, обыкновенный монстр, живу с симпатичной двадцатилетней девушкой, и она до сих пор от меня не сбежала. После они удивляются тому, что я так и не затащил ее в постель, раз уж мы живем с ней под одной крышей и ей, как они выражаются, «некуда деваться», но на все это я отвечаю лишь одно: «Вы ее не знаете».       Я быстро взбегаю по лестнице, которая, в буквальном смысле, является лотереей. И бегу все выше и выше, не останавливаясь. Суть этой игры проста. Ты открываешь дверь в подъезд и ждешь. Прислушиваешься, не болтают ли на одном из этажей наркоманы. Понимаешь, что все тихо и срываешься с места не хуже профессионального трейсера. Поднимаешься все выше и выше, молясь о том, чтобы Всевышний защитил тебя на четвертом этаже, где ошиваются бывшие заключенные, и поможет на восьмом, где постоянно гадят кошки и никогда не бывает света. Если ты добегаешь живым, не заляпав обувь испражнениями — ты выиграл, ну а если нет, то, как говорят верующие: «Бог лишь послал тебе очередное испытание».       Проворачиваю ключ в замке, открываю дверь и попадаю в тесный коридорчик. Обои здесь, впрочем, как и во всем доме, слегка потрепанные и кое-где уже давно отклеились, но в целом выглядят весьма сносно. Я сбрасываю обувь к общей куче в углу, закрываю дверь на ключ, задвигаю щеколду, следом еще одну и иду на кухню. «Не сегодня, друзья, не сегодня. Умру как-нибудь в другой раз, — вторю я самому себе, проделывая один и тот же алгоритм день ото дня».       — Привет, — с улыбкой поздоровалась Хлоя.       Она стояла у плиты, одетая в фартук поверх зеленого сарафана. Длинные волосы цвета молочного шоколада были собраны в пучок и прикрыты цветастой косынкой. Я так привык к этому ее образу, что не мог представить ее никак иначе. С тех самых пор, как мы стали жить вместе — уже два полных года, — я помню ее только в этой одежде. Хлоя стирает ее, пока меня нет, сушит и одевает снова. И делает она все это по той же причине, по которой и живет со мной — денег у нее так мало, что едва хватит лишь на один предмет из общепринятого набора для самоубийства: веревки и стулья в нашем городе стоят ужасно дорого.       — Привет, — сказал я, усаживаясь за стол.       К счастью для нее, мы однажды встретились в анонимном клубе «Открытое общество» для помощи людям с всевозможными расстройствами личности. Из ее истории я узнал, что у нее острая форма социофобии. Выучилась она с трудом, но работать не может и совсем не выходит на улицу. Я бы и не решился помочь ей, если бы не вспомнил о том, что не в силах самостоятельно убирать сантиметровый слой пыли, покрывающий все предметы в моем доме.       — Можешь пожить у меня, — предложил я, когда сеанс закончился, и все уже расходились. — Я днями напролет сижу в комнате, только и делаю, что пишу, слушаю панк-рок и уничтожаю залежавшиеся запасы виски, время от времени посещая туалет. Буду покупать еду и платить тебе несколько долларов в месяц за поддержание дома в некотором порядке, ты согласна?       Тогда она взглянула на меня и сказала то, после чего я понял, что никогда в жизни не пожалею о сделанном ей предложении:       — Бесплатная еда, дом и жизнь под девизом: «Два мизантропа против всего мира», да еще и за деньги?.. Как думаешь, кровать поместится у нас на кухне? Хотелось бы спать поближе к холодильнику.       От путешествий по унылой аллее моей сквозной памяти, меня отвлек глухой стук.       — Твой ужин, — улыбнулась Хлоя, поставив передо мной кружку горячего кофе. — А я поем, если ты не возражаешь?       — Конечно-конечно, — сказал я, рассеянно улыбнувшись в ответ.       Она задает мне этот вопрос каждый день вот уже два года подряд, и все это время я не перестаю удивляться ее постоянству и невероятной вежливости.       — Сегодня я снова возвращался на такси, — сказал я со злодейской ухмылкой. — Тоже, что и вчера.       — Он выключил фары?       Я взглянул на ее счастливое, сияющее лицо и невольно заулыбался. Она придумала эту игру в один особенно скучный вечер. Поначалу затея показалась мне весьма странной, но как откажешь человеку, замкнутому в бетонной коробке? Это было ее единственное, но самое любимое развлечение.       — Выключил, — ответил я, выдержав положенную интригующую паузу.       — Отлично! Ставлю пять баксов на то, что на вызов он не приедет. Ты ведь сможешь его найти?       — Конечно. Я согласен.       Я всегда вызывал машины из одной и той же кампании. Уходя на работу, я набирал номер, называл диспетчеру адрес и просил того самого водителя, который вечером минувшего дня уже приезжал в заданное место назначения, оправдывая свою прихоть профессионализмом сотрудника и удвоенными чаевыми.       Если водитель все же решался приехать, я платил ему обещанные тридцать пять долларов с удвоенными чаевыми, забирая по приезде домой свой выигрыш, но оставаясь в огромном минусе. Если мне вдруг доставался более трусливый таксист, я шел на работу пешком, опаздывал, но в конце дня заходил в офис этой кампании, оформлял кое-какие документы и забирал положенные мне пятьдесят долларов за оплошность водителя и мое потраченное время. Затем вновь брал такси, возвращался домой, отдавая Хлое ее выигрыш, и мы вместе оставались в плюсе.       — Думаю, когда-нибудь они добавят тебя в черный список.       — Обязательно, — согласился я. — Но до тех пор я успею вытрясти с них пару сотен. С их безумным желанием сохранить свой имидж неплохо было бы набирать работников с более крепкими нервами.       — Нам это только на руку. Как там… «человеки» поживают? — спросила она, накладывая себе овощного рагу.       — Все как всегда. Кстати, забавно, что ты их так называешь… ты ведь одна из них, не забывай это.       — К сожалению, — уточнила она. — Чувствую себя в этом мире просто ужасно. Как работа? Им по-прежнему интересно, когда мы поженимся?       — Безумно, — ответил я, ощущая упоительную бодрость. — «И все же кофе у нее получается лучше, чем в этом убогом кафе внизу. Одно из двух… либо у Хлои талант размешивать в кипятке кофейные зерна, либо я жалкий влюбленный идиот».       — Так может, на потеху толпе, все же сделаем это?       От неожиданности я глотнул так много кофе, что обжог всю полость рта и заколотил по столу. Кипяток выжигает горло… теперь он как будто бы в грудной клетке и вот, наконец, опустился в желудок.       — Ты хочешь, чтобы мы поженились? — усмехнулся я, вытирая проступившие от боли слезы. — Черт возьми, я был готов спорить, что ты скорее убила бы человека, чем решила выйти замуж. Вдобавок ко всему… ты же меня не любишь.       — Ничего удивительного, я никого не люблю. Но я хотя бы могу видеть тебя каждый день и не испытывать приступов рвоты.       — И все же зачем…       — От скуки, конечно, отчего же еще! — воскликнула она, разведя руки в стороны.       — Не может быть! — подхватил я, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться. — А я-то думал, что годами сидеть дома — безумно весело!       — Не поверишь, — сказала Хлоя, подняв на меня свои прекрасные изумрудные глазки, — но это, действительно, так. Тут… знаешь ли… есть и приключения, и опасности, и романтика…       — Неужели? — усмехнулся я.       — Да! Как-то раз… пока тебя не было, я убивала паука… Бегала за ним с ботинком по всему дому, пока не ударилась мизинцем о тумбу… Думала, что все потерянно, но кот его съел. Тут, видишь ли, было все: опасность, приключение и храбрый романтический поступок. Это тебе не твои занудные поездки на работу. Дом куда опаснее и интересней чем кажется…       — Очень убедительно, — сказал я, рассыпавшись негромким смехом. — Но я тебя слишком хорошо знаю. Наверняка, валяешься в постели целыми днями.       — А вот и нет! — воскликнула Хлоя с нотками ребячества в голосе.– Ты меня совсем не знаешь, — заверила она, опустошая тарелку, после чего поднялась и подошла к раковине. — Я человек простой… пусть с десятком талантов, великими амбициями и завышенной самооценкой… но простой. Тем не менее, даже я не уверена, что знаю себя.       — Кстати, об этом, — сказал я, поднявшись и встав рядом с Хлоей, — этот твой доктор, к которому ты меня отправила, говорил сегодня полнейший бред и, кажется, упомянул что-то похожее.       Услышав эти слова, Хлоя, как мне показалось, несколько изменилась в лице. Ее улыбка пропала, взгляд и движения стали более рассеянными.       — Ты взял таблетки? — спросила она, взглянув на меня.       — Да. Но… Ты слышала, что я сказал? Он чушь полнейшую нес… Про амнезию какую-то и… — я задумался, вспоминая слово, — перезагрузки.       — Майки, ты ведь и сам знаешь…       — Что? — вспыхнул я. — Что у меня есть проблемы? Да! Но несколько иные, нежели те, что он мне описал.       Я вынул из кармана пузырек, что отдал мне Френк, и начал крутить его в руке.       — У меня прекрасная память. Я отлично помню те два года, что мы живем вместе… Не понимаю, зачем мне это?       — Может для того, чтобы помочь тебе справиться с иллюзиями?       — Но кто из вас может доказать то, что ваше видение мира — реальность, а не взятые за норму, хорошо продуманные иллюзии?!       Я взглянул на Хлою и противоборство наших взглядов напомнило мне визит к психотерапевту. Однако спустя несколько долгих секунд, Хлоя отвернулась, убрала тарелку и вновь повернулась ко мне уже с каким-то игривым выражением на лице.       — Майки, — произнесла она, прислонившись к кухонной тумбе, справа от меня, — почему ты так всполошился, когда я заикнулась о свадьбе?       Я замялся. Оказалось, я и сам не знал точного ответа на этот вопрос, точнее, я, конечно же, прекрасно все понимал, но мозг наотрез отказывался признавать это.       — Ты испугался, потому что я страшная? — спросила она театрально надув губки, снимая косынку и распуская волосы.       Я взглянул на нее сверху вниз (Она была ниже меня едва ли не на голову, учитывая то, что мой рост был без малого два метра) укоризненным взглядом и не смог сдержать улыбку. А она вдруг разразилась долгим заразительным смехом, после похлопала меня по плечу и отправилась в свою комнату, держась за живот.       Лишь минуту спустя я осознал, как, должно быть, глупо выгляжу стоя с таблетками в руках, широко улыбаясь и глядя на закрытую межкомнатную дверь. Больничный халат и парочка санитаров отлично дополнили бы эту «картину».       Легкость и хорошее настроение улетучивается так же быстро, как и бодрость после выпитой чашки кофе. Возвращается заторможенность, уныние и апатия. Я достаю из подвесной тумбы чистые листы, ручку и сажусь за стол. Единственное, что мне сейчас хочется, так это хорошенько выспаться. Просто послать к чертям этот мир и проспать как минимум несколько дней. Я хочу этого всем сердцем, но знаю — единственное, что у меня получится, так это проваляться на кровати в темной комнате, пока солнечные лучи не прокрадутся туда, оповещая о том, что еще одна ночь потрачена зря.       Это -настоящий ад! Лежать в темноте, потеряв счет времени, без возможности погрузиться в упоительный сон. За ночь успеваешь осмыслить и подискуссировать с самим собой более чем на тридцать тем, но в конечном итоге останавливаешься на том, что жизнь твоя проходит впустую. Именно с осознанием этого ты и проводишь последние часы этого мучения. Богом клянусь, если бы мне позволили выбирать: вечность прожить с бессонницей или бесконечно вариться в кипящем масле, я бы без задержек выбрал второе.       Я отрываюсь от размышлений и возвращаюсь в реальность. Итак, передо мной то, что послужило началом многим шедеврам: ручка и чистый листок бумаги. Самое сложное в этом деле — начать. Зачастую на продумывание первых строк тратится почти столько же времени, сколько на написание некоторых глав. Думай, твержу я себе, если до завтра я не переделаю статьи, то могу потерять работу. Не то, чтобы я очень расстроился, случись такое однажды, но с моими «осложнениями» найти новую будет достаточно проблематично.       — О чем… вот о чем можно писать, если ты ничего не знаешь?! — восклицаю я, потирая смыкающиеся от усталости глаза.       Несколько месяцев назад я ездил к одному парню, утверждающему, что из морга, в котором он работает, пропали все трупы. Едва ли не в истерике он поименно называл всех своих «клиентов», их адреса и даже давал описания людей, приходивших на опознание.       Материал получился отменный. Он пообещал мне несколько фотографий с, так называемого, «места происшествия» и мне оставалось лишь ждать. Утром следующего дня я вновь навестил его, но он категорически все отрицал, угрожая вызвать полицию. В конечном итоге мне пришлось обратиться к Хлое, чтобы она написала скандальную статью о правительстве. К моему глубочайшему удивлению она справилась даже лучше, чем я ожидал. В тот день я усвоил две вещи. Первое — Хлоя, черт возьми, прирожденный писатель; а второе — этот город скрывает в себе больше тайн, чем может показаться на первый взгляд.       Стрелки неустанно плывут по кругу, в то время как я, уже совсем сонный, опустив голову на руку, настукиваю пальцем другой руки простенький ритм, чувствуя, как сознание словно проваливается в бездну, унося меня куда-то совсем далеко… прочь от унылой работы и хитросплетенных тайн нашего прогнившего городка. ****       Бушующее пламя охватило кольцом некогда ледяное озеро. Вода и человек в нем теперь как в духовке, поставленной на максимальную температуру. На поверхности возможность дышать такая же, как и под водой. Он сам загнал себя в эту ловушку… Сам прокладывал путь и сам отрезал себе пути к отступлению. Бесплотный голос шепчет, словно из мрака:       — Прошу тебя… Моя смерть — единственный выход, и ты это знаешь… — шепчет мужской… или все женский голос. — Делай, что должен… Обрушь иллюзии!       Он кажется таким знакомым и в то же время донельзя чужим и даже потусторонним. Еще более изнуренный, чем прежде, я отлепляю опухшее лицо от лакированной поверхности стола. Утреннее солнце уже озаряет маленькую, но уютную кухоньку. Это и был сон?! Я ждал его, немного немало, четыре дня и все что я получил это тошнотворный запах изо рта, ненависть ко всему живому и лицо, напоминающее зомби, упавшего головой в костер?! Вот уж не думал я, что можно так сильно разочароваться в мечте.       — Доброе утро! — сказала Хлоя, проведя рукой по моим взъерошенным волосам. — У тебя, наконец-то, получилось поспать?       — Не надо так громко, — шепчу я ей хриплым голосом.       Хлоя в ответ лишь заливается смехом, достает пару кружек из ящика и начинает готовить кофе. Только теперь я поднимаю на нее глаза и буквально теряю дар речи. На ней не было шикарной прически, тонны макияжа или дорогого платья, она стояла в коротенькой ночной рубашке серебристого цвета, из-под которой едва заметно просвечивались красные трусики, подчеркивающие ее и без того красивые ягодицы, с распущенными и слегка взъерошенными волосами, шелковым водопадом спадающими на спину, но вид был поистине завораживающий.       Она заканчивает приготовление нашего повседневного завтрака и усаживается рядом со мной за стол. Я смотрю на ее еще сонное, но до боли милое лицо, и улыбка самовольно проскальзывает на мое.       — Да уж, — говорит Хлоя, взирая на меня пристальным взглядом, — сегодня ты и впрямь выглядишь отвратно.       Я сжимаю губы, и улыбка делает меня похожим на человека, только что испытавшего спазм лица. «О да, это так жизненно, — думаю я, стараясь перевести свои эмоции в изначальное положение, а именно запхнуть их обратно в свою душу настолько глубоко, насколько это возможно. — Влюбляешься в человека и тут же, как правило, получаешь от него приличную ментальную пощечину».       — Не знал, что у тебя есть другая одежда, — говорю я, усилием воли заставляя себя смотреть куда угодно, только не на ее пышную грудь, вздымающуюся вверх-вниз от частого дыхания.       — Я не надеваю повседневную одежду до десяти часов. А ты, обычно, выходишь из своей комнаты строго после десяти. До этого момента, — говорит Хлоя, делая большой глоток, отчего у нее на глазах проступают слезы, а голос становится тише, — я считала, что мы оба верны своим привычкам.       — Раз так… смело можем объявлять сегодняшний день: «Днем краха системы стереотипов и закономерностей».       Последующие двадцать минут мы проводим в абсолютном молчании, погрузившись каждый в свои мысли. Затем Хлоя уходит в душ, а я в отчаянии пытаюсь придумать материал для статьи.       Девять сорок пять. Отлично, думаю я, у меня есть еще как минимум час. Внезапно я ощущаю сухость во рту и даже легкое жжение. Я поднимаюсь и подхожу к раковине. Осушаю кружку, следом еще одну. Жжение лишь усиливается, словно я только что съел целую ложку щелочи, которая теперь вступает в реакцию со слюной и водой, нагреваясь до невероятной температуры.       Дрожащими руками я цепляюсь за металлические края раковины и едва стою на ногах. Жжение распространяется теперь на все лицо, и вслед за возможностью говорить я теряю зрение.       Слезы безудержным ручьем льются на тыльную сторону ладоней, словно горячий воск, вызывая немыслимую боль. Я пытаюсь закричать, но изо рта вырывается лишь приглушенный стон.       Собрав последние силы в кулак, я переползаю с одной кухонной тумбы на другую. Ноги волочатся за мной бесполезным грузом, пока руки, на которые я возложил этот безуспешный порыв, не достигают вновь чего-то холодного и металлического.       В следующее мгновение это нечто опрокидывает меня на пол, придавив ноги с неприятным хрустом. Барабанные перепонки буквально разрывает звон и последующее шипение.       С каждой секундой дышать становится все тяжелее и тяжелее. Я открываю глаза, чувствуя не просто ледяное касание смерти, а настоящие дьявольские объятья. Сквозь стену слез, словно в тумане, я вижу кухню. Мелькающий силуэт женского полуобнаженного тела и нечто огромное, буквально пригвоздившее меня к полу. ****       Звон. Шипение. Невнятный гул толпы. На какие-то пять секунд я был уверен, что мертв. Признаться честно, это были лучшие пять секунд в моей жизни. Ощущение невесомости в темном пространстве и полное очищение разума от любых мыслей. Буддисты достигают этого состояния лишь спустя годы, путем многочасовых сеансов медитации, не зная о таком легком способе, как неумышленная попытка самоубийства.       Невыносимая боль в левом глазу, точно его только что залили кипящим маслом. Я шевелю руками и ногами, открываю другой глаз и дышу полной грудью. Все, наконец, пришло в норму.       Я закрываю больной глаз рукой и, подняв голову, понимаю, что лежу под деревом неподалеку от руин, которые, судя по всему, недавно еще были десятиэтажным домом. Хлоя сидит рядом в каком-то стареньком фиолетовом платьице с широкими и испуганными глазами.       — А что… Что случилось? — спрашиваю я хриплым до неузнаваемости голосом.       Хлоя бросает на меня потерянный и пустой взгляд, после чего вновь поворачивается к развалинам.       — Ты… взорвал… его… — отвечает она монотонным голосом, в котором, несмотря на это показное спокойствие, явственно чувствуется хорошо скрываемая паника. — Ты взорвал дом, Майк! — повторяет она с усмешкой, но я вижу, что глаза ее начинают блестеть от слез. — Это, конечно… невероятно круто!.. Но… зачем?       — Я не… Я даже не знаю, как это вышло!       — Ты сорвал газовую плиту, — пояснила Хлоя, начиная приходить в себя. — Нам повезло, что взрыв случился не сразу.       — А люди…       — Я позвала соседа, чтобы он помог тебя вытащить, схватила кота и по пути оповещала всех, кого только можно, но газ взорвался спустя минуту после того, как мы вышли…       — Неужели нельзя было просто перекрыть газ?! — с излишней резкостью воскликнул я, морщась от боли.       — Я запаниковала! Да и труба была сорвана вместе с вентелем! По-твоему, я или наркоманы и алкоголики этажами ниже знали другие способы его перекрыть?       Я вздохнул и постарался успокоиться.       — Ладно… Прости, это все же моя вина… Что с полицией?       — Они уже едут, — бесстрастно произнесла Хлоя.       От изумления я подскочил на ноги, как ни в чем не бывало. Всплеск адреналина помог бы мне пробежать пару сотен метров, после чего, наверняка, я рухнул бы с отнявшимися ногами, которые уже сейчас пульсировали от боли, но, по крайней мере, я не был готов сдаваться. Моя жизнь под девизом: «Мятежен душой и свободен разумом», — оказалась под угрозой.       — И… ты просто сидишь?!       — А что я должна делать? — спросила она с искренним недоумением.       — Как «что»?! — вспыхнул я. — Бежать, Хлоя, бежать! Ты точна та девушка, которую я знаю? — в шутку добавил я.       — Я не уверена, Майк.       Так мы и стояли, глядя друг другу в глаза, безмолвные и недвижимые, точно пара статуй в глупой инсталляции никому не известного скульптора. Здравый смысл внутри меня боролся с навязчивым желанием засмеяться, в то время как я смотрел на ее серьезное, но до боли печальное лицо, и все сильнее погружался в недоумение.       — Чего я не знаю? — спросил я, сглотнув ком, который, как казалось, был моей надеждой на спасение.       Я присел рядом с ней и попытался взять ее за руку, но Хлоя прижала ладони к себе, будто не желая расставаться с ними.       — Сколько, по-твоему, мы живем вместе?       — Ты это серьезно? — вопрос показался мне настолько нелепым, что я позволил себе усмехнуться. — Два года назад я встретил тебя в том клубе помощи и ты переехала ко мне… С тобой все в порядке?       — Мы живем вместе уже пять лет, Майк! — выпалила Хлоя.       Из ее глаз неустанным потоком полились слезы. Тонкая кисть скользнула в карман ее фиолетового платьица и вынула оттуда пару обручальных колец.       — Два года назад ты написал ту проклятую статью… — продолжала она с небольшими паузами, — поехал отвозить ее в редакцию и не вернулся… Я нашла тебя лишь спустя неделю в одной из городских больниц.       — Я ничего из этого не помню, — озадаченно произнес я, и вдруг на меня снизошло озарение. — Это тот врач так повлиял на тебя со своими бреднями? Он попросил сказать тебе это, чтобы я поверил в его глупые росказни?!       — Ты помнил свою катастрофу ровно полгода, после чего случился первый приступ и ты вернулся к началу, — словно не услышав моих вопросов, сказала Хлоя.       Я покачал головой. Сложившаяся ситуация казалась мне все безумнее и безумнее.       — Это еще что? — спросил я, указывая на кольца, которые она положила между нами.       — Спустя месяц после твоего выхода из больницы мы поженились, — после этих слов она еще сильнее ударяется в истерику и уже с трудом поддерживает собственную речь. — Прости, Майк… Прости, если бы я знала, что четыре месяца спустя я вновь стану для тебя тайной возлюбленной… живущей с тобой под одной крышей, но который ты ни за что не решишься открыть свои чувства, я бы ни за что не стала связывать тебя браком.       — Нет, — произнес я, безумно усмехнувшись. В этот момент я уже совершенно запутался. — Даже если я на долю секунда предположу, что это правда… Хотя это самый нелепейший бред из всех, что я когда-либо слышал… Почему ты не рассказала мне об этом раньше?!       — Думаешь, я не пыталась?! — вновь вспыхнула Хлоя. — После первого приступа ты снова попал к врачу. Тогда-то я и рассказала тебе обо всем, что было, но ты отреагировал слишком резко… Сказал что-то вроде того, что говоришь сейчас и ушел на целых полгода.       Я покачал головой. Меня точно ударила молния, я напрочь перестал осознавать, что со мной происходит. В какое-то мгновение мне вдруг стало смешно. Словно кто-то только что рассказал мне до боли смешной анекдот. И я смеялся… Смеялся. А на глаза наворачивались слезы.       — Ты хочешь сказать, что вся моя жизнь ложь?       — Я не…       — Хочешь сказать, что я чертов параноик, который не способен отличить правду от бреда?       Многим ли из вас приходилось слышать о том, что весь их мир лишь жалкие иллюзии? Многие ли ощущали пустоту, распространяющуюся по всему телу и поглощающую вас всего за пару секунд. Напирающие чувства потерянности и незначительности, словно глухонемого человека только что лишили зрения.       К моему удивлению, Хлоя смогла взять себя в руки и заговорила со мной совершенно спокойным тоном:       — Я уже в пятый раз всевозможными способами пытаюсь донести до тебя истину, к которой ты так отчаянно рвешься и после пугаешься ее до безумия… И вот снова все произошло спонтанно… Я даже не знаю, что будет дальше. Если бы за четыре минувших приема ты хоть раз согласился принять таблетки…       — Неужели?! — хмыкнул я, возвышаясь над ней с диким желанием уйти. — Разумеется, все дело в таблетках. Но вот я их не принял. И что же теперь?       — Все будет так же, как и всегда, с тем маленьким исключением, что ты взорвал дом… Уйдешь и очень скоро вернешься… Я могу просто дождаться тебя здесь.       — Не в этот раз, — с трудом выговорил я.       Закрыв рукой глаз, боль в котором по-прежнему не унималась, я повернулся в сторону парка и посеменил прочь… Прочь от дома, что удерживал меня на месте долгие годы, прочь от девушки, которой я был нужен как никогда и в которой также сильно нуждался, прочь от властей, желающих испепелить мне мозг… прочь от старой жизни… ****       Я скитался по парку так долго, что совсем потерял счет времени и пытался понять от чего мне особенно плохо: от того, что у меня появились чувство голода и сонливость, от ужасного ощущения полного одиночества или же, быть может, от безумных галлюцинаций одолевавших меня лишь тогда, когда я пытался смотреть больным глазом.       Я шел все дальше и дальше, не думая о том, куда мне стоит пойти и что нужно делать дальше. Мысли о проблемах в моей голове уже выстраивались в очередь относительно значимости. И именно в тот момент, когда меня уже одолело бессилие, я его нашел…       Полуразрушенный дом предстал передо мной во всем своем чудовищном великолепии. Стороннему наблюдателю он мог показаться заброшенным, но я отлично знал, что скрывается внутри… Именно поэтому я и пошел ко входу.       Я вхожу внутрь, делаю шаг вперед. Большая часть людей на полу, завернутых в лохмотья, приподнимают головы. Еще шаг, и я ловлю на себе их хищные взгляды. На мне костюм, который я не снял со вчерашнего вечера, а значит я в группе риска. Третий шаг. Мои мысли вдруг переносят меня далеко отсюда, а именно к дому, уничтоженному мной несколько часов назад. Ничтожная бетонная конструкция, которой я дорожил долгие годы. Каким все же нужно быть идиотом, чтобы не понимать то, что манили меня туда лишь забота Хлои и создаваемый ею уют, а не глупая мебель и замкнутое пространство.       Я иду все более уверенно по узкому проходу, образовавшемуся между двумя толпами людей по обе стороны от меня. Каждый из них мертв. Все они и всякий в отдельности лишь мусор, собранный в кучку вдалеке от ненавистного им города.       Я останавливаюсь, позволяя им внимательнее меня рассмотреть, и жду. Теперь, даже если я снова все забуду, моя жизнь уже не станет прежней. Я никогда не вернусь домой, никогда больше не увижу Хлою. Остается лишь догадываться, в какой безумной гримасе искривится мое лицо, когда я прибуду по адресу, прочно засевшему у меня в голове, и увижу лишь груду камня… руины моего прошлого, настоящего и будущего. Сегодня я умер там… не телом, но душой. Теперь мне осталось лишь завершить начатое, уничтожив оставшуюся ничтожную оболочку.       — Как считаете, что страшнее, ад или пустота, друзья мои? — спрашиваю я с улыбкой, стараясь оттянуть неизбежное и сбить их с толку, после чего посылаю хлесткий удар в первого же попавшегося бродягу.       Мой кулак врезается в его расслабленное волосатое лицо, и он падает на стоящих позади людей. Подобно кеглям они валятся один за другим, цепной реакцией завлекая за собой едва ли не четверть толпы.       Все, кто остались стоять, не двигаются, не до конца осознав произошедшее. Воспользовавшись этой секундной заминкой, я влетаю в следующего бездомного ударом ноги и даже успеваю накинуться еще на одного, когда чувствую на себе десятки рук, оттаскивающих меня в сторону. Я не пытаюсь защищаться и лишь покорно лежу на холодном бетоне, пока бесчисленные удары уничтожают… размалывают… буквально превращают меня в отбивную. ****       — Что было дальше, друг мой, прошу, продолжайте.       — Я падаю в воду…       — В воду? — переспросил доктор с озадаченным видом.       — Именно, — подтвердил я. — А затем голос. Звонкий женский голос… неприятный, но… в тоже время манящий.       — И что же он говорит вам… этот голос.       — Нам порой так сложно расставаться с иллюзиями… — начал цитировать я, — мы неустанно откладываем расставание с ними, пока они не становятся частью нашей жизни. Но настанет момент, когда тебе придется оборвать завесу фантазий… когда тебе придется убить… убить меня.       Я сижу в этом гадском кресле психиатра и смотрю как глаза пятидесяти летнего «мозгового червя» подрагивают от кипящих в его голове мыслительных процессов. Голова гудит, испещренная ссадинами от недавней драки.       — Где же вы так покалечились? — спрашивает доктор, указывая на мое лицо с тенью улыбки.       — Моя соседка нашла меня в парке. Сказала, что на меня напали грабители.       — Записывая вас на прием по телефону, она упоминала, что у вас весьма неблагоприятный район.       — Вероятно, — нехотя признал я. — Именно поэтому Хлоя и уговорила меня переехать.       — Вы были дома после несчастного случая? — со странной настойчивостью поинтересовался доктор.       — Нет. Хлоя сказала, что успела продать его за то время, что я лежал в больнице. После отправила меня к вам, чтобы вы дали мне таблетки для восстановления памяти.       — Конечно-конечно, — улыбнулся доктор, взяв со стола пузырек и протягивая его мне. — Ваша память после побоев стала подобна лифту. Стоит ее загрузить, как она рухнет. Это будет некое подобие перезагрузки, понимаете.       — Перезагрузки, — повторил я, проникаясь к нему некоторым уважением за то, что он искренне пытается мне помочь, при этом, не роясь в моих проблемах и переживаниях. — Мне нравится это слово.       — Пейте их семь дней в неделю на протяжении года и сможете отсрочить перезагрузку на несколько лет, а то и вовсе от нее избавиться. Думаете, справитесь с этим?       — Они помогут мне от бессонницы или галлюцинаций? — задал я вопрос, предполагая, если ответом будет «да», выбросить прямиком в окно это жизнеутоляющее, навязывающее мне свое ложное видение мира, прямо в окно.       — Разумеется, нет, — улыбнулся доктор. — Это обычные витамины.       — Что ж, — произнес я, оказавшись приятно удивлен, — думаю, мне будет несложно принимать их в течение года.