Глава 42 Прелести Рождества

Как с нею ночь была бы коротка,

Как без нее часы ползут уныло!

Да что часы — минуты как века!

Уильям Шекспир. Страстный пилигрим

Верене Виктоир Трельяр. Том в очередной раз оторвал взгляд от книги, посмотрев на девушку, спящую в его кровати на соседней половине. Светлые волосы почти скрывали обращенное к нему лицо, одеяло, натянутое по самую шею, несмотря на согревающие чары, плавно поднималось и опускалось в такт ее ровному дыханию. Его змейка спала глубоко и крепко, наслаждаясь столь необходимым ее телу и сознанию отдыхом. Без медальона, потому что доверяла. Без палочки под подушкой, потому что знала, что в безопасности. Белым днём, под его присмотром, потому что больше не отрицала. Его Верене. Даже спустя два дня с момента ее рассказа и преодоления всех препон того недоразумения, каким его змейка себя окружила, сложно было думать о чем-то другом. С другой стороны, у него было на это и время, и возможность. Тишина зимних каникул в Хогвартсе, когда ему не приходится отвлекаться на обязанности старосты школы, следить за порядком на Слизерине и его безоговорочным подчинением ему, тратить время на уроки и вынужденное общение со студентами и преподавателями, обеспечивала комфорт для размышлений. Необходимость отдыха девушки, спящей у него под боком, исключала все другие приоритетные занятия, которым он мог бы уступить пьедестал. Однако Том хорошо понимал, что просто сна для отдыха Рене было недостаточно. Сон и дуэт восстанавливающих зелий снимали физическую усталость, убирали из головы тяжесть, но это было самой меньшей, легко устранимой проблемой. Впрочем, и за ее решением он следил тщательно, не позволяя Верене пропускать приемы пищи, применять серьезные чары, тратить силы и время на что-либо, расходящееся с отдыхом и покоем. Отложив книгу на тумбу, Том вытянулся на боку напротив Рене и легким, почти невесомым касанием, убрал с ее лица волосы. Почему-то выхаживать ее, словно заболевшего птенца, было совершенно естественным. Настолько, что даже нравилось. Настолько, что нравилось это не только ему. Возможно, потому, что она действительно была его, и все, что между ними, не было ни глупым книжным, ни мерзким приторно-притворным как у любых других, ни расчетливо-пустым, каким прежде виделось ему самому везде и всюду до неё. Нет. Ни досады на промедление, вызванное ее состоянием. Ни злости на откровенную слабость, какой он с легкостью бы воспользовался у всякого иного. Ни презрения к эмоциональной усталости, каким он щедро поливал бы даже тех, кто уже склонял перед ним головы. Ее состояние заслуживало всего его внимания. Она не была любым другим. И, совершенно точно, она не склоняла перед ним головы даже в эпицентре их честного и жаркого мира желаний. Рене приняла решение, глядя ему в глаза: не уступив, не послушавшись, не пойдя на компромисс или углядев в нем спасательный круг, брошенный ей судьбой. Его змейка признала его сама, уточнив условия и обозначив требования. Никакой разочаровавшей бы его капитуляции, никакой унизительной поспешности, ни намека на легкую смену мнения или чего-либо еще, позволившего бы считать, будто он ее присвоил, словно трофей. Улыбнувшись, Том придвинулся ближе, пока не устроил голову на ее подушке, перекидывая руку через нее. За всю пока не такую уж и долгую жизнь у него уже было множество трофеев. Самых разных от вида, форм и значений до способов добычи. В приюте у каждой крысы есть свои сокровища. Сворованные, обмененные, завоеванные. Доказывающие силу, ум, хитрость, ловкость или простую наблюдательность. Том хорошо помнил каждый предмет из коробки, служившей одним большим доказательством его превосходства в ту пору, когда слова «волшебник» и «магия» даже не посещали его голову. Сама коробка была трофеем, до блеска начищенным памятником его умению правильно себя подать, подарком от сердобольной учительницы, восхищенной прилежным и вежливым мальчиком, предпочитающим книги беготне во дворе. А все ее содержимое… подтверждением его умений. Маленькие красивые или значимые вещички, в первую очередь не для него, а для тех, кого он приструнил. Заколка с ракушками — ох, как плакала Уитни, отдавая ее, лишь бы он не отстриг ее волосы, но ей стоило подумать о своем страхе до того, как ябедничать надзирательницам-помощницам миссис Коул. Золотая пуговица с оттиском королевского герба — Морти гордился своей находкой на улице, считал своим талисманом, пока Том не забрал его удачу себе за ту смешную попытку крыс устроить ему темную под лестницей. Два отполированных океаном кусочка гальки — приятное напоминание о страхе Эми и Дэниса в пещере среди змей, в его власти. Плетеная закладка — Роджер нарочно запнулся возле его стола с чернильницей, забрызгав его работу, учебник и рубашку. Набор стекляшек для игры в «секретики» — о, он рассказал крысам много их секретиков вслух, глядя, как они сами жмутся к стенам подвала, в котором пытались закрыть его. Атласный шнурок, медные стрелки напольных часов, футляр для очков… Лет с девяти его сокровищница пополнялась редко — крысы, наконец-то, выучили правила и научились рассказывать их новеньким, но значимо. Пока… не пришлось все обнулить из-за этого маглолюба, не имеющего ни малейшего представления, что значит находиться не на своем месте, среди глупых, недалеких, простых и тусклых посредственностей. С поступлением в школу чародейства и волшебства, сменой его положения, изменились и трофеи. Вещицы, конечно, все еще попадались, правда, перешли скорее в категорию подношений, ведь «в Хогвартсе не терпят воровства». Не то что бы когда-либо он рассматривал сбор свидетельств своей силы и ума как воровство, но так стало даже интереснее и элегантнее. Здесь, в стенах, руку к возведению которых приложил его могущественный предок, трофеями Тома стали знания и не столько из книг, полагающихся ему по праву, сколько из окружающих его голов. За знаниями пришли связи, контроль и еще большая сила, закономерно сделавшая его трофеем каждого, в ком он видел для себя пользу. Его слуги, все это маленькое королевство из подземелий, живущее по его слову — один большой трофей, защищенный и узаконенный доставшимися в наследство регалиями и магией Слизерина. Но Верене Виктоир Трельяр не была ни реликвией, полагающейся ему по праву рождения, ни завоеванным трофеем. Особенная. Уникальная. Исключительная. Некогда он уже называл ее про себя подарком, не догадываясь, насколько точно это определение и, в то же время, недостаточно масштабно, чтобы объять все ее значения и возможности. Подарок — это то, чего желаешь, что радует, приносит пользу, то, что выбираешь для себя. И все это подходило Рене, но… подарок получаешь от других или преподносишь себе, а его змейка выбрала его сама. И эта самостоятельность, этот выбор, все усилия, которые он приложил, конфликтуя с ее сомнениями и страхами, делал ее равной ему. Более, чем все тяготы, которые ей удалось пережить и побороть. Более, чем ее собственные регалии и умения. Ведьм из древних чистокровных семей вокруг него было до Мордреда, и ни одна из них и близко не стояла рядом с его Верене. Ни по знаниям, ни по силе, ни по опыту, ни по смелости, находчивости, предприимчивости, ни, тем более, по окончательно очаровавшей его изворотливости. Все они, другие, терялись на ее фоне, даже когда он не знал ее настоящей личности, а теперь и вовсе превратились в набор манер и посредственных способностей с более или менее удачным фасадом и прямой линией жизни от придатка отца до придатка мужа. «Ни одна из них не будет мной». Так она сказала, и это было… восхитительно. Понимала ли она, как изящно подчеркивает свою самобытность и уникальность? Безусловно, Рене выдала абсолютную истину, но догадывалась ли о ее глубине, или это было еще одно предчувствие, проявление ее удивительной тонкости в общении с ним, когда она так уместно обращалась и с тоном, и со словами, и с интонациями? Придвинувшись еще ближе, Том коснулся губами кончика ее носа и соприкоснул их лбами, как делал позавчера и вчера во время ее дневного послеобеденного и, разумеется, обязательного сна. Верене Виктоир Трельяр. Соткана из противоречий, что подтверждают даже направленности факультетов, на которых она училась. Рациональное мышление и эфемерное прорицание. Волевой стержень в сочетании с изворотливой гибкостью. Хладнокровие и жестокость соседствующие с юмором и мягкостью. Желание быть рядом с ним, потакая себе, и, в то же время, оказаться как можно дальше, из заботы о нём. — Случилось что-то хорошее? — сонно пробормотала она, потершись носом о его нос, не открывая глаз. — Я чувствую, что ты улыбаешься. Усмехнувшись про себя, Том напомнил: — Сегодня Рождество. — Ты не был ему рад с утра… ваше величество, вы сменили гнев на милость? — Я нашел в нем прелесть, шут. Она вслепую прижалась к его губам: — Такую? — В том числе, — шепнул Реддл, захватывая ее нижнюю губу и плавно пробираясь языком глубже. Один неспешный поцелуй сменился следующим, и так же тягуче ее пальцы, выбравшись из ловушки одеяла, заскользили в его волосах. — Но это — моя прелесть Рождества, — задыхаясь, с улыбкой отметила Рене, посмотрев на него. Том провел костяшками по нежной щеке, отмечая румянец. Наконец-то его змейке было достаточно тепло и сытно, чтобы он появился. Очевидный прогресс в решении «легкой» проблемы. — Так поделись ей со мной еще, — хрипло проговорил Реддл, словно это он только что проснулся. Сонная пелена окончательно исчезла из ее глаз, ноготки ласково скользнули по коже его головы, и третий поцелуй не заставил себя ждать, сплетая их так плотно, как позволяли одежда и одеяло. — Как ты обычно проводишь этот день? — спросила Рене, устроив голову у него на плече и поглаживая подушечками пальцев его горло. — Читаю возле камина, — он едва заметно пожал плечами, чувствуя расползающиеся по телу мурашки. — И всё? — удивилась Трельяр, привстав на локте. — Всё. — Серьезно? Каждое Рождество только книга и камин? — растерянно моргнула Верене. — Нет, это никуда не годится. — Почему это? — нахмурился Том, глядя на наколдованный ею «темпус», показывающий четыре вечера. — Потому что читаешь ты и так каждый день, а в праздник нужно чувствовать праздник, ваше величество, — подмигнула девушка, прежде чем выбраться из его объятий и сесть в кровати. — Праздник у меня каждый день, с тех пор как в королевстве появился шут, — саркастично протянул Том. — Само собой, — важно кивнула Рене, переворачиваясь на колени и опираясь ладонями о матрас, нависая над ним. — Что ты хочешь? — прищурился Том, чувствуя от неё что-то игривое, приятное, завораживающее своей легкостью. — Я третьи сутки придерживаюсь постельного режима и усиленного питания в четырех стенах, ваше величество, — неожиданно надула губы Трельяр, и Том не сдержал улыбки на ее скорбную гримасу. — Быть может в вашем королевстве не знают, но и от этого можно заболеть. — И как же предотвратить болезнь, шут? — подыграл из интереса Реддл. — Прогулкой на свежем воздухе, — в голубых глазах сверкнуло предвкушение. — Нет, — сразу же отмел Том. — Ты еще слишком… — Пожалуйста, — склонилась она еще ближе. — Просто прогулка вокруг озера. Я уже достаточно окрепла и… не только для нее. Протянув руки, Реддл зарылся ими в светлые волосы, выдерживая просьбу и завернутый в нее соблазн в обращенном к нему взгляде. Касаться ее было так… хорошо. Даже просто волос, не то что кожи. После той вспышки в душе между ними не было ничего серьезнее поцелуев и объятий, но было много всего другого, более частого, странно дополняющего и восполняющего, оказавшегося не менее приятным и едва ли не более интимным. Нечто, чего прежде с ним, не воспринимающим физическую близость как что-то длительное и едва ли заботящегося о чем-то кроме сброса своего напряжения, прежде не случалось. Потому, открытое для него разнообразие в касаниях и действиях, начавшееся… «Нет, это был не поцелуй под афродизиаком», — внезапно понял Том, накручивая на пальцы мягкие золотистые пряди. — «Ментосанция. Ее руки на моей голове на опушке Запретного Леса. Я не смог разозлиться и оттолкнуть… А после в классе свиданий…было еще сложнее, даже когда смог». — Для чего еще ты достаточно окрепла? — лукаво приподнял бровь Том. — Для искупления своих ошибок, — доверительно прошептала Рене. — Ошибки, — поправил слизеринец. — Всего одна? — не поверила Верене. — Но ужасная, — не дал разгореться ее восторгам Том. — Почти роковая, моя змейка. Ее идеальные губы с с ума сводящей выемкой верхней опустили уголки. Реддл даже бы поверил в эту растерянность и опаску, не чувствуй он от нее страсти и предвкушения. — Могу я узнать, в чем она заключается? — Я скажу тебе позже, после вручения подарков, — пообещал Том, водя костяшками по ее щеке и глядя, как она довольно прикрывает глаза. — Но ты не сказал, какой подарок хочешь. Очевидный и напрашивающийся ответ Реддл придержал при себе, помня свои собственные заверения, скрывающиеся под словом «достаточно». Разумеется, как и в прошлый раз, это было правдой. Разумеется, как и в прошлый раз, скрывало под собой приставку «пока». Еще более честный ответ Том и вовсе отмел прочь, как разрушительный для собственных планов факт. Может быть, он скажет ей его позже. Если подвернется случай. — Мне будет достаточно благодарности за мой, — усмехнулся Том в очевидном намеке. — Ты ведь умеешь быть по-настоящему благодарной, моя змейка? — Твоя, — подтвердила Верене свое виртуозное умение понимать его, потому что именно это Том и хотел услышать. Не «да», не «конечно», не еще сотню синонимов согласия. А именно то, что прямо указывало, что такая ее благодарность может принадлежать и уже принадлежит лишь ему одному. — Так что насчет прогулки? — вернулась к началу их многообещающего диалога Рене. — Попроси меня получше, — вкрадчиво подсказал Том. Ее щеки снова слегка порозовели, когда, притянувшись, она заскользила губами по его лицу, однако, вместо его рта, ее шустрый язычок мазнул по ушной раковине: — Пожалуйста, mon charmeur, выведи свою змейку на прогулку, — она прошептала ему на ушко, принявшись играться с его мочкой губами. — Змейкам нельзя на холод, — он огладил ее ниже спины через теплое платье, ожидая, на какую хитрость она готова еще. — Разве mon charmeur… — Верене прочертила языком путь от мочки до кадыка, — не защитит свою змейку от холода? Том шумно выдохнул и сжал ее ягодицы, когда горячая влажная ласка ее рта окутала его кадык. Потрясающая. Резко перевернувшись, распластав девушку под собой, Том жадно впился в нее, выпуская на волю слабый стон, когда она превратила поцелуй в настоящую просьбу, захватив его язык. — Защищу, — это прозвучало твердо и неотвратимо, аксиомой, а не обещанием. — Что бы тебе ни угрожало, моя Верене. Но, это было слишком близко ко второй, самой главной проблеме, потому Том, коротко поцеловав ее в кончик носа, отстранился: — Собирайся на свою прогулку. Лазурные глаза радостно вспыхнули, не успев заполниться печалью от непрошенного напоминания заместо отхлынувшей страсти, и девушка подорвалась с кровати в ванную комнату. Настоящей сложностью оставался шкаф в её голове и все, что он значил. Прочувствовав весь эмоциональный диапазон и его спектр за её долгий, впечатляющий, моментами удивляющий и гораздо чаще восхищающий рассказ, Том не спешил возвращаться к нему. Все накопившиеся и пополняющиеся с каждым обдумыванием дополнительные вопросы, уточнения и обсуждения могли подождать и подождут. Он хорошо помнил испытанное в тот раз, когда сунулся в ее память без всякой подготовки. Вряд ли когда-нибудь забудет то, что ощутил, увидев ее внутри шкафа. Теперь же, еще и знал, что происходит с ней даже просто по соседству от этого талантливо ограниченного отсека памяти в ее голове. «Они так ужасно хлопают, Том, такие тяжелые, я разбиваюсь о них каждый раз, и там так темно. Вроде бы темнота везде и всегда одинакова, но там она другая, она… душит и грызёт меня». Дернув щекой, Том взмахнул палочкой, приводя кровать в порядок. Нет. Ночь Йоля уже сильно подорвала ее состояние, заставив заново пережить самые страшные события в ее жизни, а затем… То же самое заставил сделать он. Сожалений об этом не было, необходимость его информированности очевидна, особенно, учитывая результат, к которому она привела, и все же… Том приманил к себе свитер из шкафа. Та затравленность в ее взгляде и обреченность… Сейчас он не будет заговаривать о ее прошлом и, тем самым, возвращать к нему мыслями. Время есть, впереди полторы недели каникул, а Рене — не единственный источник нужных ему сведений. Возможно, ее поверенный сможет ответить на его вопросы о способностях людей ее брата даже лучше девушки. Рано или поздно, скорее все же «рано», Верене ощутит рядом с ним достаточную уверенность и безопасность, чтобы неприятные ей мысли и воспоминания не превращались в спуск в бездну. А пока… Том вышел в гостиную, глядя, как она, уже натянув маску Алисы Коллинз, запутывает когтевранский шарф вокруг шеи. Пока он сделает все, чтобы это «рано» настало как можно скорее, как и ее полное восстановление. — Что? — моргнула девушка, не понимая, почему он молча ее рассматривает. — Я вижу, как работает магия медальона, но с каждым разом мне все легче пробраться за иллюзию и увидеть твое настоящее лицо, — признал Том, берясь за собственную зимнюю мантию и зелено-серебристый шарф. Он и правда видел лицо Коллинз пару мгновений, но оно исчезло, уступив место истине. Рене слегка нахмурилась: — Ты и раньше легко преодолевал магию медальона, а теперь, когда знаешь правду, магии не за что зацепиться, ты рассеиваешь ее. — Раньше? Когда? — они покинули комнаты старосты школы, шагнув в уютно-тихий и пустынный замок. — Каждый раз, как исцелял мои царапины и ушибы после тренировок, — пояснила Верене. — Сниженный эффект исцеления, точно, — кивнул Том. — Хочешь сказать, что сама ты смогла бы помочь себе, только сняв артефакт? — Да. Я связываю это с тем, что… — она улыбнулась ему, — Помнишь, я спросила тебя, почему даже слабые безобидные заклятья получаются у тебя такими мощными? — Потому что я так хочу, — повторил свой ответ Том, тут же усмехнувшись, понимая ее логику, но видя нечто большее. — Хорошая теория, но в Хогвартсе множество артефактов, которые работают для меня так же, как и для всех. — Хогвартс изначально для тебя не как для всех остальных, — шагнула Рене на передвижную лестницу. — Он разрешает тебе проходить там, где никому другому нельзя, показывает свои секреты, думаю, Выручай-Комната — один из них, подчиняется твоей воле, в Алькове… — Воле и крови, — поправил Том. — Это так, но гораздо более интересно то, как он относится к тебе. — Ты о чем? — Я о том, моя змейка, что смог преодолеть ограничения твоего артефакта не потому, что сильный волшебник, а потому, что только для меня это и возможно. О том, что Хогвартс благосклонно относится к тебе, помогает, направляет и защищает, потому что знает, что я выбрал тебя, защищаю тебя и хочу, чтобы ты оставалась здесь. Настолько, что даже Дамблдору пришлось заткнуть свою праведность куда подальше, — едко закончил Реддл. — Ах, вот оно что, — хмыкнула Рене, качая головой. — Не могу понять, то ли это твой особенный талант — сводить все, что произошло со мной, к себе, то ли ты просто нарочно превращаешь в аргумент все, в чем видишь потенциал! Ты просто подводишь события под свое виденье! — Все еще не веришь, что ты здесь, потому что я здесь? — остановился Том перед выходом в сквер. — Я верю всему, что ты сказал о своем отношении ко мне, — торопливо ответила Рене, распознав в его голосе нотки раздражения, а в глазах недобрый огонек. — Но все же считаю, что в жизни перст судьбы и дело случая сосуществуют в равной пропорции. — Неужели, — вкрадчиво уронил Реддл. — Мой разговор с Дамблдором произошел в момент нашей… ссоры, — осторожно напомнила Верене. — И? Девушка растерянно покосилась на заснеженный сквер, не зная, как точно сформулировать мысль. — Если ты уверен, что Хогвартс прислушивается к твоим желаниям, то с чего бы ему было мне помогать? — А ты уверена, что знаешь, какое желание у меня тогда было? — Том шагнул вперед, вплотную, и Рене прижалась спиной к каменным перилам галереи, инстинктивно отступив. — Какое? — выдохнула она, ощутив вокруг себя кокон согревающих чар вместе с тем, только в этот миг, вспомнив все. Реддл почувствовал вспышку сожаления и досады, а после… нежность. — О, Мерлин… Я… Ты же слышал мою реакцию на ту встречу с Дамблдором… Дезиллюминационные чары… Ты… скучал. Глаза Рене расширились, руки взметнулись к его плечам и оплели шею вместе с тем, как ее эмоции, светлые, теплые и трепетные, такие же, как во время ее признания, что он ей дорог, прильнули к нему со всех сторон, успокаивая и рассеивая колючее недовольство упрямством их хозяйки. — Хогвартс никому не позволил бы тебя выгнать, он никогда бы так меня не подвел, — тихо проговорил Том, не отводя от нее взгляда. Рене привстала на цыпочки и ласково коснулась его губ, в следующую секунду смятенная ураганом, каким он вытребовал у нее самые искренние извинения за пока еще не искорененную привычку нарочно не замечать их связи. — Итак, — заговорила Верене, когда они оставили сквер за спиной, направившись к озеру по легкому пушистому снегу расчищенной тропинки. — В чем проблема у вас с Дамблдором? — У меня с ним нет никаких проблем, — ровно ответил Том, пряча за тоном удивление и недовольство поднятой темой. — Ты взвился как гарпия, едва услышал, что Дамблдору известна моя личность, — быстро обогнав его на пару шагов, Рене пошла перед ним спиной вперед, схватившись за концы своего шарфа. — А после предположил, что он меня шантажировал или потребовал что-то взамен на молчание… и ведь речь о Дамблдоре, щите магической Британии от вторжения Гриндевальда, гриффиндорце до мозга костей, волшебнике с высокой моралью… — она оборвалась, уловив презрительный смешок. — Так что случилось? — Ничего. — Он поставил тебе «выше ожидаемого» вместо «превосходно»? — голубые глаза заискрились весельем. — Нет. Его колкий взгляд нисколько не сдул озорства Рене — девушка продолжила вышагивать лицом к нему, делясь версиями: — Что, неужели «удовлетворительно»? — округлила она глаза. — Нет, — жестче отозвался Том. — О, Мерлин, неужели Дамблдор совершил еще более страшное преступление? — Рене дурашливо прикрыла рот ладонью. — Отработки? — Не говори глупостей, — Реддл все же не смог скрыть фырканья, позабавленный ее поведением. — Разговоры о Дамблдоре не добавляют мне праздничного настроения, шут. — А его отсутствие в замке на каникулах? Ну вот, баланс восстановлен, ваше величество, — все по взгляду поняла Рене, но, внезапно, остановилась, глядя в сторону замка, за спину Реддла. — Ух ты, что это там такое? Том обернулся, но ничего, кроме привычного вида зимнего Хогвартса, залитого светом праздничных огней, не увидел. Больше на улице не было ни души, еще не стемнело как следует, из-за снега вокруг светло даже в сумерки, и Реддл, как ни старался, не понял, что вызвало восторженное внимание у его змейки. — Ты о… В лицо ему прилетел снег, едва он обернулся. Следом разнесся ее смех. — О праздничном настроении, ваше величество! — вторую волну снега Том успел отразить, среагировав палочкой. Застыв, Реддл уставился на согнувшуюся от смеха девушку. Медленно стер с лица снежную пудру. Отряхнул шарф и ворот мантии. — По-твоему, это весело? — Очень! — отозвалась Верене, не выпрямляясь. Одно изящное движение снизу вверх рукой с палочкой и в Тома полетело разом три снежка. Увернувшись от двух, шагнув в сторону, третий Том разбил на части невербально. — Щитовые запрещены! — нагло и бойко заявила Рене, отбегая назад и снова запуская в него снежки взмахом палочки. — Что ж, — усмехнулся Реддл. — Ты сама это сказала. Тисовая палочка рассекла воздух, быстрые росчерки, и… Рене побежала, на ходу отмахиваясь от десятка снарядов, которые не разбивались от простого «фините». — Нечестно! — крикнула она, когда два снаряда все же угодили ей в спину. — О честности никто не говорил! — отозвался Том, запоздало понимая, что уже давно не стоит на месте, а преследует ее, отбиваясь от встречных атак. Преследует, улыбаясь. Верене запетляла по берегу озера, успевая атаковать, расчищать перед собой тропинку и уворачиваться от снежков Реддла. Выглядело все это до того нелепо, хаотично и смешно из-за ее попыток успеть сразу везде, что, когда она все же с визгом упала в сугроб, не удержав равновесия на последнем уклоне, Том рассмеялся. Легко, весело, беззаботно. — Запрет на щитовые все же был лишним, — подошел он, отсмеявшись, видя, что девушка не спешит вставать. — И как бы я тогда по тебе попала? — проворчала Рене, не прекращая улыбаться. Прежде чем он высказал очевидное «никак», каким-то тягучим, до благоговения изящным, жестом Трельяр протянула ему руку. Шагнув вперед, Том обхватил тонкие пальцы в перчатке и потянул девушку на себя, слишком поздно уловив сверкнувшую в ее глазах хитринку. Не успев выпрямиться, Рене ухватилась за его шарф и со всей силы отклонилась назад, заваливаясь следом и утягивая за собой Тома. Упав на бок, Реддл был сразу же атакован перевернувшей его на спину Рене, поспешившей сесть ему на бедра, мешая любой попытке подняться. Смеясь, она забросала его снегом со стен сугроба, пока он не перехватил ее за запястья. — О честности никто не говорил! — весело напомнила Трельяр. — Что? Разглядывая ее снизу вверх, раскрасневшуюся, с выбившимися из-под съехавшей на бок шапки волосами, с задорно сверкающими глазами, с этой яркой хитрой улыбкой, Том не знал, как описать это «что». Что-то. Что-то прямо противоположное той натянутой между ребер струне, какую он ощутил, узнавая о ее прошлом. Что-то поразительное, необъятное, не имеющее определений, совсем непонятное, просто существующее. Не навязчивое, чтобы желать освободиться. Не угрожающее, чтобы защищаться. Не пугающее, чтобы хотеть искоренить. Он резко дернул руками в стороны, притягивая ее вплотную, срывая жадный поцелуй, сминающий губы, захватывающий язык и отлично демонстрирующий, как глупо было даже упоминать что-то про честность. — Я права, думая, что ты никогда прежде не играл в снежки в Рождество? — сдавленно, борясь со сбившимся дыханием, спросила Рене. — Никогда вообще. — О, — ее давно освободившиеся руки погладили его скулы. — Получается, я…разрушила еще одно «никогда». — Какое из своих предложишь взамен? — не упустил случая Том, помогая ей подняться и параллельно высушивая и согревая их одежду. Говорить, что вся ее авантюра со снежной баталией и валянием в сугробе — детская глупость, почему-то не хотелось. Как и напоминать о риске заболеть. Все это чувствовалось слишком тяжелым и ядовитым для окружающей ее прямо сейчас воздушности. — Я никогда не каталась на спине юноши в Рождество, — не разочаровала змейка своей дерзостью, поправляя шапку. — А когда каталась? — цепко уточнил Реддл, как всегда безошибочно улавливая нюансы и подтексты. — Не так давно в Хогвартсе, но не в Рождество же! — Рене мило ему улыбнулась. — То есть… только я? — То есть, из мужчин только ты, — серьезно подтвердила Верене. Порядок и выбор слов приятно отозвался в нём. Уважение. Признание. Исключительность. Отвернувшись, не желая демонстрировать свое довольство, так явно проступающее на лице против воли, он спросил, слыша ее возню за спиной: — Сестра? Вряд ли мама катала ее на спине, подругу тоже можно было исключить, значит, оставалась только старшая сестра. — Когда я была маленькой, на Хиосе, — подтвердила Верене. — Я уставала после плаванья и игр на берегу, к вечеру уже была совсем сонной, и Вэл несла меня от берега до дома, в гору, каждый раз обещая во что-нибудь трансфигурировать. Том замер, стараясь считать ее эмоции едва ли не быстрее, чем сама девушка успеет их прочувствовать. Напомнить о сестре было рискованно, все равно что скрипнуть дверью шкафа в ее голове, но нужно же было с чего-то начинать. По крайней мере, воспоминание хорошее, как и контекст… Да. Сейчас нет этой рыхлой хандры и подавленности, какую он чувствовал в первые сутки между ее пробуждениями. Как и удушающей тоски, сопровождавшей ее во вторые даже во сне. — Только до тропинки к совятне, — бросил Том через плечо, опускаясь на одно колено. Вспышка ее изумления и радости ударила в спину, а затем Рене осторожно прижалась к ней. Просунув руки под ее колени, Реддл поднялся, слегка вздрогнув, когда ее холодный нос поставил ледяную точку у него под ухом. Правда, почти сразу же, это местечко накрыли ее губы. Что она там говорила про угрозы трансфигурацией? — Будешь отвлекать — превращу в змею. — В какую? — живо поинтересовалась Рене, положив голову ему на плечо. — В обыкновенного ужа, — хмыкнул Том, идя по тропинке вдоль берега. По-прежнему легкая. Но, в отличие от прошлого раза, нет ни усталости, ни слабости, ни горечи. Хорошо. — Какого еще ужа! — ожидаемо возмутилась Рене. — Он даже не ядовитый! Ну нет, я вижу себя как минимум крайтом или тайпаном, на худой конец королевской коброй! Сбившись с шага, Том расхохотался. Была ли в мире еще хотя бы одна девушка, способная раздражаться оттого, что в ней увидели безобидную змейку вместо самой смертоносной? — Мне будет затруднительно прятать в рукаве кобру, — пояснил Том. — Сказал Наследник Слизерина, — пробубнила Рене, и на этот раз они рассмеялись вместе. На праздничном ужине, всегда проходящем за одним столом для всех оставшихся на каникулы учеников и преподавателей, они сидели раздельно. Реддл, как староста школы, служил границей между Слизнортом, Бранвудом, Диппетом и остальными учениками, а Рене заняла место поближе к выходу, оставшись в окружении младшекурсников. Безупречно вежливо и учтиво общаясь с деканами и директором, Том весь ужин не забывал украдкой посматривать на Рене. Или сегодня она и правда чувствовала себя гораздо лучше, или помогла прогулка, но казалось, что ужинает Трельяр с большим аппетитом и улыбается собеседникам искреннее. — Том? В честь Рождества? — заговорщицки подмигнул ему Слизнорт, указывая на медовуху на конце стола между профессорами. — Нет, сэр, благодарю, — сдержанно улыбнулся Реддл. — Да, мой мальчик, ты еще слишком молод, чтобы найти в этом вкус и удовольствие, — покивал декан Слизерина, успев изрядно захмелеть. — Это правильно, всему свое время, всему свое время. Том только усмехнулся, подумав про себя, что, ради собственного спокойного сна, дражайшему декану не стоит ничего знать о его вкусах и удовольствиях. После десерта Рене покинула Большой Зал вместе с горсткой когтевранцев. Остаток вечера они оба планировали провести в гостиных своих факультетов. Ему необходимо было удостовериться, что приватное празднование Рождества слизеринцами не повлечет никаких последствий, а Рене сообщила, что декан Фанкорт просил ее присмотреть за младшекурсниками. «Позволь догадаюсь: ты сидишь возле камина с книгой, а за твоей спиной слизеринцы шепотом распевают «веселый гиппогриф» и ходят на цыпочках за огневиски?» Оторвавшись от книги, Том насмешливо фыркнул на легилиментативное сообщение Рене и оглянулся. Картина мало чем отличалась от ее предположений, разве что никто не пел даже шепотом. Четыре старшекурсника играли в карты за столом у небольшой зелено-серебристой ели в компании огневиски, три пятикурсницы шептались на диванчиках на другом конце гостиной. Все ученики младше четырнадцати скучковались по спальням, подальше от глаз Реддла, разумеется, не догадываясь, что он в курсе обо всех их увертках. «Ходить по гостиной запрещено, когда я читаю», — усмехнулся Реддл в ответ. «Зря вы так, ваше величество. Диктатуру, конечно, и Рождество не отменяет, но дозвольте подданым хотя бы туалет!» — следующее сообщение пришло через мгновение: — «Или… ты так смотришь на них, что им он уже не нужен?» Том закусил щеку изнутри, сдерживая смех. «Я не готов знать о своих подданых еще и это, шут. Как же проходит Рождество в Когтевране?» «Мы играем в шарады, и это до того занудно, что я всего в одном шаге от такой: Мой первый слог — любое отрицанье Второй и третий — синоним слова «извини» В четвертом хвоя после «т», дуэт из гласных на конце Соедини все вместе и получишь целых три!» «Отрицанье — не…прости…ель…тель…. Непростительное!» — разгадав шараду, Том уставился на огонь в камине и глубоко вздохнул, сдерживая порыв расхохотаться. «Не трать силы на легилименцию, моя змейка. До скорой встречи». Когда ответа не последовало, Том снова вернулся к очередной книге по магии разума из ее списка. Определенно, ей лучше…. Проверила свои силы перед завтрашним визитом? Возможно. Оставив гостиную Слизерина в начале первого, напомнив все еще бодрствующим студентам, что праздник должен продолжиться так же тихо, как начался, Том поднялся в свои комнаты старосты школы, чтобы захватить сумку с кое-чем приготовленным заранее. Без пяти час дверь туалета приоткрылась и внутрь, в теплой мантии и шарфе, со своей привычной сумкой на плече, прошмыгнула Рене. Несколько мгновений он видел перед собой Коллинз, но иллюзия рассеялась, едва она остановилась перед ним. — Настолько холодно? — не поверил Том, слегка коснувшись кистей ее шарфа. — В Тайной комнате точно, — улыбнулась Рене. — Кстати, а если Рождество в Тайной комнате, оно становится Тайным? — Тогда и василиск — тайный Санта, — хмыкнул Реддл и прошипел входу открыться. — В каком-то смысле ты прав, но на самом деле Санта — ты. Зато Силас может свернуться в пирамиду и получится что-то вроде Ели Слизерина. Самой убийственной ели на свете. — Почему ты нервничаешь? — Том взял ее за руку, спускаясь по лестнице в трубе, безошибочно чувствуя за пустой быстрой болтовней мандраж и тревогу. — Рог единорога, отданный добровольно, чешуя с головы счастливого василиска… Сложнейшие для добычи ингредиенты, и я… Что станет третьим? — взмахнула она свободной рукой. — Что, если это будет еще более редким, чем василиск, само существование которого здесь, в Хогвартсе, я уже считаю чудом? — Не опережай события, — посоветовал Том и нажал на внутренний портал, перенося их к настоящему входу в покои своего предка. Удержав девушку на ногах, Реддл прошипел очередное «откройся» и продолжил мысль: — Так или иначе, но пока что ничего невыполнимого тебе не попадалось. Я уверен, что в этом есть какой-то принцип, в противном случае, ни один легилимент никогда не смог бы сотворить подобный артефакт, а все указывает, что во времена Основателей они были достаточно распространены. — Все артефакты индивидуальны, значит, ингредиенты у всех разные, а потому совершенно непонятно, как из разных составов может получаться одно и то же… — протянула Верене, проходя между колоннами. — Но я поняла твою мысль, глупо думать заранее, просто… — Ресурсы, — понял Том ее переживания не успеть или не справиться. — Время или силы. — Да. — Но теперь у тебя их больше. Значительно больше, — напомнил Реддл, указывая не только на себя, но и на своих слуг. — Спасибо, Том, — тихо проговорила она, погладив костяшки его пальцев, и ее теплая признательность разлилась по его коже под одеждой. — Позже поблагодаришь. Она зарделась под его красноречивым взглядом, и он резко отвернулся к статуе Салазара, ощутив, как вокруг нее сгустилась страсть, на зов которой он всегда был рад ответить. Василиск выполз как обычно неспешно, приветствуя его и «его самку». Это и в первый раз слышалось забавно, а во второй… — Что он сказал? — непонимающе спросила Рене, видя его усмешку. — Он тоже считает тебя моей змейкой, — пояснил Реддл, но тут же посерьезнел. — Готова? — Да, — так же отбросила всякую шутливость Верене, сжав его руку. — Силас, скажи, ты знаешь, что такое «счастье»? — Безопас-с-с-сное логово и прис-с-сутс-с-ствие хоссяина, — неожиданно ответил василиск, когда Том ставил на повторение диалога с Анантой. — То есть, ты сейчас счастлив? — протянув свободную руку, Том погладил нос василиска, и желтые глаза будто бы загорелись ярче. — Х-да. — Мне нужно взять с твоей головы чешуйку, — зашипел Реддл. — Конеш-ш-шно, — сразу же согласился Силас, но иного ответа Том и не рассматривал. — Ему же не будет больно? — взволнованно спросила Рене. Том смерил ее взглядом: — Какая разница? — Том! — возмущенно шикнула Верене. — Во-первых, я не хочу, чтобы этому чудесному созданию было больно. Во-вторых, не перестанет ли он быть счастливым, если почувствует боль? «Чудесное создание». Не «смертоносное». Не «ужасное». Не «страшное чудовище». Чудесное. Наследник Слизерина усмехнулся про себя, недоумевая, как после такого она смеет сомневаться в его трактовании приведших ее в Хогвартс гаданий. — Моя самка, — не отказал себе в мелочном удовольствии Том, переведя взгляд на василиска, — волнуется, что тебе будет больно. — Хосссяин не пришиняет боли, — ответил Силас. — Ничего ему не будет, — бросил Реддл Рене, и, схватившись за твердую зеленую чешуйку на лбу василиска, дёрнул на себя. Король змей взмахнул хвостом, свился в два кольца и сразу распрямился, щелкнув пастью. «Все же не так незначительно», — отметил Том, расслабившись, поняв, что змей стерпел. Рене подбежала к василиску и обняла за морду, принявшись гладить его, насколько хватало длины ее рук: — Ну все-все, прости, пожалуйста, мы не хотели, — заворковала она, и Том закатил глаза. — Сссспасибо, — прошипел Силас. — Ты понимаешь, что она говорит? — с любопытством спросил Реддл. — Сссильная сссамка ссс нутром, хосссяин. Сссслов не нушно, есссли есссть сссуть. — Он в порядке? — взволнованно оглянулась Рене. — В восторге от тебя, — обозначил Том, подходя ближе. — Правда? — в голубых глазах сверкнула радость. — Я тоже от него в восторге… Как часто ты его навещаешь? — Несколько раз в месяц… Хочешь… — Хочу, — уверенно отозвалась она, и Том улыбнулся, протягивая ей руку. Прошипев василиску охранять, Реддл увел девушку в комнаты Салазара. Изумрудный свет вспыхнул под потолком спальни, и Том усадил Трельяр на тахту, опустившись рядом. — Твой рождественский подарок, моя змейка, — он протянул ей зеленую чешуйку, переливающуюся в колдовском свете. — Не обращай внимания на мои эмоции, — нервно пробормотала Рене, ее пальчики зависли над чешуйкой на раскрытой ладони. — Это лучший подарок, правда, и нет таких слов, чтобы передать, что это для меня значит. — Понимаю, — не солгал Том. Уникальный редчайший ингредиент, получить который мог только он и единственно-необходимый сейчас ей. Действительно лучший подарок по всем параметрам. Глубоко вздохнув, она взяла чешуйку в руку и тут же вздрогнула, крепко зажмурившись. Обхватив за плечи, Том прижал ее к себе, чувствуя, как ее волнение сменяется растерянностью и непониманием. — Я узнала… — прошептала Верене ему в шею. — Альков сказал, что мой третий ингредиент — паутина из дерева путника. — Дерево путника? — нахмурился Том. Название было незнакомо, в голове не всплыло ни определения, ни даже отдаленной ассоциации. Вероятно, о таком за семь курсов на травологии не рассказывали. — Тоже не слышал о нем? — отстранилась она. — Ну вот. Я уверена, что это что-то, что встречается еще реже, чем счастливые василиски. — Тем интереснее будут поиски, — хмыкнул Том, обхватывая ее лицо ладонями. — Ты же не ожидала чего-то простого, вроде пыльцы фей или бобов тентакулы, верно? — Верно, — признала Рене, чуть улыбнувшись. — Начнем с библиотеки. — И с Бранвуда, — дополнил Том. — Если это настоящее дерево, фанатик травологии должен был о нем слышать. — Точно, — моргнула девушка, и успевшее сгуститься волнение уступило место облегчению. Поднявшись с тахты, Том стащил через плечо прихваченную с собой сумку: — Насколько помню, ты говорила на балу об этом? — парень вытащил на свет бутылку «Jeu de baies madam Fraise». Уставившись на шампанское, Рене недоверчиво перевела взгляд на Тома, наколдовавшего следом два хрустальных фужера и дополнившего натюрморт на столике корзинкой полевой клубники. — Как ты… Где ты это взял? — выдохнула она, и Реддл, взмахом палочки распечатав шампанское, разлил его по фужерам. — Я не беру. Мне отдают сами по первому намеку, — насмешливо посмотрел на нее Том. — Неужели ты думала, что в погребах моих слуг не найдется единственного напитка, который нравится моей змейке? — Малфой или Лестрейндж, — поняла Рене. — Бракс, — подтвердил Том, и Верене рассмеялась. — С Рождеством, ваше величество, — грациозно склонила голову девушка. — С Рождеством, шут, первым из многих, — вкрадчиво отозвался Реддл, и бокалы с искристым звонко соприкоснулись. «Точнее, из бесконечных», — добавил про себя Том, решив, что для этого разговора время еще не пришло. — Великая Моргана… — откинула голову Рене, прикрыв глаза и смакуя вкус. — Я почти забыла, какое оно… — Не такое приторное, как можно было ожидать, — оценил Том, пригубив из своего фужера и находя вкус вполне приемлемым и даже освежающим. — Тебе все еще холодно? Он непонимающе посмотрел на ее шарф и мантию, только сейчас заметив, что Верене, в отличие от него, не избавилась от верхней одежды, хотя он окружил ее согревающими чарами еще у входа в Тайную комнату, а здесь, стараниями его же магии, было не холоднее, чем в его спальне старосты школы. — Нет, но… — она положила на столик свой медальон-артефакт и отставила полупустой фужер, прежде чем подняться. — Я сказала, что нет таких слов, чтобы передать мою благодарность, но это не значит… — стащив шарф, Рене отбросила его на тахту и, обойдя стол вокруг, остановилась перед Томом. — Что я не постараюсь выразить ее иначе, компенсируя отказавшее мне красноречие, mon charmeur. Мантия опала к ее ногам, и Реддл не сдержал шумного вздоха, въедаясь взглядом в каждый миллиметр открывшегося ему зрелища. Он болезненно хорошо, до перехватывающих дыхание снов и экстренных холодных душей по утрам, помнил ту ее вещицу, в какой она впервые благодарила его за спасение жизни после падения на крыше Астрономической. То же, во что она облачилась сейчас… для его глаз, его наслаждения, его обладания… превосходило любые ожидания и фантазии. Изумрудный корсет, зашнурованный спереди серебристыми атласными лентами, шелковые трусики ему в тон, такие же чулки с лентами, соединенными с серебряным кружевным поясом. В горле у Тома пересохло, в висках застучала кровь, прежде чем пуститься по венам бурлящими горными реками. Невозможно не смотреть. Невозможно не хотеть то, что видел. Невозможно не коснуться. Он сам не заметил, как оказался на ногах. Как преодолел разделяющий их шаг. Как подхватил ее за бедра и прижал к себе. Ищуще. Жадно. Неистово. Гладкая нежная кожа, пухлые губы со вкусом клубники и шампанского, легкая и хрупкая фигурка, с неожиданной силой обвившая ногами его талию, мягкие, ласкающие его пальцы золотистые пряди, тонкие аккуратные ноготки, хозяйничающие в его волосах. Его настоящий подарок. В зелено-серебристой упаковке. С сутью, не требующей слов, что понял даже василиск. — Ты позволишь мне сначала поблагодарить тебя, mon charmeur? В лазурных глазах та же темная страсть, что вихрится вокруг. В лазурных глазах отражение его собственных, почти черных, полных жаркого голода по всему, что желанно только с ней. В эту секунду Том не сомневался, что позволит ей почти все, что она захочет. Всё, кроме чего-либо, угрожающего ее присутствию рядом с ним. И все же… стоит уточнить. — Почему ты хочешь начать с благодарности, змейка? — Потому что знаю, каково получить удовольствие первым, mon charmeur. Не изменяя себе, Рене дала именно тот ответ, какой он в принципе не ожидал услышать. После случившегося в душе, его змейка считала, что… теперь его очередь? Нет, не то. Она хотела позаботиться о его удовольствии так же, как он той ночью о ней. Дойдя до кровати, он поставил ее на пол, застеленный толстыми звериными шкурами, и погладил по щеке: — Позволяю, — низко одобрил ее просьбу Том, и она обхватила его запястье обеими руками, нежно целуя каждую костяшку, прежде касавшуюся ее щеки, не отводя от него взгляда. Так особенно. Так интимно. Так… благодарно. Поцелуй за поцелуем, неторопливо и чувственно, Верене освободила его от жилетки и рубашки, и он поддался мягкому давлению ладоней на плечи, опускаясь на край кровати, а затем, когда она снова оседлала его бедра и слегка надавила ладонями на грудь, лег на спину. Поцелуи. Медленные, нежные, складывающиеся в узоры на его коже, рассыпающие по ней мурашки в сочетании с ее потрясающими эмоциями, заворачивающими его в себя ментально… Не выдержав, Том прикрыл глаза и откинул голову, вжавшись головой в одеяло, разбросав руки, прежде сжимающие ее бедра, в стороны. Переместившись выше, она обласкала его кадык глубокими и влажными поцелуями, от которых на голове шевелились волосы, а брюки все больше казались самым ненавистным предметом одежды на свете. Плавно, губами и пальцами, она спускалась ниже. Щекотка волос на ключицах, неспешные поглаживания торса, маленькие дразнящие посасывания груди… Том наслаждался легким бризом ее касаний, не желая торопить ту бурю, что зрела за ним. Впервые его змейка так открыто исследовала его, и ее желание доставить ему удовольствие больше не оттеняли сожаление, опаска и та едкая горечь, прежде сопровождавшая каждое их сближение. Найдя в себе силы, Том привстал на локтях, когда путешествие по его телу закономерно привело ее к точке самой острой нужды в ее внимании. Восторг. Жажда. Благоговение. Тяжело дыша, он не выдавил из себя ни слова. Сейчас они были не нужны. Сейчас властвовала ее благодарность, знающая, чего и как он хочет, не требующая приказов, не просящая советов. Несмотря на то, что Том прекрасно видел, не упускал ни секунды, где находятся ее руки и что вытворяет рот, ему казалось, что она касается его сразу всюду. И не только физически. Ментально его эмпатические щиты давно были сняты, впитывая как можно больше этого искристого шампанского ее эмоций. Он ей дорог. Ее искренняя нежность, ее забота, оказавшаяся столь многогранной, ее желание принадлежали ему одному. Признание. Это было оно. Роспись языком по его телу и печать поцелуев — больше змейка не скрывала, что она его Верене. Упав обратно на спину, погребенный сочетанием ее действий, чувств и их общего смысла, Том задрожал среди собственных стонов и шепота, вознесенный ею на пик и сразу же срываясь в бархатную бездну. — Почему ты такая, — сам не ожидая, прошептал он, когда колдовское мерцание на потолке над ним сменилось ее разрумянившимся лицом и вокруг упал занавес чудесно пахнущих ванилью и розой волос. — Какая? — Рене поцеловала его в нос. — Смелая, — нашел Том потерявшееся было слово, вместе с тем, как его руки сомкнулись вокруг нее. — Ты… про темперамент? — попыталась она понять. — И про него тоже, — согласился Том, не представляя, кто еще из всех девушек, каких он видел вокруг, был способен на такую… презентацию своей благодарности от внешнего вида до действий. — У меня есть несколько теорий, mon charmeur, — поделилась Рене, гладя его лицо. — Расскажи мне их, змейка, — слегка улыбнулся Реддл тому, что теории в ответ на его спонтанный вопрос, уже существовали в ее голове. — Странно, если бы наполовину француженка наполовину гречанка в привычках, поведении и взглядах оказалась бы англичанкой, — проговорила Трельяр, чуть вздрогнув, когда его пальцы принялись играться с завязками ее пояса. — Англия более консервативна, чем Франция, и список табуированных тем здесь гораздо шире, чем то, к чему я привыкла. Я бы сказала, что у нас, как и у вас, есть вещи, говорить о которых неприлично публично, это общее, что относится к этикету, манерам, репутации, личному. А разница в том, что все, о чем не упоминают публично, обсуждают с близкими друзьями. Как-то раз… — она широко улыбнулась, — я подслушала разговор Валери и ее подруг перед свадьбой… и советы, которые они ей давали, не имели никакого отношения к домоводству. — Том усмехнулся. — В Греции же все еще шире, там глубоко уважают женскую ведьмовскую природу, есть целые общины матриархата, и женщина — стихия, чьи значения выходят за рамки простых социальных ролей матери и жены и функцию хранительницы очага. Женщина — это сила, выбирающая направление и проявление. Сражение, служение, познание, рождение, наслаждение… — Том перебил ее поцелуем, завороженный простотой объяснения и его истинностью, указавшей на его главную ошибку. Нет никакого смысла искать соответствие и несоответствие привычному в том, кто изначально уникален. — Поэтому, если взять, что во мне сочетаются традиции южной и западной Европы, добавить очевидно высокий уровень интеллекта, который, как ты знаешь, сильно расширяет границы восприятия и возможного, и помножить на опыт, который я получила, наблюдая за родителями, а после за браком сестры и зятя, не считая проявлений одноклассников… — Рене чуть запнулась. — Это не смелость. Просто иное понимание допустимого. — А вторая теория? Ты сказала, что их несколько, — напомнил Том из жадного интереса, на деле полностью удовлетворенный и логикой первой. — Я такая, потому что ты такой, mon charmeur, — озорно улыбнулась она. Это звучало еще лучше. Нега, окутавшая его, схлынула, уступив новой волне страсти. — Какое коварство, моя змейка, — признал Том. — Думаешь, твоя сладкая речь заставит меня забыть о твоей ошибке? — Мне неизвестна ошибка, mon charmeur, — Верене отклонилась, давая ему полусесть. — А даже знай я ее, никогда не позволила бы себе уйти от ответа за нее перед тобой, mon charmeur. Как всегда правильные формулировки. Как всегда правильные интонации. Том про себя усмехнулся, погладив ее по щеке, понимая, что такая ее правильность не надоест ему никогда. Положив большой палец ей на губы, глядя, как она забирает его в рот, Реддл заговорил: — Ошибка едва не стала для тебя роковой, а ты даже не понимаешь, где она. Плохо, змейка, очень плохо, — он цокнул языком. — Неужто самая большая ложь мне не задержалась в твоей памяти? Он видел тот миг, когда в замутненных страстью и предвкушением глазах сверкнула догадка, и вытащил палец. — После бала, — выдохнула она. — Помнишь, что ты мне сказала, змейка? Верене несмело кивнула. — Вслух, — вкрадчиво напомнил Том обязательное условие их диалога. — Я сказала, что… сказала, что ты мне не нужен, — прошептала она последние слова, потрясенно глядя на него. Похоже, только что осознав, насколько та ее глупая ложь могла и впрямь оказаться роковой. — Ты что-то сказала? — приподнял бровь Том, обхватив ее шею. — Возможно, недостаточно правильно, чтобы я расслышал, змейка. — Я сказала, что ты мне не нужен, mon charmeur, — вспомнила она о должном обращении, сглотнув. — Да. Именно это ты и сказала, моя змейка, — потянув за ленты внизу корсета, Том развязал его и вытянул шнуровку. Изумрудная ткань соскользнула с ее тела, обнажая. — А теперь расскажи мне, что случилось бы, вздумай я поверить твоей лжи, змейка. — Ты не нашел бы меня в снегу, и я бы умерла, mon charmeur, — тихо, по-настоящему раскаиваясь, признала Рене очевидное. — Что случилось, если бы я не поверил, но оскорбился, змейка? — Том обхватил ее груди. — Я бы умерла, mon charmeur, — исход в этом случае им обоим был еще очевиднее. — Пожалуйста, mon charmeur, позволь мне искупить свою глупую ложь. — Роковая ошибка — это не уровень просьбы, змейка. — Я умоляю о наказании, mon charmeur, — исправилась она, заглядывая в глаза. — Я хочу, чтобы ты встала на колени в центре кровати, — кивнул Том на указанное место. — Вытяни руки вверх. Подняв тисовую палочку, покоившуюся на рубашке и жилете на полу, Реддл направил ее на потолок, скрытый за зеленым мерцанием, и сквозь него, подчиняясь его магической воле, вылетела веревка, закрепленная одним концом вокруг балки, а вторым обившая ее запястья. — Туго? — поинтересовался Том, когда она завозилась на месте, обвиснув вперед на вытянутых руках. — Ровно как я того заслуживаю, mon charmeur. — Рад, что ты это понимаешь, — вытащив из петель брюк ремень, Реддл сложил его пополам и сел на колени позади нее. — То, что я понимаю мотивы твоей лжи, — он, едва касаясь, провел сгибом ремня вдоль ее позвоночника, — не значит, что она меня не злит, змейка. — Прижавшись грудью к ее спине, Том обхватил девушку за талию левой рукой и прикусил за шею, дразня сгибом ремня ее напряженные соски. — Не знаю, что именно злит меня больше: факт, что ты оказалась настолько самонадеянной и наглой, чтобы лгать мне, или то, в чем именно заключалась твоя ложь. Ты допустила очень серьезную ошибку, — сжав между зубами тонкую кожу, Том заводил по ней языком, втягивая, оставляя засос. — Я сожалею, mon charmeur, — Верене втиснулась в него, запрокидывая голову, инстинктивно потираясь ягодицами о его пах. — Сожаления бесполезны, — он провел сгибом ремня по ее горлу, прежде чем прижать его к ее рту. — Ты получишь удары ремнем и после каждого я хочу слышать не извинения или сожаления, а правду, моя змейка. Удары прекратятся, когда я решу, что правды прозвучало достаточно. — Да, mon charmeur, — выдохнула Рене, и Том отстранился. — Разведи колени шире, прогнись, умница, — одобрил он скорость, с какой она подчинилась. С громким шлепком ремень опустился на ее ягодицы через трусики, и темный жар ее эмоций опалил его эмпатическое восприятие. Один. — Я солгала, mon charmeur. — Два. — Ты мне нужен! — Три. — Ты единственный… кто мне нужен, mon charmeur… — Четыре. — Только ты, за все время, только ты… — Пять. — Я боюсь, mon charmeur. — Меня? — нахмурился Том, замерев, не ощущая от нее никакого страха. Нет-нет, ничего подобного, он прекрасно знал все отголоски этого чувства, почти ежедневно был его причиной у многих из тех, кто и ногтя ее не стоил. То, что исходило от Рене, ничем не напоминало даже самую слабую опаску или настороженность. Встряхнув головой, он властно просунул руку между ее бедер. Пальцы скользнули по мокрой ткани, и она мгновенно среагировала, прильнув к его ладони. Определенно, такое к страху не относится, доказывая нечто абсолютно ему противоположное. — Я задал тебе вопрос, змейка, — напомнил он, справившись с собственной улыбкой, довольный, что голос прозвучал строго, не выдавая его истинного отношения. — Я боюсь того, насколько ты мне нужен, mon charmeur, — прошептала Рене, тяжело дыша. — Насколько? — Шесть. — Навсегда. «Салазаровы змеи, до чего же ты невозможная!» Вновь прижавшись вплотную, Том позволил ей прочувствовать, как сильно его устраивает такая правда, и потерся о промокшую горячую ткань. — И что в этом страшного, моя змейка? — хрипло спросил он, снова прикусив ее за ушко. — То, что однажды тебе станет недостаточно меня, mon charmeur, — сглотнула она. Зарывшись носом в светлые волосы, Том выпустил из рук ремень и спустил ее трусики до колен. — Посмотри на меня, — оттянув ее голову за волосы, он двинул бедрами, скользя собственной пульсацией вдоль ее влажности, глядя в глаза. — Я. — перехватив свое возбуждение рукой, Том провел его кончиком по ее граням, видя, как расширились ее глаза и округлился рот. — Никогда. — Плавное движение в обратном направлении. — Не предаю, — снова вдоль. — Свой выбор, моя змейка. Он с усилием остановился, и Рене задвигалась сама, лаская собой его и им себя одновременно. — А теперь… скажи мне… главную… правду, — он облизнул ее губы, накрыв ладонями грудь. — Я твоя, mon charmeur, — выпалила Рене на одном дыхании, и его язык скользнул ей в рот, требуя своё. Все слова выместили действия. Освоившись с этим новым видом близости, все еще не нарушающим установленные ею границы, его змейка быстро выявила тот ритм и плотность касаний, устраивающие их обоих. В ее стонах и мольбах английский мешался с французским среди полу вздохов, страсть раскачивала их обоих, словно зелье в летящем и дрожащем котле, пока, клокоча и пенясь, оно не выплеснулось наружу под их общий счастливый вскрик. Веревка исчезла, Рене опала лицом в подушки, дрожащая, всхлипывающая, огненная, нежная и мягкая… Такая, что отстраниться для Тома не представлялось возможным, хотелось прижиматься к ней, гладить, вбирать в себя, вдыхать и обвить себя ею, будто она и правда была настоящей змеёй. Осыпая поцелуями ее спину и плечи, Реддл вытянулся рядом, и Рене, словно прочтя его мысли, перевернулась, сплетаясь с ним руками и ногами, соприкасаясь лбом с его. — Ты сегодня спросила, — начал Том спустя какое-то время, потребовавшееся им, чтобы немного прийти в себя. — Какой подарок я хочу взамен. Я сказал, что благодарности за мой будет достаточно, но я солгал. — О чем ты? — нахмурилась Рене, и ее пальцы, непонятно когда оказавшиеся в его волосах, замерли. — Ты выбрала меня. Это единственный подарок, который я хотел. — Mon charmeur… — Верене поцеловала его, и снова её «дорог», все, что было, когда она говорила правду, окутало его от макушки до пят, заставляя прижать ее к себе еще крепче. — Чуть позже я собираюсь есть клубнику и пить шампанское прямо в этой постели, не выбираясь из твоих рук. Ты точно рад такому подарку? Том тихо засмеялся. — Ах, вот оно что, — поняла очевидный ответ Верене. — Тогда пока… позволь мне еще немного поделиться с тобой прелестями Рождества. «Первого из бесконечных», — добавил про себя Реддл, отвечая на ее поцелуй.