Глава I. Часть 1

«Лишь тот, кто познал ужас ночи,

может понять сладость

наступления утра».

— «Дракула», Брэм Стокер

***

Август, 1942 год.       Каток немецких войск продолжал остервенело вгрызаться в оборону советов, подобно древнему титану, сминая на своем пути города и поселки. Августовская жара раскаляла огромные пустынные пространства. Несмотря на предельную ожесточенность наступающих, советские войска стояли насмерть в осажденном Сталинграде. Немцы надеялись быстро занять город и прорваться к кавказским нефтяным месторождениям, но надолго увязли в уличных боях. К концу месяца в Сталинграде не осталось целых домов, не было воды и еды, сам воздух, казалось, был непригоден для дыхания. После каждого авианалета город умирал и оживал снова, бои продолжались и сдаваться просто так никто не хотел.       Первые лучи рассвета проникали в полуразрушенный город. С самого утра солнце не щадило никого — немного остывшие за ночь развалины раскалялись снова, резкие тени по-своему меняли геометрию некогда цветущих районов. В воздухе пахло гарью, железом и смертью. Люди, подобно насекомым, выползали из ночных укрытий, впитывая телами пыль и смог.       Каждое захудалое здание превратилось в огневую точку. Зачастую бывало так, что врагов отделяла всего лишь ширина улицы, а то и вовсе один этаж. Некоторые дома напоминали слоёный пирог: на первом этаже засели немцы, на втором укрепились красные, потом опять немцы. Один и тот же дом мог переходить из рук в руки несколько раз в день.       Немногочисленные остатки советской стрелковой роты уже несколько дней удерживали одну из улиц в центре города. Хотя, на самом деле, это месиво из груды обломков кирпичей, кусков людских тел и земли улицей назвать было трудно. Из всей роты осталось не более тридцати бойцов. «Штуки» с оглушительным свистом ежедневно утюжили их порядки, а фрицы не давали продыху.       — Тьфу-ты, гляди-ка, — солдат, заняв удобную позицию для наблюдения, тыкнул пальцем в сторону зияющей дыры в кирпичной стене, откуда хорошо просматривался периметр. — Совсем уже страх потеряли! Средь бела дня расхаживают, как у себя в фатерлянде! Кать, дай этому фрицу прикурить!       Солдат поднял взгляд на свою напарницу. Она лежала неподвижно на изготове на какой-то рухнувшей балке, выглядывая через импровизированную бойницу в стене. Девушка заметила резво передвигающегося немецкого солдата, как будто тот совсем не боялся быть подстреленным.        — Они этого только и ждут. Хитрые, крысы. Ждут, чтобы мы выдали свое местоположение, — она осторожно повернулась на бок и устремила взгляд на парня, не выпуская из рук винтовку. — Слышал, ночью какой грохот был? Фрицы пригнали «тигр». Они знают, что мы где-то тут, но вот где — пока не догадываются.       Девушка достала из кармана гимнастёрки пачку сигарет, щелкнула зажигалкой и неторопливо закурила. Тонкая струйка дыма ускользнула под потолок. На её губах появилась тень улыбки.        — Не по-о-онял! Шикуешь, Катерина Олеговна? — солдат возмущённо приподнялся на локтях, каска немного сползла на лоб от резкого движения. — Откуда? Днем с огнем папироски не сыщешь…       — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! Трофейные, взяла у мертвого немецкого офицерика, там ведь, — она подняла указательный палец вверх, — не курят. Лови!       Подброшенный в воздух «трофей» угодил прямо в раскрытые ладони товарища.       — Это ты верно подметила, — он крепко затянулся и долго курил, смакуя вражескую сигарету, щурил глаза то-ли от дыма, то-ли от пыли.       Не желая надолго прерывать разговор, солдат продолжил:       — А на кой им «тигр», ты скажи? Танк в городских боях вещь бесполезная.       Катя нахмурила лоб, давая ход мыслям.       — Значит, они знают что-то, чего не знаем мы.       Патроны были на исходе. Пресной воды оставалось чуть больше половины фляги на двоих. У Кати было припасено немного сухарей с мясом (она всегда брала про запас, зная, что выжидать приходится подолгу).       Время тянулось странно, казалось, что оно не меняется вовсе, словно они находились внутри стеклянного шара со снегом. Она видела такие раньше в детстве, в витринах магазинов, когда ходила с мамой за покупками, а потом такой шарик появился и у нее дома — она любила наводить внутри метель. А теперь она тут, в самом сердце войны. Чья-то невидимая рука встряхивала город и он покрывался толстыми слоями пепла, а потом все затихало, застывало.        — Я схожу повыше, оттуда гляну, что немцы затевают, а то больно они тихие сегодня, — сказал напарник, глядя в прицел винтовки.       Боец беззвучно поднялся на ноги и потянулся, прикрыв глаза. От многочасового наблюдения, почти не меняя позы, конечности затекали, поэтому вот так размяться было настоящим удовольствием. Он затоптал догоревший бычок и закинул ствол на спину, двинулся в сторону двери — ей служили две покосившиеся друг на друга металлические перекладины.       Катя не отрывала взгляда от разбитой улицы. Немцев и правда было не видно и не слышно, как будто испарились. Неужели поняли, что тут напрасно продолжать прорыв? Нет, это было не похоже на этих методичных ублюдков. «Затишье перед бурей», — пронеслось в голове у девушки.       Громкий звук падающих кирпичей сзади, словно пощечина, мигом вырвал её из размышлений. Секунда, и снайперша спрыгнула с насиженного места, приведя винтовку в боевую готовность.       — Тише, тише, это я… Тут и днём чёрт ногу сломит, а ночью я вообще молчу, — напарник виновато глянул на Катю и торопливо поднял руки вверх, мол, сдаюсь. Девушка, шумно выдохнув, тут же убрала оружие, нацеленное тому в прямо грудь.       — Лёш, ты меня в могилу раньше времени загонишь! Подожди, не ходи никуда. Скоро вместе в штаб пойдем, доложим обстановку, — снайперша машинально начала отряхивать пыль с формы.       — Погодь в штаб — время ещё есть. Сбегаю наверх, оттуда обзор куда лучше, чем из этих дыр, — он кивнул в сторону искорёженных стен.       Катя за два длинных шага-прыжка преодолела разделяющее их каменное пространство и обвила его плечи, аккуратно прижимаясь к телу. Она сжала ладони, притягивая мужчину ближе, словно пыталась оставить его отпечаток на себе (или свой — на нём?).       — Хорошая моя, ты чего? — он нежно провел огрубевшими ладонями по волосам девушки, ловя носом аромат каких-то степных трав. — Ты всегда так пахнешь… Как дома.       — Приходи скорее, Лёша. Будь внимателен и головы не поднимай, всё ползком, ползком двигайся, — она говорила это каким-то странно-обреченным голосом и смотрела вникуда. — Ты меня понял? Скажи, не молчи, Лёша, не мучай меня!       Их взгляды соприкоснулись: его тёмно-карие, почти чёрные глаза и её мутно-голубые, каким бывает небо после грозы.       — Да. Я скоро вернусь, — он сделал её любимый жест — осторожно поднёс девичью ручку к лицу и почти не касаясь кожи, не разрывая взгляда, прильнул губами.       Обернувшись, Лёша исчез в развалинах большого длинного дома, в котором когда-то раньше было четыре этажа, а сейчас — три. Верхний этаж неделю назад подчистую снесло бомбёжкой. В подвалах были расчищены небольшие комнатки, которые соединялись ходами и вели к другим домам по соседству.       Вернувшись на исходную позицию, снайперша принялась выжидать. Это дело её не утомляло, даже наоборот, за время боёв она научилась рассеивать взгляд и смотреть общо — так малейшее движение не оставалось незамеченным. В Сталинграде немцы, набравшись опыта, стали придумывать уловки для таких, как она — к примеру, делали чучела, надевали на них форму и выпячивали из зияющих темнотой окон, чтобы снайпер среагировал, или поднимали на дуле автомата каску, имитируя движение. Катя научилась отличать приманку от настоящего человека. Обмануть её было невозможно.       Где-то вдалеке, на окраинах города, послышалась глухая канонада. Дом еле ощутимо затрясло. Гул нарастал. Сверху посыпались остатки штукатурки. «Нет, еще один артобстрел этот здание не выдержит», — успела подумать Катя и воздух разрезал громкий воющий свист, который нагонял ужас и вселялся глубоко в голову. «Твою мать! Штуки!», — девушка пулей выскочила из комнаты, успев нацепить на себя оружие. Рёв пикирующих бомбардировщиков неумолимо нарастал, а вместе с ним и страх быть погребённой заживо. Девушка метнулась к единственной целой стене, упала на колени и закричала во весь голос. Однажды ей уже пришлось оказаться на грани жизни и смерти: в боях за небольшой безымянный хутор её взвод нагнали вражеские стервятники и с диким воем лавиной двинулись прямо на бегущую толпу, стреляя из пулеметов во все стороны. Этот звук заставлял содрогаться всё тело, он звенел в ушах еще долго после.       Здание задрожало, норовя схлопнуться, как карточный домик. С неба посыпались снаряды, разрывы были совсем близко. Девушка прижалась к полу, закрыв голову руками, пытаясь создать мнимое укрытие. Секунда, две, три — обломки верхнего этажа со скрежетом рухнули вниз, разрываясь на мелкие кусочки. Фрагменты арматуры впились в стены, ломая их на части, будто игрушечные. Пыльное марево застилало всё вокруг. Нет больше сил дышать, нет сил двигаться. Кажется, она теряет сознание.       Оглушающая тишина заполняла собой каждую брешь истерзанного города. Он стонал от боли и ненависти вместе со своими защитниками. Чёрный дым поднимался к небу, закрывая уходящее солнце, подобно тяжелой бархатной кулисе в театре: мир не должен был видеть того, что тут происходит, но весь мир позволил этому произойти.       Руины здания, несколько часов назад служившие наблюдательным пунктом, словно ожили. Толстые чёрные крысы выбирались из своих нор в поисках еды — после непродолжительных налётов бомбардировщиков её было в достатке. Огромными стаями они рыскали по обломкам, выискивая под ними что-нибудь особенное.       Катя медленно разомкнула веки, осторожно шевельнула головой, затем руками. «Не больно. Руки целые, кажется», — она не решалась посмотреть. Потом согнула в колене правую ногу, медленно выпрямила и уперлась сапогом в что-то мягкое.        — Ай! — девушка испуганно вскрикнула и подмяла ноги под себя, приподнялась и увидела жирную крысу с длинным облезлым хвостом. — Фу, а ну брысь отсюда! — взяв первый попавшийся камень, кинула в существо и крыса спешно ретировалась.       Катя схватила себя за лицо, ощупывая, нет ли ран. Левое ухо было немного влажным от крови, но особо не болело, значит, рана была пустяковая. Вся её форма покрылась толстым слоем серой пыли. «Лёша!» — громом раздалось имя в ее голове.       — Лёша! Лёшенька! Где ты? Не молчи! Дурак, не молчи же, ну!       Девушка в панике откидывала камни, боясь, что его засыпало и он не может ответить. В голове всё еще стоял звон, руки не слушались, но она упала на колени и что есть силы начала разрывать завал.       — Глупый, не молчи, как же я тебя найду? — её голос почти переходил на крик.       — Лёша! Ну, что же ты, давай, давай…       Она упала навзничь, закрывая лицо руками. По щекам текли слёзы, оставляя видимые дорожки. Губы дрожали, пытаясь сказать что-то ещё. Девушка проклинала себя за то, что отпустила — ведь чувствовала же, что нельзя! Будь она немного настойчивее, всё было бы иначе. Она проклинала войну, которая отнимала у неё близких. В ней не осталось больше надежды это пережить. Почему не забирает её саму? Зачем она такая нужна, надломленная, закалённая смертями? Кому она нужна теперь?       Катя легла на спину и протёрла глаза от высохших слёз. Верхний этаж над ней почти исчез. Остались голыми скелетами торчать металлические балки. Она увидела, как поднимаются клубы густого чёрного дыма, создавая витиеватые рисунки. Ветер разгонял их на много километров, обнажая розовое небо. Катя не могла отвести заплаканных глаз — такой цвет она ещё никогда не видела.

***

День неумолимо клонился к своему завершению. Звуки автоматных очередей отскакивали от каменных стен и рассеивались в пустоте. Девушка, справедливо решив, что оставаться на месте и уповать на Бога — равносильно гибели, взяла винтовку и направилась к спуску на первый этаж. Лестничный пролёт сильно пострадал, но всё же мог выполнять свою функцию. Она без особых препятствий оказалась внизу. Окинув взглядом разгромленную комнату, она поспешила к выходу, пробиваться к своим. Ступать нужно было осторожно, проверяя шаги. После бомбёжки старые «тропы» пропали и нужно было создавать новые. Сделав несколько шагов ей показалось, что она слышит чужое дыхание. «Наверное, меня всё же сильно задело осколком. Кровь не останавливается, надо бы перевязаться», — девушка старалась не терять самообладания. Оперевшись на колено, она проворно достала бинт и потёртую флягу с водой. Позади неё отчетливо послышался глухой кашель.       Снайперша резко вскочила на ноги и вскинула винтовку. Кашель повторился где-то в глубине обломков. «Лёша!» — пронеслось в голове и она, откинув оружие, принялась что есть мочи разбирать обломки. Кашель нарастал, он был где-то совсем близко. Камни сильно царапали нежные девичьи руки, но Катя будто не замечала этой боли. Слёзы снова предательски проступили на глазах. Она нащупала руку. Ещё немного, и она доберётся, спасёт, вот только бы дышал!       — Дыши, милый! Я сейчас, сейчас! Я тут! — она панически рыла под собой груду обломков.       Вдруг её лицо исказилось в испуге, она отскочила, как ошпаренная. Рука погребённого зашевелилась и взгляд девушки впился в тёмно-серый рукав, обрамлённый чёрной полосой с незнакомым руническим символом. Нет, это был не её Лёша.       Человек залился глухим надрывным кашлем, шевеля пальцами в немой просьбе о помощи. Катя отбросила несколько тяжелых камней с его груди и ног, оттолкнула железку, накрывающую голову.        — Helmut! Helmut, bist du das? Antworte, hilf mir, ich sehe nichts! / Гельмут! Гельмут, это ты? Ответь, помоги мне, я ничего не вижу! — немец пытался протереть глаза свободной рукой, но получалось плохо. — Oh mein Gott, was ist mit meiner Hand los? Ich spüre meine linke Hand nicht! Helmut, deine Mutter! / О Боже, что с моей рукой? Я не чувствую левую руку! Гельмут, твою мать!       Катя отползла к стене, застыв на месте, не решаясь подать звука. То, что она видела сейчас перед собой, не укладывалась в голове. Она ведь спасала Лёшу, а не этого фашиста. Она содрала руки в кровь не ради этого…       — А-а! Es tut so weh, verdammt! / Это чертовски больно!       Немец тщетно пытался вытащить левую руку из-под монолитного куска. Девушка медленно потянулась за флягой. Откупорив крышку, она поднесла её к мужчине и вылила немного воды на его лицо. Он вздрогнул от неожиданности и быстрыми движениями стал промывать глаза. Катя вновь отпрянула и взяла в руки винтовку, нацелившись на врага, дожидаясь, когда он закончит.       — Schweigen Sie, weil wir tief in der Scheiße stecken, Helmut? Ha-ha / Ты молчишь, потому что мы в дерьме, Гельмут? Ха-ха.       Кажется, этот фриц повеселел. Не рановато ли? Он сильно зажмурился, вытирая остатки пыли. Через мгновение его глаза — серо-зелёные, каким бывает море после шторма, встретились с её взглядом. Его лицо сделалось напряженным, изучающим. Он посмотрел сначала на девушку, потом взглядом прочертил линию к винтовке, дуло которой смотрело точно на его грудь. Немного откинув голову назад до металлического звука (его шлем упёрся в кусок кирпича) он выдал:        — Du… Du bist nicht Helmut. / Ты… Ты не Гельмут.       — А ты не Лёша… — тихо, как-бы в ответ произнесла девушка.       Немец нахмурил брови, пытаясь понять, что она имеет ввиду. Потом, посмотрев на своё тело и ещё раз прямо на девушку, он замялся. Русская его так рьяно откапывала, буквально вытаскивала с того света, а сейчас сидит напротив и готовится пристрелить.       Чёрное дуло винтовки уставилось прямиком в грудь. Он собирался задать прямой вопрос, но опять забился в сухом кашле. Видимо, наглотался достаточно пыли, пока лежал под грудой камней. Катя, не выпуская из рук оружия, вновь поднесла к немцу флягу.       — Это вода. Wasser, пить, — она сделала жест, как-будто хотела выпить содержимое ёмкости.       Он недоверчиво взглянул на неё, но всё же принял предложение и немного отпил из фляги. Довольно сглотнув, он вернул её в руки хозяйке.       — Спасьипо. Sie haben hier… Blut / У вас здесь… кровь, — он дотронулся до своего левого уха, провел пальцем вдоль шеи. Катя, поняв, что немец имеет ввиду, схватилась за рану. Да, крови стало значительно больше, надолго откладывать перевязку было нельзя. Девушка отползла к стене, на свою исходную позицию, нащупала в подсумке бинт и спешно сложила в несколько раз, смачивая водой, а затем импровизированный компресс приложила к ране, оценивая её серьезность. Кровь стала вязкая, как смола, запеклась на коже и осталась липким слоем на волосах.       Катя поморщилась, сожмурив глаза. Она не могла долго терпеть её вид. Так было всегда, но, оказавшись на войне, девушка решила, что страх крови должен её покинуть. Но в Сталинграде казалось, что каждый сантиметр земли пропитан алой жидкостью, столько тут было смерти — свыкнуться с этим не получилось.       Иногда, лёжа в засаде и выслеживая очередную вражескую цель, она про себя благодарила отца, который с детства брал её с собой в тир, а потом и на стрельбы. Она всегда старалась выстрелить и убить с первого раза, целилась в голову. За чужими мучениями (их она видела предостаточно) наблюдать девушка не стремилась.       В конце мая сорок второго года их стрелковый полк отходил к Дону. Немецкий танковый клин разрывал порядки наспех сформированной советской обороны, он нёсся к Дону и дальше — к Волге, опьянённый предыдущими победами. Советские подразделения почти потеряли связь друг с другом и действовали разобщённо, каждый поступал так, как приходится. Но добровольно в плен не сдавался никто — старые солдаты, воевавшие с самых первых дней, рассказывали об ужасах, творившихся в плену у немцев. Да и времени тогда прошло уже достаточно, чтобы враг обнажил свое истинное лицо. Катя вместе с разбредающимся полком прорывалась через рощи и овраги, вдали от главного удара. Она видела, как поднимались ввысь столбы пожарищ — фрицы жгли дома, уничтожали целые посёлки на своем пути. Тогда она не могла поверить, что люди могут быть такими жестокими. Снайперша отложила пропитавшийся кровью компресс и принялась перебинтовывать рану. «Интересно, а этот скольких убил, замучал? — она кинула резкий взгляд на немца, прошлась по его форме. — Гауптштурмфюрера за просто так не дают». Она смотрела исподлобья на его расплывающееся в безмятежном спокойствии лицо, он лежал, запрокинув голову и прикрыв глаза. Из-под каски небрежно выглядывали каштановые пряди. Нет, ну это уже ни в какие ворота! Немец почти подпрыгнул на месте, ощутив, как что-то громко упало рядом с его головой, инстинктивно вжался и уставился в недоумении на девушку. Она сидела, подобрав ноги, с гримасой нескрываемой злости на лице, а рука, в которой прочно улёгся небольшой булыжник, была направлена прямо на него.       — Scheiße! Рус, was machst du? / Дерьмо, рус, что ты творишь?       Мужчина ухнул, когда брошенный «снаряд» угодил прямо в область живота, дернулся в сторону и зашипел от боли — беспомощная левая рука наглухо застряла и любое резкое движение отдавало электрическим разрядом по всему телу. Девушка метнулась к винтовке, взвела затвор и лихо толкнула немца в грудь. Свободной рукой он откинул дуло вбок и залился хохотом, который сменился хриплым, раздирающим глотку кашлем.       — Чего, чего ты лыбишься? Чего ты такой довольный? Что, нравится подыхать тут, как собака недобитая? — снайперша держала пленника на мушке. Её глаза потемнели от гнева, на лбу выступила испарина. — Es ist eine Schande, Kugeln an Sie zu verschwenden / Мне жалко тратить патроны на тебя, — на неплохом немецком бросила Катя и откатилась назад в отступающем приступе гнева.       Враг замолк, вдруг не найдя, что ответить. Они сидели друг напротив друга, поглощённые взаимным молчанием еще достаточно долго. Город накрывали влажные сумерки и начинал накрапывать дождь. Катя поругала себя за то, что провозилась чёрт знает сколько с этим подонком. Ночью путь через развалины в надежде обнаружить своих был заказан. Нащупав в кармане несколько смятых сигарет, она выудила одну и закурила. Вспомнила, как в последний раз курили с Лёшей, размышляли о будущем, рассказывали друг другу случаи из жизни, как он щурился, глядя на неё, будто смотрел на яркий источник света. Это было совсем недавно, так близко, что она всё ещё ощущала на спине его сильные руки, обволакивающие тёплые объятия, колючую щетину, касающуюся её макушки. Война забирала всех, кого она любила: маму с бабушкой, которые всеми правдами и неправдами посадили её, рыдающую, в эвакуационный состав… Станцию с сотнями провожающих накрыло бомбами вскоре после того, как поезд тронулся. Война забрала её школьную подругу: они попали в один взвод и вместе ходили на «охоту». В тот злополучный день Зоя надела красный шарфик и вскоре стала мишенью для вражеского снайпера. Катя тащила тело подруги под минометным огнем, чтобы достойно похоронить. Тогда её сердце, не познавшее ещё столько горя, рвалось на тысячи осколков. Всё, что она когда-то читала в книгах даже на долю не силилось описать то, что выпало на её судьбу. Юная девушка быстро повзрослела, черты лица её заострились, словно их вытачивал невидимый скульптор. Она запечатала неиссякаемую скорбь глубоко внутри, пряча за маской сильной и холодной девушки. Катя решила больше ни к кому не привязываться, чтобы не было невыносимо больно терять. Но её расчётливый план нарушил Лёша — они познакомились в январе сорок второго года, он пришел с новым пополнением в её снайперский взвод. Парень сразу положил глаз на недоступную красавицу. Катя долго не протестовала — все-таки в двадцать четыре еще хочется любить и быть любимой.       По щеке покатилась слеза, оставляя мокрый след. Девушка затянулась, наклонив голову и прислушиваясь к прерывистому дыханию города. Из глубины улиц послышалась музыка. Она струилась вдоль развалин, заставляя дышать тише и вслушиваться в знакомый мотив. «Неужели наши недалеко? — встрепенулась девушка. — Нет, сейчас уже темно, идти опасно будет. Выдвинусь на рассвете». Проговорив ещё раз про себя план отхода, Катя затянулась в последний раз, подошла к окну и выглянула наружу, выпуская дым. Моросил дождь, не создавая никакого шума, только прибивал пыль к земле. Темнота медленно захватывала город, делая его очертания жуткими и незнакомыми. Девушка закрыла глаза, чтобы выдавить остатки слёз, но не получилось — она тихонько заплакала. Немец, не подававший до этого ни звука, обратился к снайперше:       — Wie schön… кьгасиво, lied! / Как красиво… Песня! — он попытался заглянуть в её лицо. Заметив слезы, он опустил голову и замолчал. Музыка замолчала и пространство снова погрузилось в звенящую тишину, которую изредка нарушал крысиный писк.       — Я тоже потегьять kamerad. Helmut, Ich habe ihn genannt. Ich dachte, er wäre es, und du warst es. / Гельмут. Я звал его, думал, что это он, а это оказалась ты, — немец шумно выдохнул и продолжил:        — Wir haben Frankreich gemeinsam erobert. Dann Ukraine, offensive gegen Moskau… / Мы вместе захватывали Францию. Потом Украина, наступление на Москву.       — Вот и остались бы в своей Франции, — сказала Катя вполголоса и уловив вопросительный взгляд немца, добавила: — Ich sage dir, es wird nicht mehr lange dauern. Du wirst bald deinen Kameraden treffen. / Я говорю, недолго тебе осталось. Скоро встретишься со своим другом.        Она по-злому ухмыльнулась и метнула косой взгляд на мужчину, а он смотрел немного надменно, даже учитывая свое плачевное положение.       — Dann töte mich jetzt. Schießen. / Тогда убей меня сейчас. Стреляй. — немец призывно выпятил грудь вперед. Катя изогнула бровь, с издевкой рассматривая жалкую браваду.       — Sie sind nicht in der besten Position, Befehle zu erteilen. Glaubst du, ich werde Kugeln an dich verschwenden? / Ты не в том положении, чтобы отдавать приказы. Думаешь, я стану тратить на тебя пули?       Девушка медленно шагала вправо-влево, рассматривая в руках винтовку.       — Vielleicht möchte ich, dass Sie ohne Essen und Trinken qualvoll sterben? Oder sich beim Versuch herauszukommen die eigene Hand abbeißen? / Может, я хочу, чтоб ты издох мучительной смертью без еды и воды? Или отгрыз себе руку, пытаясь выбраться?       Она закинула винтовку на плечи, расположив ладони по бокам и подошла ближе к немцу. Он следил за её движениями, пытаясь предсказать, какое будет следующим.       — Nein, — он немного протянул это слово, оставляя себе время на размышления. — Du bist nicht so. Sonst wärst du schon gegangen und hättest mich in Ruhe gelassen / Ты не такая. Иначе, уже бы ушла и оставила меня одного.       Девушка понимала, что он глядит в самое нутро. Его слова подтверждались её действиями. Она немного отступила, думая, как возразить.       — Ich bin hier, weil ich nicht in den Hinterkopf geschossen werden möchte / Я остаюсь тут, потому что не хочу получить пулю в затылок, — Катя перешагнула с одной бетонной балки на другую, но нога предательски зацепилась за металлический кусок перекладины. Не удержав равновесие, снайперша плюхнулась на пол. — Oder in einen Trichter fallen. / Или упасть в воронку, — как-бы вдогонку к своей фразе бросила девушка. Мужчина, наблюдавший за фееричным падением, не смог скрыть улыбки и засмеялся в кулак. Катя, нарочито сурово взглянув на немца, сдалась — весь образ расчетливой русской снайперши рухнул (как и она, на пятую точку) и мягко заулыбалась. Наверное, стены этого дома давно не слышали настоящего смеха.       — Хватит, фриц. Nichts lustiges. / Ничего смешного, — проклятый немец все еще улыбался.       — Nein! — воскликнул мужчина, упирая правую руку в бок. — Ich bin nicht Fritz, ich bin Hans. / Я не Фриц, я Ханс.       — Да плевать мне, кто ты! Хоть господь Бог! — перебила его Катя, усаживаясь между груд пыльных кирпичей. — Warum muss ich das wissen? / Зачем мне это знать?       — Имья… твое имья? Ich dachte, es könnte Sie interessieren, wie die Person heißt, die Sie gerettet haben. / Я подумал, тебе будет интересно узнать имя человека, которого ты спасла. В помещении стало достаточно темно, чтобы собеседники перестали видеть друг друга. Немец пытался представить, какие эмоции появились на лице русской после брошенной им наглой фразы. Тело начинало ныть от долгого нахождения в одном положении. Онемевшая рука отдавала тупой болью. Ханс смог приподняться, перемещая вес туловища на согнутые ноги. Захотелось скурить сигарету, даже поганую советскую. Еще утром, выходя на разведку с товарищем, он и в худших кошмарах не мог предположить, в какой ситуации окажется на излёте дня. Он надеялся, что Гельмут умер быстро и безболезненно. Бедняга, если бы они не задержались у русского периметра, все было бы в порядке. Будучи в Париже, они с чванливой смелостью рассказывали француженкам, как будут бить «иванов» на Остфронте. Но, справедливости ради, сначала дела шли неплохо. Их танковая дивизия «Das Reich» была своеобразным стальным кулаком и участвовала во многих тяжелых сражениях. В них Ханс Рудольф Гронефельд набрался опыта и был удостоен звания гауптштурмфюрера. Но госпожа удача не хотела оставаться на его стороне надолго. В июле железные клыки дивизии впились в ощетинившийся, как дикий зверь, город — Сталинград.

***

Раздавшийся в другой стороне комнаты «чирк» зажигалки нарушил уже привычную тишину. Искорка на секунду озарила лицо девушки. Она поднесла пламя ближе, прикрыв ладонью от сквозняка и закурила. Немец завороженно наблюдал за плавными, почти гипнотическими движениями рук. Она сделала вдох и тлеющая сигарета засияла ярче, заполняя лицо русской пляшущими тенями. Ему нестерпимо хотелось курить! Но не мог же он беспардонно потребовать угостить? Это было ниже его немецкого достоинства. Словно прочитав мысли мужчины, девушка зажгла пламя и осторожно, освещая себе путь, направилась к нему. Присев рядом на полусогнутых, она вытянула руку:       — Держи, а то сейчас дух испустишь, — в раскрытой ладони белела единственная целая сигарета. — Das ist das Letzte. Für dich. / Это последняя. Для тебя, — безучастно обратилась Катя. Немец двумя пальцами взял презент, слегка коснувшись мягкой кожи, и покрутил туда-сюда, радостно сообщая:       — Das ist Deutsch! Woher kommt es? / Это немецкая! Откуда? Она поднесла пламя к лицу, чтобы мужчина смог подкурить. Девушка не удержалась и заглянула в его глаза. В темноте комнаты они казались бездонно-черными, что-то дьявольское плескалось в глубине. Немец, в свою очередь, не желая упускать момент, рассмотрел облик незнакомки. Растрёпанные волосы ниспадали на плечи, повязка на ухе уже налилась свежей кровью, норовя сползти к шее. На впалых щеках красовались высушенные дорожки недавних слёз. Она погасила танцующее пламя, но с места не сдвинулась. Вдох — крохотный сигаретный огонёк осветил оранжевым светом их вымученные лица, выдох — окунул в густую темноту.       — Es ist besser für Sie, nicht zu wissen, woher ich sie habe / Лучше тебе не знать, где я их взяла, — сухо ответила снайперша. Кажется, он понял.