Глава I. Часть 2

«Победа — это состояние ума,

которое наступает в результате того,

что человек сделал все, что мог»

Софокл

***

      С улицы повеяло сыростью. Она давала долгожданную прохладу. Легкий ветерок разгонял скучившиеся облака, обнажая светлый диск луны.       Полуразрушенная комната наполнилась призрачным голубоватым светом. Они докурили. Немец стал шарить по карманам грязного кителя. Девушка следила за каждым движением, ожидая подвоха, и отодвинулась назад. Враг, заметив её отступление, поспешил сказать:        — Nein, ich will nur…  Wo bist du… / Нет, я всего лишь хочу… Да где же ты…       Он потянулся к уцелевшему подсумку, почти вывернув правую руку, пальцами пытаясь нащупать предмет. Его попытки увенчались успехом и немец победно достал разломанную пополам плитку шоколада в серебристой обёртке.       — Nimm es / Возьми, – он протянул руку и замолк. Девушка не сдвинулась с места. Мужчина обреченно продолжил: — Ich werde es nicht mehr brauchen / Мне это больше не пригодится.       Катя нехотя, с долей сомнения приняла подарок. Приторный запах шоколада пробивался сквозь плотную упаковку. «Чёрт, когда я в последний раз что-то ела? – подумала снайперша. — Нет, шоколад я есть не буду, тем более с рук немца. Пусть подавится!»       Катя опасливо потянулась к сумке, хранившую остатки заготовленной пищи и бинтов. Спрятав поглубже съестной трофей, она решила скромно отужинать остатками задубевших сухарей и сушёного мяса. Немец протяжно вздохнул, обречённо посматривая на придавленную руку, что-то сказал, еле шевеля губами и похлопал себя по щекам.        — Diese verdammte Betonplatte wird mein Grabstein / Эта чертова плита станет моим надгробием, – он горько ухмыльнулся, глядя на девушку.        Ночная прохлада заставляла поёживаться, а лунный свет делал картину происходящего какой-то фантасмагорической.       После дождя дышать стало легче, воздух звенел прозрачностью. Катя вспомнила, переворачивая вот рту затвердевший сухарь, как в это время года она пешком ходила на море, выбирая всегда разные пути. Она приезжала на всё лето в Севастополь к маме с бабушкой. Это были самые беззаботные, добрые месяцы её довоенной жизни. Возвращаясь домой после заката, она часто забиралась на невысокий холм и ждала, когда луна покажется над горизонтом, расстилая  по морю блестящую дорожку. Теплый ветер приятно касался загоревшего тела, путался в ещё мокрых волосах. Дома её всегда ждали гости — такие же подрумяненные и утомлённые дневной жарой. Среди них было много крымских немцев — они обосновались на берегах полуострова еще в 19-ом веке. Юная Катя утопала в любопытстве, слушая рассказы о прошедшей эпохе, о чужих, но приятных сердцу традициях. Такие посиделки всегда заканчивались заполночь, когда город уже мирно спал. Гости неторопливо разбредались по домам, чтобы на следующий день собраться за столом снова.        Позволив себе ненадолго погрузиться в мир воспоминаний, Катя не обращала внимания на сидевшего поодаль немца, который тщетно пытался уцелевшей рукой сдвинуть монолитный камень.        — Mein Gott! / Господи! – воскликнул он в нервном порыве. — Mit so einem elenden Tod habe ich nicht gerechnet. / Я не ждал такой жалкой смерти.       — Rufe Gott nicht an. Er ist schon lange fort / Не взывай к Богу. Его тут давно нет, – твердо ответила Катя. Её голос звучал четко, со стальным отливом.       — Er wurde getötet. Gefoltert. Verbrannt / Его убили. Замучили. Сожгли, – продолжала девушка. Слова, как плети, больно били по ушам. — Zusammen mit Tausenden von Kindern und alten Menschen / Вместе с тысячами детей и стариков, — Dein Gott , – она показала пальцами кавычки , — ist nicht mehr bei dir / Твой Бог больше не с тобой.       На секунду немцу показалось, что темнота над девушкой сгустилась и длинными паучьими лапами потянулась к его телу.       Он отпрянул, вжавшись в камень, щелкнул застежкой на шее, скинул с головы тяжёлую каску — она с грохотом прокатилась по полу и остановилась возле Катиных ног. Со шлема на неё глядел орёл, восседающий на чёрной свастике — как хищник на добычу. Девушка поморщилась и носом ялового сапога отодвинула от себя вражеский атрибут.        — Рус, тьи говог’ить … Ganz wie Nietzsche! / Прямо как Ницше!       Немец закинул руку за голову, попутно взъерошивая волосы.       — Du hörst nie auf, mich zu überraschen. Zuerst sprichst du Deutsch und jetzt... / Ты не перестаешь меня удивлять. Сначала говоришь по-немецки, а теперь…       — Удивлён, что русская нечисть умеет читать? — девушка смело прервала его речь. — Und es wundert mich, dass der Nachfahre von Nietzsche und Goethe in Stalingrad sitzt und stirbt / А меня удивляет, что потомок Ницше и Гёте умирает в Сталинграде.       Она встала, чтобы размять ноги, подошла к окну. Оперевшись на стену, начала ловить полоски лунного света на руках, играя тенями.        — Dort, wo ich als Kind lebte, wurde mir Deutsch beigebracht. Viele Deutsche lebten unter den Russen, Ukrainern und Tataren / Там, где я жила в детстве, меня научили немецкому языку. Среди русских, украинцев и татар проживало много немцев.       — Г’де бить это место? Russland? – мужчина пытался предположить, о чём она рассказывает.        Катя укоризненно глянула на мужчину. Неужели подумал, что выложит все, как на блюдечке? Да, наглости ему не занимать. Но, что с того? До утра вряд ли дотянет.        — Ich bin für den ganzen Sommer nach Sewastopol gekommen. Unser Nachbar war Philosophieprofessor und machte mich mit den Werken deutscher Denker bekannt / Я приезжала в Севастополь на всё лето. Наш сосед был профессором философии, он познакомил меня с трудами немецких мыслителей.       Катя медленно сползла по стене и села на корточки. Окинув взглядом внимающего фрица, она бросила в него сумку с сухарями.        — Du musst mir nicht danken / Можешь не благодарить, – немного насмешливо сказала девушка.        — Das war nicht meine Absicht / Я и не собирался.       Мужчина не притронулся к вещице, она так и осталась лежать рядом.       — Как твой им’я ? – его попытки говорить на русском были немного смешными.        Катя опустила голову, чтобы скрыть улыбку. Собравшись, задала встречный вопрос тоже по-русски:       — Какая тебе разница ?       — Тьи знать мой им’я. Я не знать тфой. Плохо, – он отвечал медленно, думая над каждым словом, стараясь произнести правильно.       — Катя, Катерина меня зовут. Ну что, лучше стало? – уголки губ снова поползли вверх, девушка оперла подбородок на кулачок, не сводя глаз с немца.        — Ja, ja, лучьш’е, – с горем пополам с уст слетело новое русское слово.       Катя, не выдержав, издала смешок. Немец, осознав причину её резко сменившегося настроя, глухо засмеялся, запрокинув голову и проводя ладонью по влажному лицу.        — Sie sprechen ziemlich gut Russisch. Hat es Ihnen so gut gefallen, dass Sie beschlossen haben, es zu lernen? / Ты неплохо говоришь по-русски. Настолько понравился язык, что ты решил его выучить? – с нескрываемой издевкой спросила девушка.       Он сощурил глаза и пристально посмотрел на неё.        — Бг’ать ф плен много русс. Они сдават’ся — я бг’ать ф плен.       Поле фразы мужчина замолчал. Катя было хотела что-то возразить, но не стала. Может, не нашла слов. Немец первый нарушил паузу:        — Meine Einheit machte oft Halt in Dörfern und wir unterhielten uns mit den Einheimischen. Sie brachten uns auch einige Redewendungen bei. Alle haben uns gut behandelt / Моя дивизия стояла во многих поселках и мы общались с местными жителями. Они научили нас некоторым фразам. Все относились к нам хорошо.       Рассматривая его форму, девушка отметила вышитую серебристыми нитками на рукаве надпись «Das Reich». Раньше она слышала от старослужащих, что такие именные дивизии действовали на фронте и в тылу с особой жестокостью. Верила ли она словам гитлеровца? Конечно, нет. Её опыт и рассказы сослуживцев были надежной опорой. Может, он старается  выбелить себя, но какой смысл? Она не стала прерывать его, решив, что в разговоре он может проронить какую-нибудь ценную подробность.        — Ich sehe, du glaubst mir nicht. Aber das versuche ich auch nicht, ich sage es, wie es ist. Mein Zug hatte nie Kontakt mit den Einheimischen, deshalb behandelten sie uns normal. Sie brachten uns selbst Essen und Milch / Я вижу, ты не веришь мне. Но я и не добиваюсь этого, говорю, как есть. Мой взвод никогда не трогал местных, поэтому они относились к нам нормально. Сами приносили еду, молоко.       — Вот как у тебя складно получается! И солдаты наши сами в плен сдаются, и мирные вам поляну накрывают! А Москву-то взять не получилось!      Немец, вслушиваясь в Катину речь, улавливал понятные слова и пытался логически их сопоставить.        — Ach, Moskau! – он махнул рукой. — Sie haben sie nicht mitgenommen, weil es kalt war, eiskalt! So kalt ist es in Deutschland nicht. Die Panzer sind eingefroren! / Не взяли, потому что холодно было, мороз! В Германии нет такого холода. Танки замерзали намертво!       — Какая чушь! – снайперша вскочила с места, будто на неё вылили ушат ледяной воды. — Да у вас не хватило сил! Du hast Angst! / Вы испугались! Наши солдаты сражались очень храбро, это тебе не дефилировать по Парижу!       — Ja. Русс дерут’ся хог’ошо, – он горделиво поднял подбородок. — Aber meine Soldaten sind besser. Лучьш’е! / Но мои солдаты лучше.       Разговор перерастал в бессмысленную перепалку. Каждый тянул одеяло на себя.        — И где твои хвалёные солдаты? Почему не ищут своего командира? – пыталась поддеть врага снайперша.        — Мошет, уше искать, – немец смотрел куда-то сквозь собеседницу.       — Diese Stadt ist die Hölle auf Erden. / В этом городе творится настоящий ад.      Последняя фраза осадила гнев собеседников. С этим невозможно было поспорить. То, что переживали тут все, без исключения люди — было настоящей преисподней. Ей даже пришлось видеть это буквально: немцы разгромили нефтехранилища и черная горючая жидкость, подожжённая пламенем пожаров, размашистым потоком устремилась в Волгу. Река горела и источала удушающий смрад, а языки беспощадного пламени охватывали всё на своём пути.      Ханс тоже невольно искал в воспоминаниях подтверждение своим словам. Когда часть их дивизии вошла в город Сталина, он поразился — как тут можно выжить, а тем более — сражаться? Русские остервенело защищались, превратив город в целую сеть подземных ходов. Они внезапно появлялись из-под развалин, атаковали, и так же внезапно исчезали. Его сослуживцы прозвали их тактику крысиной войной. Но то, что поразило Ханса однажды больше всего — музыка. Да, он тогда открыл последнюю пачку сигарет и поделился с Гельмутом, они закурили, задумчиво глядя в тёмное небо, как вдруг с русских порядков неторопливо потекла мелодия. Такая плавная и красивая, проникающая куда-то в область сердца, под которую обычно кружатся влюбленные пары на городских променадах. Слышать подобную мелодию в развороченном снарядами городе было настоящей пыткой.       Немец устало прикрыл глаза. Было невыносимо гнить заживо в этом проклятом месте. Его пожирали воспоминания о недавних сражениях и о доме. Немая боль окутала сердце, когда он вытащил из нагрудного кармана потёртую фотокарточку матери. Она нежно глядела на него с пожелтевшего снимка. Ханс медленно провёл большим пальцем по её лицу. «Ваш сын был храбрым и мужественным, он погиб с честью и доблестью, защищая Великий Рейх!» – что-то вроде этого она будет читать на полученной похоронке и никогда не узнает правды.        Враги полностью отдались течению мыслей. Никакого напряжения между ними не было. Это были два изнуренных войной человека. Кате даже показалось, что их размышления пересекаются, что они в чём-то похожи. Нет, ей не было жалко немца! Что-что, а чувство жалости к врагу ей испытывать еще не доводилось. Полуразрушенная комната, которая приходилась им ночлегом, стала и ареной для высвободившихся эмоций. Безымянные враги обрели имена, стали людьми друг для друга. Девушка всегда искала что-то хорошее даже в самом отъявленном подонке. Это было её силой и её слабостью. 

      Катя оттолкнулась от стены и молча приблизилась к немцу, наклонив голову в испытующем взгляде. Ей захотелось заговорить с ним, узнать, о чём думает сейчас? Он любит выкурить сигарету перед завтраком или после? Ел ли он когда нибудь ананасы? А в море плавал летом? Может, окунался в прорубь зимой? Но это были вопросы, которые задают обычно на первом свидании или просто хорошим знакомым, чтобы утолить интерес. В их ситуации этим вопросам не суждено было прозвучать вовсе.       Немец суетливо засунул что-то в карман кителя, она не рассмотрела, что именно. Устроившись подле его ног, девушка всем телом навалилась на монолитный кусок, сдавливавший руку фрица. Камень не поддавался, но и она была не из робкого десятка – попробовала еще раз, и еще.        — Nichts wird klappen. Es ist sehr schwer / Ничего не получится. Он очень тяжелый, – проговорил мужчина, наблюдая за тщетными попытками освобождения.        Катя повернулась к нему и утвердительно ответила :        — Wenn Sie es nicht versuchen, werden Sie keinen Erfolg haben / Если не пробовать, ничего и не получится, — Нужно как-то поддеть его, каменюку эту…       Она замотала головой в поисках предмета, подходящего под её условия. Помещение было не богато ничем, кроме груды камней и металла.        — Ich…я не поньимать теп’я. Ты, русс, не поньимать софсем. Worum? / Зачем?       Будто не обращая внимания на замешательство немца, Катя решительно хотела найти что-то, что сможет ей помочь приподнять плиту. Луна стала светить немного ярче, рассеивая темноту, тем самым помогая в поисках.       — О! – обрадовалась девушка, вытаскивая толстый  продолговатый кусок арматуры. Он с противным скрежетом скатился на пол. Осталось только перетащить металл под камень, соорудив рычаг. На лбу выступили капельки пота. Ночная прохлада отступала, оставив место духоте. Катя протерла лоб рукавом гимнастёрки и принялась тащить раздобытый кусок. Металл неприятно скрежетал по бетонному полу, оставляя след. Наконец, достигнув цели, девушка приказала немцу пододвинуться и расположила арматурину под плитой. Ханс, не в силах что-то сказать, безмолвно наблюдал за развивающейся картиной. Почему русская хочет ему помочь? Может, придумала более изощрённый способ расправы?        Девушка замерла, услышав звук скатывающихся камней откуда-то с улицы. Медленно подобравшись к винтовке, она крепко вложила её в руки и гуськом направилась к «амбразуре». Выглянув за препятствие, её зоркий взгляд не заметил ничего подозрительного. Луну потихоньку затягивали черные тучи, было мало времени, чтобы найти источник шума. Снайперша повернулась к немцу, приложив указательный палец к губам, что на любом языке означало одно — помалкивать. Он смиренно кивнул. Винтовка улеглась на разбитом подоконнике, готовясь к выстрелу. Девушка успокоила сбитое дыхание и прислонилась к прицелу. Оглядывая каждый камень, она всё-таки обнаружила нарушителя ночной тишины. Немецкий солдат залёг под распластанными деревянными перекладинами. Охота началась.

      По правде говоря, Катя никогда не хотела связывать жизнь с армией. Но, как повелось, у судьбы всегда есть свои планы. Девушка хотела получить второе образование и поступить на философский факультет, стать профессором. Или, на худой конец, преподавать философию в вузе. Эти планы пришлось задвинуть на дальнюю полку — страна погрузилась в войну. За несколько дней до вторжения германских войск Катин отец — а он занимал высокую должность в штабе армии — посылал за ней машину и пытался увезти в Москву, но не успел. У девушки совсем не складывались взаимоотношения с папой. Когда Катя выросла, они почти перестали поддерживать связь. Он с детства муштровал её, как солдата, пророчил военную карьеру (которая в своё время вывела его самого в люди). Отец научил девчонку управляться с любым оружием, точно целиться и хорошо стрелять. Будучи в Сталинграде, Катя отточила этот навык до идеала.

      Человек оглянулся, высунув шею из-под укрытия. Девушка, подобно хищному животному, не упускала из виду его осторожные движения. «Так старается, гад. Жаль, он не знает, что жить ему осталось недолго», – расчетливо думала Катя, целясь в фрица. Солдат одним бесшумным рывком вытолкнул себя на пространство разбитой улицы, задрав голову, всматриваясь в зияющие мглой окна. Девушка положила палец на курок и задержала дыхание, готовясь к чёткому выстрелу — прямиком в голову, но налетевшая туча внесла свои коррективы, пряча холодный лунный свет и накрывая улицу темнотой. Небо закрывало лицо руками, не желая видеть смерть. Мгновение спустя всё вернулась на свои места, но немца уже нигде не было видать. «Успел спрятаться. Хитёр! Или трус?» – Катины мысли разыгрывались сами собой.        — Was? Was hast du dort gesehen? / Что? Что ты там увидела? – подал голос «её» немец.        — Nichts / Ничего, – она повернула к нему лицо, на секунду задумалась и еле слышно продолжила: — Wahrscheinlich nur eine tollpatschige Ratte / Наверно, просто неуклюжая крыса.       Перемявшись с ноги на ногу, девушка продолжила вести игру в кошки-мышки. Сейчас ей было нужно во что бы то ни стало обезвредить незваного гостя. «Интересно, зачем ему понадобилось лезть сюда ночью? Может, он не один? – рассуждения роились в голове. — Наверно, прибежал на шум». Удача была на её стороне. Тучи, вальяжно наползавшие на почти полную луну, расступились. Катя ухватила взглядом яркий отблеск — фриц, схоронившийся за грудой битого кирпича, снял шлем и устало провел ладонью по голове, вытираясь от грязного пота. «Нельзя же быть таким беспечным, солдат», – подумала Катя, не скрывая ухмылку. Раз, два, три — раздался выстрел, поглощаемый глубиной города. Немец упал замертво и медленно, под тяжестью собственного тела, съехал в воронку с мутной водой. Его ноги полностью погрузились в серую жидкость, а под продырявленной головой образовалась лужица черной крови.        Довольная точным попаданием, девушка поспешила отойти от обзорной точки, подобравшись на полусогнутых к Хансу.        — Hast du die Ratte erschossen? Es macht Ihnen also nichts aus, eine Patrone an eine Ratte zu verschwenden? / Ты выстрелила в крысу? То есть, на крысу тебе патрона не жалко?       — Keine Sorge, sie hatte keine Schmerzen / Не переживай, она не почувствовала боли, – ответила Катя, не глядя на немца.       Раньше к такой наглой лжи она не прибегала. Девушка пыталась внушить самой себе, что это было просто необходимо, иначе тот фриц неминуемо бы добрался до них, и что потом? Крови было бы… Нет, она поступила правильно. Одним немцем больше, одним меньше – какая разница? Но про Ханса почему-то так хладнокровно она решить не могла. Он, в свою очередь, отметил некоторую суетливость девушки. Что её так насторожило? Катя снова приступила к попыткам высвобождению его из ловушки. Немец решил для себя не пытаться «ловить ящерицу за хвост», да и сил на активные размышления оставалось мало. Тупая боль пускала корни по всему телу, сознание дорисовывало глупые картинки, дополняя жестокую реальность. Мужчина пытался представить, что его ждёт дальше. Может, на рассвете, когда русская его покинет, набегут полчища вонючих крыс и по кусочку будут отгрызать его плоть, или он окончательно потеряет рассудок без воды и еды, медленно истощаясь под палящими солнечными лучами? Ну или, в конце концов, его накроет очередной артобстрел и похоронит под руинами этого здания. «Да. Это лучше из всех зол», – утвердил про себя немец.        — Твою ж... Мать ! Давай же, поддавайся! – Катя, пыхтя от бессилия, раз за разом наваливалась на сооруженный рычаг, но монолитная плита не сдвинулась.        Девушка рухнула на пол, давая себе передышку. Она не поднимала взгляд на удивленного немца. Плохо повязанный бинт сполз с головы, обнажая рану.        — Wie sind Sie hier gelandet? / Как ты тут оказалась? – подал голос пленник.        Сбивчиво дыша, русская ответила :       — Hier? Kam vom zweiten Stock runter.  / Здесь? Спустилась со второго этажа.       — Nein, ich meine in Stalingrad. Haben die Roten Kommissare Sie gezwungen? / Нет, я имею ввиду, в Сталинграде. Красные коммисары тебя заставили?       Со стороны могло показаться, что эти двое вели скрытый бой. Глаза-в-глаза.       — Ich glaube nicht, dass Sie freiwillig an diesem schrecklichen Ort gelandet sind. / Я не поверю, что ты оказалась в этом жутком месте добровольно.       — Du weißt also nichts über Russen, Hans / Значит, ты ничего не знаешь о русских, Ханс.       Он ощутил, будто в тело вонзились тысячи иголок, когда девушка произнесла его имя. Взгляд заволокло белой пеленой. Ему казалось, что русская улыбается. 

      Ночное небо затянуло облаками, оставляющими надежду на завтрашний дождь. В комнате резко потемнело — хоть глаз выколи. Запахло сыростью. Отдышавшись, снайперша собрала все силы в кулак и решительно навалилась на рычаг. Монолит дрогнул, рассыпая пыльную стружку.        — Тяни, тяни руку! Тащи её, чёрт бы тебя! – командно взывала девушка. — Сейчас еще подыму!        Опешив, немец судорожно начал шевелить онемевшей конечностью, помогать себе правой доставать руку из-под каменной западни. Рывок — и он кубарем откатился куда-то в сторону. Плита, расколовшись, с глухим звуком опустилась на пол, покрывая слоем пыли разгромленное пространство. В помещении повисла тишина, было слышно только громкое дыхание пленника и освободительницы. Зрение быстро адаптировалось к навалившейся темноте и Катя разглядела очертания немца напротив. Мужчина, подобно подбитому коршуну, скорчился от боли.        — Meine Hand... Wie es wehtut, Gott, wie es wehtut ! / Моя рука… Как же больно, Боже, как больно! – хриплые стоны эхом отскакивали от кирпичных стен. — Verdammte Platte! Verdammtes Stalingrad! Scheiße, Scheiße! / Чертова плита! Чертов Сталинград! Дерьмо, дерьмо!       — Halt die Klappe! Deine Schreie werden jeden, der nicht zu faul ist, auf den Plan rufen / Заткнись! На твои вопли сбегутся все, кому не лень, – не выдержала снайперша.        «О! Как легко ей это говорить! Сидит, целёхонькая», – Ханс не решился произнести это вслух. Кровь быстро приливала к почти отмершей конечности, принося за собой нестерпимую боль. Хотелось волком выть, лезть на стены, лишь бы боль не так резала измученное тело. В глазах помутнело, а к горлу подступила тошнота.        — Mir ist schlecht. Ich kann nicht atmen / Мне плохо. Нечем дышать, – говорил мужчина уже в полубессознательном состоянии. Он попытался подняться на ноги, но они не слушались. Немец грохнулся на выпирающую металлическую балку, застонав от боли. Катя, почти на ощупь преодолев разделявшее их расстояние, пальцами нащупала сдавливавший шею фрица ворот кителя и быстро расстегнула несколько пуговиц, давая ход воздуху. Следующим делом расслабила ремень с металлической пряжкой (она наизусть выучила надпись, гласившую «Meine Ehre heißt Treue!»), поднесла к его губам флягу, хранившую остатки чистой воды. Немец, придя в себя, шумно задышал носом, раздувая ноздри. Взгляд сфокусировался на сидевшей перед ним девушке. На её лице можно было прочитать страх, усталость и… беспокойство (?)        — Спасьипо, – прошептал мужчина, глядя на русскую. — Спасьипо, Катерина.        В ночной мгле она была похожа на привидение. Да, наверное, во всём этом было что-то потустороннее, ненастоящее, как бесконечный страшный сон, который не отпускает из своих цепких лап.        — Твоя рука, – она склонила голову чуть ближе, чтобы рассмотреть. — Ты потерял много крови. Я могу сделать перевязку.        Катя начала шарить по сумке в поисках бинта. Немец обескураженно наблюдал за её резкими действиями. Он ничего не мог сказать – будто русская отняла у него возможность говорить.        — Вот, нашла, – Катя стала разматывать остаток бинта, подступаясь к пострадавшей конечности. Какая-то сила заставила её заглянуть немцу в глаза. — Ich bin vorsichtig / Я осторожно.        «Он совсем меня не боится, — подумала девушка, — Неужели доверяет? Нет, глупость какая».       Глубокая рана на руке фрица сочилась тёмной густой кровью. Она пропитала изорванный рукав серого кителя, стекая тонкими струйками к белоснежным ладоням. Катя аккуратно поддела кончиками пальцев обмякшую ткань, потянув за края. Теперь масштаб раны был виден намного лучше. Подступала тошнота. Она отвернулась в поисках фляги, немного смыла с раны запекшуюся кровь, перемешанную с пылью. Девушка, решив не медлить, приступила к перевязке. Ловкими движениями она обмотала руку чистым бинтом, затягивая прочный узелок. Немец сдавленно зашипел.        — Больно ? – она немного ослабила жгут. — Вот, так лучше. Этого надолго не хватит, но всё же…       Белая повязка тут же впитала в себя первые капли свежей крови. Давний страх поспешил напомнить о себе. Силы стремительно покидали снайпершу. Воды совсем не осталось. Она подтянула ноги под себя, медленно положив голову на колени. Захотелось расплакаться.

***

      Утро неторопливо входило в свои права. Тут, в Сталинграде, на рассвете не пели птицы, не шумел ветер верхушками деревьев, перестали журчать ручейки. Теперь тут царствует выжженная бесконечными пожарами и неумолимым солнцем земля, живут полумёртвые люди, которые бесцельно снуют меж руин, как незримые тени. Тут ненависть, страх, мужество и боль сошлись в одно корявое адское существо, которое бесцельно трепыхалось на четырёх лапах. По щеке покатилась горькая слеза. Катя не стала её останавливать. Грубая рука дотронулась до каштановой макушки, увлекая за собой несколько непослушных прядей. Девушка вздрогнула от неожиданности и подняла голову.       — Deine Wunde ist hier / Твоя рана тут, – Ханс невесомо провел пальцем от уха до шеи. — Помочь тепе. Ich werde einen guten Verband machen / Я сделаю хорошую перевязку.       Остатки тоненького бинта оказались в его руке. Немец, не дожидаясь разрешения, начал врачевание, то и дело поглядывая русской в глаза. «О чем она думает сейчас? Боится? Или выжидает момент, как затаившийся зверь?» – мысли не унимались. Он коснулся Катиной шеи, вытирая кровоподтёки (это заставило её шумно выдохнуть носом). Они замерли. Только зрачки быстро шарили по удивленным лицам. Оранжеватый свет постепенно проникал в их укрытие, заливая серое пространство согревающими красками рассвета. Девушка, слегка ухватив немца за запястье, медленно отвела руку от своего лица, задержав подушечки пальцев ещё на пару мгновений на его коже.       — Ханс, – она обратилась к нему, не зная зачем.       Потом, словно увидав покойника, вскочила на ноги, сгребла флягу в сумку и взвалила на плечо винтовку. Натянув каску, окинула взглядом комнату — ничего ли не забыла? — и двинулась к выходу. Волосы по-детски выбивались из-под шлема. У самого порога развороченного дверного проёма она остановилась.       — Уходи отсюда. Тут больше нельзя оставаться. Уходи к своим.       Немец сидел без движения, только беззвучно хлопая ресницами и глядя в ответ. Снайперша развернулась и направилась в его сторону. Помедлив, девушка протянула руку. Фриц вложил свою ладонь в её — она рывком потянула тело немца на себя. Теперь они стояли на равных. Катя отметила, что он на голову выше.       — Die Hand wird schnell heilen / Рука быстро заживет, – сказала девушка и добавила, ухмыльнувшись, — Wenn Sie zu Ihren Leuten gelangen können. / Если сможешь добраться к своим.       — Zweifelst du an mir, russ? Nicht nötig. Ich bin schon lange im Krieg. / Сомневаешься во мне, русс? Не нужно. Я давно на войне, – ответил немец, смотря сверху вниз.       — Sie atmen so laut, dass selbst der faulste Maschinengewehrschütze auf Sie schießen würde / Ты так громко дышишь, что тебя подстрелит даже самый ленивый пулеметчик, – продолжила Катя, оперевшись на ногу и крепче ухватившись за рукоять оружия. — Wenn du überlebst, werde ich an Gott glauben / Если ты выживешь, я уверую в Господа.       Вдалеке послышались разрывы снарядов. Новый день тянул за собой тяжелый обоз боли и страданий. Дом заметно затрясся, прогоняя своих обитателей.       — Hoffst du immer noch, mich zu treffen? / Надеешься ещё встретить меня? – спросил немец, по-хитрому сощурив глаза. — Ich fühle mich geschmeichelt / Я польщен.       — Только на том свете.       — Also bald / Значит, скоро.       Где-то совсем рядом прозвучала пулеметная очередь, эхом прокатившись между стен. Оба насторожились, прислушиваясь, чтобы понять, кто стреляет — свои или чужие? Хотя в Сталинграде враги не брезговали воспользоваться оружием друг друга. Главное, чтобы стреляло хорошо и были патроны. Фрицы полюбили советские самозарядки, поэтому часто можно было увидеть поверженного немца с такой винтовкой в руках, а русские же с удовольствием прикарманивали «вальтеры» или «парабеллумы».       Сейчас медлить было нельзя. Двое расступились по разные стороны помещения. Немец, перелезая через полуразрушенный подоконник, обернулся вслед уходящей девушке, но её и след простыл. «Как она успела так тихо уйти? Точно мышка», – Ханс улыбнулся сам себе. Он перемахнул через груду разбитых кирпичей и за пару широких шагов оказался почти на середине улицы. Немец провел ладонью по лицу — на нём уже проступила щетина. «Бьюсь об заклад, ты выглядишь хреново, Ханс Гронефельд, — подумал мужчина. — Сколько сейчас, часа четыре утра? Может, и больше. Русские еще спят».       У него было чутьё, нет, он был уверен, что его невольная спасительница не станет садиться на хвост и выслеживать его путь. Раненая рука ни на секунду не давала передохнуть — противная, ноющая боль нарастала с каждой минутой. Немец прошел ещё половину улицы и остановился у покосившейся стены, чтобы перевести дух. Сознание опять помутнело. Нестерпимо мучала жажда, а солнце поджаривало тело снаружи. Ханс увидел глубокую воронку, наполненную мутной водой. Полубезумное состояние подтолкнуло его спуститься вниз, напиться. «Не лезь на дно воронки — потом не выберешься», – пронеслось в голове. Откуда он это знал? Вспомнить не получилось. Вдруг мужчина опешил, хватая ртом воздух. Труп немецкого солдата, по пояс погруженный в воронку, смотрел прямо на него, ещё живого. «Попали прямо в голову. Наверное, бедняга даже не успел понять, что умирает», – Ханс опёрся о каменную кладку, выравнивая дыхание и еще раз кинул взгляд на мертвеца. На солнцепёке трупы быстро раздуваются, едкий запах смыть с себя невозможно, но этот выглядел так, будто погиб несколько часов назад. Немец молчал, вслушиваясь в звуки непокорённого города. Уцелевшей рукой он потянулся к трупу, чтобы забрать солдатский жетон. Приблизившись, Ханс в ужасе воскликнул:       — Бертольд… Бертольд! Этого не может быть, – он судорожно прочитал имя и порядковый номер, выбитый на железке.       В голове начала складываться картина, как пазл, последняя деталь которого внезапно нашлась. Кровь набатом гудела в висках, заполняя гневом его естество.       — Сука, русская сука, – он не говорил, почти рычал. — Тварь, я до тебя доберусь! Вот, значит, в какую «крысу» ты стреляла!       Глаза потемнели, налились злобой, немец сжал жетон сослуживца так сильно, что из ладони проступили буроватые капельки крови.       — Надо было тебя заколоть ножом прямо там. Русская нечисть, я бы заколол тебя чёртовым ножом! – в порыве ярости Ханс вытащил клинок и запустил его в стену. Металл отрикошетил, падая под ноги немцу с жалобным звуком, не желая расставаться с хозяином. Мужчина закрыл лицо рукой, срываясь в беззвучном плаче.       — Какой же я дурак. Что со мной происходит? – он посмотрел на чернеющий труп. — Бертольд нашел бы меня, не будь я таким кретином. Ничего бы этого не произошло. Ты такой непроходимый идиот, Ханс, как можно было поверить русской свинье?       Звуки зарождающегося боя были совсем близко — пару домов, не более того. Небо окрасилось в чистый голубой цвет. Такое небо было у него дома, в Германии, но никак не здесь…       Собрав остатки сил, немец, направился в сторону своих блиндажей. Пробираться через свежие завалы было очень тяжело, особенно с одной подвижной рукой. Он боялся упасть в обморок, не дойти. Усталый взгляд цеплялся за чернеющие даже при свете дня окна и в каждом ему чудились вражеские снайперы. Медленно, но верно, Ханс пробирался вглубь города-воина. Мысли накладывались одна на другую, превращая окружающую реальность в уродливую декорацию. Напряженный слух уловил глухие шаги неподалёку. Немец прижался к стене, перестав дышать.       — Герр гауптштурмфюрер? Герр Гронефельд? – еле слышно промолвил человек, выглядывая из дверного проема. Он боязливо осмотрелся, поправляя съехавший шлем. — Это я, обершутце Грассер. Гауптштурмфюрер?       Ханс выдохнул, увидев привычную серую форму и кивнул в знак приветствия. Солдат вытянулся, салютуя командиру.       — Нас отправили на ваши поиски, герр Гронефельд. Мы уже думали, что вы.. — солдат замолчал.       — Я понял, Грассер. Как видишь, со мной все в порядке, лишь небольшое ранение. Кого ещё отправили на мои поиски?       — Меня, роттенфюрера Хейнике и шутце Бауэра. Правда, он вышел ещё вчера… Разве вы его не встретили, герр гауптштурмфюрер? – тонкий голос Грассера звучал обеспокоенно, да и весь вид выдавал его с потрохами.       — Бауэр, Бертольд Бауэр, – тихо повторил Ханс, раскрывая ладонь с перепачканным кровью жетоном. — Он погиб. Его подстрелил русский снайпер. В голову.       Рядовой, пораженный этой новостью, опустил глаза.       — Бедный Бертольд! Он так боялся смерти и она настигла его первым, – солдат поднял взгляд на капитана, — Ему недавно исполнилось девятнадцать, он всего на год младше меня.       — Грассер, мы отомстим. Каждая русская сволочь будет в ответе за его смерть.       — Да, герр Гронефельд, – юноша воспрял духом после слов командира. — Нам нужно уходить, русские тут прячутся в каждой щели. Ваша рука…       Это было последнее, что услышал Ханс в тот день. Потеряв много крови, немец потратил последние силы, добираясь к своим. Он видел как сквозь мутное стекло лица Грассера и подоспевшего на помощь Хейнике. Ему казалось, что это не лица, а восковые маски, и всё, что с ним творится — неправда. Солдаты погрузили тело гауптштурмфюрера на носилки. Привычная ясность ума быстро покидала Ханса Гронефельда, окуная сознание в непроглядную бездну.       Катя всегда, начиная с детства, старалась объяснить самой себе как на самом деле устроен этот мир. По мере взросления эта задача начала усложняться. Она поняла, что мир не делится на чёрное и белое, плохое и хорошее. «Скорее всего, — думала девушка, — он некрасивого, серо-коричневого цвета, как перемешанный пластилин». До войны, в Севастополе, рядом с маминым домом жил пожилой обрусевший немец по имени Карл, но все привыкли называть его Колей. Он был не против. Катя часто пропадала у него во дворе за неторопливыми рассуждениями о великом и низменном. Карл открыл для неё мир Ницше, Ясперса, Шопенгауэра… Девушка стремилась заглянуть по ту сторону мысли, куда-то между телом и душой. Вот и сейчас, преодолевая каменные препятствия уже ставшего родным города, она искала объяснения тому, что произошло прошлой ночью. Искала и не могла найти. Её затуманенную голову не покидал образ немца. «Его зовут Ханс. Ханс Гронефельд, – молитвенно повторяла про себя снайперша. — Он умрёт сегодня. Сегодня он умрёт. Не всё ли равно?». Она шагала прямо, не прячась, будто искала вражескую пулю и понимала, что не всё равно. Когда незнакомец обретает имя, перестаёт быть очередной безликой фигурой на шахматном поле, тогда ты сам обретаешь некую причастность. Враг перестаёт быть просто врагом, ненависть куда-то утекает, как песок сквозь пальцы. Главное тут — не потерять себя.       В её мысли пробивалась русская речь откуда-то извне. Катя облегченно вздохнула, понимая, что достигла цели. Расположение роты и правда было недалеко, как ей и показалось накануне. Вчера немцы промахнулись и не задели бомбами русские позиции. Она незаметно просочилась внутрь землянки (так они называли уцелевший подвал большого дореволюционного дома) и уселась, обессилившая, на ящик с патронами. В эту же минуту в помещение забежали несколько солдат и санитарка.       — Катерина! Живая! – радостно воскликнул один из них и завлек снайпершу в крепкие объятия. — Мы уж, не пойми неправильно, похоронить тебя успели… Я видел, как фрицы сбрасывали снаряды прямо на ваш район, думал, всё — каюк!       — А ну, брысь, товарищ Куцой! Катенька ранена, а ты лезешь лапищами-то, – невысокая санитарка в белоснежной косынке легонько оттолкнула солдата, пробивая путь к пострадавшей. — Мать честная, крови-то сколько, душенька!       Катя безучастно подняла глаза на Нину. Её выбеленое пудрой лицо (и где она её только нашла?) оказалось совсем рядом и снайперша уловила приятный аромат каких-то духов. По лицу поползла улыбка. Катя нетерпеливо спросила:       — У тебя новый парфам? – сделала несколько движений ладошкой, как-бы обмахиваясь сладким ароматом. — Ты такая красивая, Ниночка.       Санитарка расхохоталась, а на напудренных щеках проступил румянец.       — Скажешь еще! – она обернулась к двум солдатам и провозгласила: — Вот! Учитесь, мальчики, как надо!       Девушка стянула каску с головы снайперши и принялась снимать повязку, насквозь пропитанную кровью.       — Наконец-то научилась крепко перевязываться! Умница, Катюша. Затянула бы слабее — пиши пропало.       Катя склонила голову, ничего не ответив. Оставалось только мысленно отблагодарить немца, который помог нормально наложить бинт. Вообще, ей сейчас совершенно не хотелось о нём вспоминать. Девушка была искренне рада видеть знакомые лица Миши Куцого, пулемётчика Казимира и свою подругу Нину. Катя всегда говорила о ней с особенной нежностью. В их взводе из девчонок были только они вдвоём. Как полагается, берегли подруг как зеницу ока.       — Кать, а сержант наш где запропастился? Зови сюда, мы и его вылечим! – залился заразительным смехом Миша Куцой. Пулемётчик подхватил задор: — Наверно, Лёша, как пить дать, первым делом на кухню побежал! За ушами небось трещит, не почует!       Мужчины громко гоготали, перебивая друг друга, хлопая по спине. Катя сидела молча, вперив отрешенный взгляд в тёмный угол. Нина наклонилась к подруге и прошептала на ухо:       — Катюш, вот дураки — они и в Африке дураки, не обращай внимания. А сержанта своего позови лучше, ранен он, поди?       Санитарка заботливо убирала выбившиеся пряди за ухо, влажной тканью вытирала кровоподтёки. Катя не могла проронить ни слова. Свинцовый груз реальности повис на шее, разбивая на осколки мнимые надежды. Снайперша замотала головой, будто стараясь прогнать рой назойливых насекомых.       — Я одна вернулась, Ниночка. Одна. Без Лёши, – её губы дрожали, а на ресницах появилась роса. — Он там остался. Я не смогла спасти, я не смогла… Лёша — он остался там!       Катя резко поднялась во весь рост, расталкивая сослуживцев.       — Я пойду к нему! Пустите!       Девушка закричала, норовя выбежать из землянки, но сильные руки ребят ей этого не позволили. Катя надрывно плакала, срываясь на жалкий хрип. Она не слышала больше ничьих голосов, только свой собственный, беспомощный, который твердил в сознании: его больше нет, ты снова осталась одна, сломленная, никому не нужная.       Миша обхватил её дрожащее тело, прижимая к себе. Девушка вырывалась, но потом, окончательно утратив силы, потеряла сознание. Санитарка побежала в лазарет за подмогой, а Казимир отправился на передовую искать комвзвода, чтобы доложить ситуацию.       Так закончился (но по сути, ещё не успев начаться) этот трудный для Катерины день. Дальнейшие события она помнила плохо, урывками. Всё смешалось в одну кучу. Перед глазами мелькала белоснежная косынка Нины, а из недр воспоминаний появлялась Лёшина последняя улыбка. Жажда жизни продолжала вибрировать глубоко внутри. Нужно лишь дать передышку своему телу и снова рваться в бой.