ГЛАВА II: Игра в обычную жизнь

      Диана не стала задерживаться в школе дольше, чем требовалось. Как только пронзительный звонок последнего урока прозвенел, она торопливо закинула учебники в рюкзак, игнорируя звонкий голос Джессики, чьи слова тянулись за ней, как шлейф духов – приторный и навязчивый. Она попрощалась с Пэгги, бросив привычное: «Напишу вечером», и поспешила к выходу. На улице моросил мелкий дождь, типичный для Форкса, – серый, липкий, как её настроение. Капли оседали на её куртке, оставляя тёмные пятна, а воздух пах сыростью и мокрой листвой. Этот город, казалось, отражал её внутреннее состояние: промозглое, тяжёлое, с привкусом усталости. Диана сжала лямки рюкзака, словно он был её щитом, и пошла по обочине, стараясь не смотреть по сторонам. Машины проносились мимо, поднимая брызги из луж, и их фары мелькали, как холодные глаза. Ей не хотелось ловить ничьи взгляды. Каждый шаг сопровождался внутренним монологом: «Просто дойти. Пройти мимо. Быть незаметной.»       К тому времени, как она добралась до дома, солнце окончательно утонуло в тяжёлых, свинцовых тучах, и мир вокруг стал серым, как старый снимок. Скрипнула ржавая калитка, заросшая по краям мокрым мхом, а ветки старого жасминового куста, отяжелевшие от дождя, задели её плечо, осыпав холодными каплями. Сердце билось неровно, отдаваясь в висках. Из дома доносился приглушённый гул телевизора – знакомый, но оттого не менее тревожный звук. Это означало, что отчим дома. А значит, нужно быть начеку.       Диана осторожно поднялась по деревянным ступеням крыльца, которые поскрипывали под её кедами, будто выдавая её присутствие. Она задержала дыхание, медленно повернула ручку двери, стараясь не дать старым петлям издать предательский скрип. Внутри было душно, воздух пропитался запахом пива и застарелого табака, который, казалось, въелся в стены. В гостиной мерцал экран телевизора, отбрасывая голубоватые блики на потрёпанные обои. С дивана доносилось тяжёлое дыхание отчима, перемежающееся звоном пустой стеклянной бутылки, которая лениво перекатывалась по полу, задевая ножку журнального столика.       «Ты справишься», – мысленно повторила Диана, прижимаясь к стене, словно тень. Она старалась двигаться бесшумно, её кеды едва касались вытертого ковра. Взгляд отчима – мутный, с красноватыми прожилками – на секунду скользнул по ней, но он тут же отвернулся к экрану, где мелькали кадры футбольного матча. Это было лучше, чем разговор. Лучше, чем его голос, низкий и резкий, как натянутая струна, готовая лопнуть. Диана выдохнула, чувствуя, как напряжение в груди чуть ослабевает, и быстро проскользнула через кухню к задней двери.       Когда она выскользнула во двор, холодный воздух ударил в лицо, смывая запах дома, как дождь смывает пыль. Двор был маленьким, заросшим травой и окружённым низким деревянным забором, который местами покосился от времени. В углу, у старой сосны, стояла будка Джека – простая, сколоченная из досок, но с заботой утепленная старыми одеялами. Чёрная овчарка, заметив её, тут же поднялась, её шерсть блестела от влаги, а умные карие глаза смотрели с такой преданностью, что у Дианы сжалось сердце. Джек тихо тявкнул, его хвост качнулся, и он шагнул к ней, уткнувшись мокрым носом в её ладонь.       — Привет, мальчик, – прошептала она, опускаясь на колени прямо на влажную траву. — Прости, что задержалась. Всё хорошо, да? Всё хорошо…       Её голос дрогнул, и она обняла пса, зарывшись лицом в его тёплую, чуть влажную шерсть. Джек пах лесом и землёй, и это было единственным, что в этом доме казалось родным. Только рядом с ним она могла дышать свободно, чувствуя, как страх и напряжение отступают, оставляя место тихой, почти забытой безопасности.       — Ты единственный, кто меня тут ждёт, знаешь? – шепнула она, её пальцы перебирали густую шерсть на его загривке. — Ты не врёшь, не кричишь… Мой хороший.       Джек тихо вздохнул, положив голову ей на плечо, будто разделяя её чувства. Диана достала из кармана пакет с кормом и насыпала его в миску у будки. Она погладила пса по голове, чувствуя, как его тепло согревает её озябшие пальцы. Сырой ветер пробирал до костей, но она не торопилась уходить. Эти минуты с Джеком были её убежищем, её маленьким островком в этом холодном, чужом доме.       История с Джеком началась в один из тех дней, когда Форкс казался особенно безнадёжным. Была поздняя осень, и небо висело над городом, как тяжёлое, промокшее одеяло, а лужи на дорогах отражали голые ветки деревьев, словно разбитые зеркала. Диане тогда было девять, и её мир ещё не оправился от потери отца. Год назад его не стало, и переезд в Форкс с матерью был попыткой начать всё заново. Но для Дианы это было не начало, а конец. Новый дом, новый город, новый мужчина в жизни матери – всё казалось чужим, как декорации к фильму, в котором она не хотела играть.       Тот день она помнила ясно, будто он был выжжен в её памяти. Она просто вышла наружу, закутанная в старое пальтишко, которое уже жало в плечах. Ветер хлестал по лицу, ботинки хлюпали в лужах, а щёки горели от холода и слёз, которые она не хотела выпускать. Она шла по обочине, не зная куда, пока не услышала слабый, жалобный писк. Он доносился из-за старого сарая, почти поглощённого колючими зарослями ежевики и ржавой сеткой, поросшей мхом.       Диана остановилась, её сердце замерло. Она пригнулась, отодвинула мокрую траву и увидела его – крошечный комок чёрной шерсти, дрожащий среди опавших листьев. Щенок был таким маленьким, что помещался бы в её ладонях. Его большие, почти человеческие глаза, полные страха, смотрели на неё, а худое тельце вздрагивало от холода.       — Ох, малыш… – выдохнула она, её голос был едва слышен.       Он не убегал, не лаял, только прижался к её руке, когда она осторожно коснулась его. Грязный, худой, промокший – он был таким же потерянным, как она сама. Без раздумий Диана сняла свой шарф, завернула щенка и прижала к груди.       Путь домой был долгим, не из-за расстояния, а из-за страха. Она знала, что отчим не обрадуется. С тех пор, как он появился в их жизни, всё изменилось. Мама перестала улыбаться, её голос стал тише, а дом – холоднее. Диана прокралась в свою комнату, спрятав щенка под кроватью, на старом пледе, который нашла в шкафу. Той ночью она спала на полу, рядом с ним, боясь, что он замёрзнет или испугается. Утром, дождавшись, пока отчим уйдёт, она решилась рассказать маме.       — Мам… – начала она, стоя в дверях кухни, где пахло подгоревшей овсянкой. — Я нашла щенка. Он совсем один, ему некуда идти. Я… я хочу, чтобы он остался.       Мама стояла у плиты, её плечи были напряжены, а глаза уставшие, как всегда. Но в них мелькнула искра, когда она посмотрела на Диану.       — Где он? – спросила она.       — В моей комнате, – ответила Диана, её голос дрожал. — Я его помыла. Он тихий, правда. Я всё сделаю сама – буду кормить, выгуливать. Пожалуйста…       Мама молчала.       — Он не любит собак, – наконец сказала она, имея в виду отчима.       — Я знаю, – прошептала Диана. — Но пожалуйста…       Мама не ответила ни «да», ни «нет». Она просто поднялась по лестнице за Дианой. Увидев щенка, она замерла. Он лежал на пледе, его уши были прижаты, а глаза смотрели с такой мольбой, что даже каменное сердце дрогнуло бы. Мама опустилась рядом и медленно погладила его по голове.       — Ты уже дала ему имя? – спросила она, и её голос был мягче, чем обычно.       — Джек, – ответила Диана, чувствуя, как надежда разгорается в груди.       Мама улыбнулась – впервые за долгое время, и эта улыбка, пусть слабая, была как луч света. Но через пару дней всё выяснилось. Отчим кричал, его голос гремел, как гром, проклятия сыпались, как град. Он угрожал выкинуть щенка на улицу. Мама стояла молча, прижавшись к стене, её лицо было пустым. Но Диана не отступила.       — Он будет жить во дворе, – сказала она, сжимая кулаки. — Я сделаю ему будку. Он не будет мешать. Пожалуйста.       К её удивлению, отчим не стал спорить. Возможно, его злило не столько присутствие собаки, сколько то, что он не смог сломить её волю. Джек остался. Он вырос в сильного пса, чёрного, как ночь, с умными глазами и крепкими лапами. Но для Дианы он навсегда остался тем дрожащим щенком из зарослей – её чудом, её защитником. Она делилась с ним всем: страхами, мечтами, болью. Джек слушал, клал голову ей на колени, и в эти моменты она знала, что в мире всё ещё есть место для тепла. Даже в таком доме, как этот.       Ветер набирал силу, пронизывая холодом до костей, и сгущающийся туман, словно призрачное покрывало, окутывал двор, превращая знакомые очертания в размытые тени. Диана поёжилась, чувствуя, как сырость пробирается под её куртку, и поняла, что пора возвращаться в дом. Нужно было делать уроки, притворяться, что жизнь идёт своим чередом, что всё под контролем. Она поднялась по скрипучей лестнице в свою комнату, где воздух был холодным, почти колючим. Мать давно перестала замечать мелочи: старый обогреватель гудел с перебоями, лампочка в ванной перегорела ещё месяц назад, и её тусклый свет заменила одинокая свеча, которую Диана держала на полке. Всё в доме подчинялось одному человеку – отчиму, чьи желания поглощали всё внимание матери, оставляя для Дианы лишь усталые взгляды и молчание.       Она опустилась на кровать, не снимая куртки, её пальцы автоматически потянулись к молнии рюкзака, но замерли на полпути. Комната была её убежищем, но даже здесь всё напоминало о хрупкости её мира: выцветший плед с бахромой, потрёпанный ковёр, покрытый пятнами, которые она так и не смогла отмыть, и старый деревянный стол, исцарапанный её же ручкой в моменты, когда мысли становились слишком тяжёлыми. Снизу донёсся глухой звон – ещё одна пустая бутылка, скатившаяся по полу гостиной. Диана уставилась в потолок, где паутина трещин напоминала карту давно забытого мира, и попыталась отгородиться от звуков, от запаха пива, от всего, что делало этот дом чужим.       Иногда она представляла, как исчезает. Не просто уходит, а растворяется в толпе большого города, где никто не знает её имени, где она не «дочка от первого брака», не «помеха», не тень в чужой жизни. Она скучала по отцу. Его фотографии мама до сих пор прятала в шкафу. Когда он был жив, мама была другой – тёплой, с искрами смеха в глазах, с руками, пахнущими ванилью от теста для печенья. Они вместе ходили на ярмарки, где отец поднимал её на плечи, чтобы она могла разглядеть всё сверху, или мастерили поделки для школы. Теперь же мама была лишь тенью себя прежней – её глаза потухли, заменив радость постоянным напряжением, страхом, желанием угодить человеку, который заполнил их дом своей злостью.       — Я скучаю по тебе, папа, – прошептала Диана, уткнувшись в подушку, пахнущую стиральным порошком и сыростью. Слёзы, горячие и упрямые, скользнули по щекам, но она не позволила себе всхлипнуть. Плакать было нельзя – это делало её уязвимой, давало им власть. Даже Джек, её верный пёс, видел её слёзы лишь пару раз, в самые тёмные ночи, когда она пряталась с ним во дворе. Быть слабой означало проиграть, а Диана научилась держать свою броню крепко.       Когда за окном окончательно стемнело, дождь усилился, барабаня по стеклу, как нетерпеливые пальцы. Туман заволок двор, и сосны за окном превратились в призрачные силуэты. Диана закрыла ноутбук. Буквы на экране расплывались, домашка по литературе осталась нетронутой. Её мысли снова вернулись к Калленам. Было в них что-то притягательное, почти магнетическое. Спокойные, уверенные, с холодной грацией, которая одновременно восхищала и пугала. Она вспомнила взгляд одного из них – кажется, Эдварда. Он посмотрел на неё в столовой, не прямо, а вскользь, но его глаза, тёмные и глубокие, как лесные озёра, задержались на ней чуть дольше, чем нужно. В этом взгляде было что-то, от чего её сердце пропустило удар – не страх, но ощущение, что он видит больше, чем она хотела показать.       «Может, они и правда не такие, как все», – подумала она, теребя край пледа. Эта мысль не успокаивала, а, наоборот, будила тревогу, как будто она заглянула в тёмный лес и увидела там свет, которого не должно быть.       Ночью, когда дом погрузился в обманчивую тишину, Диана лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в звуки. Доски пола скрипели под тяжёлыми шагами отчима, его бормотание, невнятное и злое, доносилось из коридора. Каждый звук заставлял её напрячься: «Пройдёт ли он мимо? Постучит ли в дверь?» Но шаги затихли, и дом снова стал тихим, лишь дождь стучал по крыше. Мать не пришла пожелать спокойной ночи – она перестала это делать годы назад. Диана сжала одеяло, будто оно могло стать щитом, и закрыла глаза, пытаясь укрыться в своих мыслях.       Утро пришло с тем же серым светом, что и всегда. Диана спускалась по лестнице медленно, словно проверяя каждую ступеньку на прочность. Старое дерево скрипело под её кроссовками, выдавая её присутствие, как предатель. Из кухни доносились звуки: звон посуды, шипение масла на сковороде, обрывки старой кантри-песни из радио, почти заглушённые голосом отчима. Его голос, резкий и громкий, резал воздух, даже когда он говорил о пустяках. Сегодня он звучал особенно раздражённо, как будто ночь не принесла ему покоя.       Диана остановилась перед проходом на кухню, глубоко вдохнула и шагнула внутрь, стараясь двигаться незаметно. Отчим сидел за столом, развалившись на стуле, который жалобно скрипел под его весом. Его майка, когда-то белая, теперь была серо-жёлтой, с пятнами пота и масла. Живот нависал над ремнём потрёпанных шорт, а руки, крепкие, с въевшейся под ногти грязью, сжимали банку пива. Его лицо, грубое, с тяжёлыми скулами и щетиной, похожей на колючий куст, излучало постоянное недовольство. Глаза, тёмные и глубоко посаженные, смотрели с насмешкой, будто он ждал повода, чтобы выпустить свою злость. Мать стояла у плиты, её движения были механическими, как у робота. Волосы, собранные в неряшливый пучок, выбивались тонкими прядями, а под глазом виднелся синяк, плохо замаскированный тональным кремом. Она не смотрела на Диану, сосредоточившись на яичнице, которая шипела на сковороде. Диана почувствовала, как внутри всё сжалось, но её лицо осталось непроницаемым.       — Ну, наконец-то спустилась, принцесса, – бросил отчим, не поворачивая головы. Его голос был холодным, как ржавый металл. — Мы уж думали, ты теперь завтракаешь в своей комнате, раз нас, простых смертных, не удостаиваешь своим присутствием.       Диана молча подошла к столу, взяла пакет с апельсиновым соком и начала наливать его в стакан. Её движения были выверенными, почти бесшумными, так как она боялась спровоцировать бурю. Его взгляд, тяжёлый и липкий, уже сверлил её спину.       — У нас, между прочим, семья, – продолжил он, его голос стал громче, как раскат грома. — Или ты уже не считаешь себя её частью?       Она не ответила, сосредоточившись на соке, который плескался в стакане. Тишина была её оружием и он ненавидел её за это.       — Я с тобой разговариваю! – рявкнул он, ставя банку на стол с такой силой, что она звякнула. — Оглохла, что ли?       — Доброе утро, – выдавила Диана, её голос был ровным, но зубы сжались так сильно, что щека дёрнулась.       Мать обернулась, её глаза на миг встретились с глазами Дианы. В них мелькнуло что-то – вина, страх, слабость, – но она тут же отвернулась к плите, будто ничего не произошло.       — Вот, другое дело, – проворчал отчим. — Хоть какие-то манеры. А то ходишь, как королева. Не забывай, кто тебе крышу над головой даёт.       Он хлопнул рукой по столу, и банка качнулась, чуть не опрокинувшись. Мать вздрогнула, её плечи напряглись, но она молчала. Диана осталась неподвижной, её пальцы стиснули стакан.       — Если б не я, вы бы с матерью по подвалам мотались, – продолжал он, его голос сочился ядом. — А ты даже спасибо не скажешь. Холодная, как твой папаша. Всё от него.       — Перестань, – тихо сказала мать, её голос был едва слышен, как шёпот ветра.       Он рассмеялся, коротко и злобно.       — Слышала? Даже мать твоя устала от тебя. Садись уже, не стой, как столб.       Диана села, стул скрипнул, выдавая её напряжение. Она не ела – еда не лезла в горло, но сделала вид, что пьёт сок, чтобы избежать его внимания. Его нож стучал по тарелке, каждый укус был громким, демонстративным, как будто он хотел, чтобы его присутствие чувствовалось в каждом уголке комнаты.       — Так что ты позавчера делала? – начал он снова, его глаза сузились. — Опять где-то шаталась, пока мы тут порядок в доме держали?       — Делала уроки у подруги, – ответила Диана, её голос был спокойным, но внутри всё дрожало.       — Думаешь, твои книжки тебе в жизни помогут? Да тебя сожрут, как только из этого дома выйдешь. Холодная ты, девка. Ни чувств, ни благодарности.       Она молчала, её рука чуть подрагивала на стакане. Её молчание бесило его больше всего – оно было стеной, которую он не мог пробить. И в этом была её сила, её тихое сопротивление, которое она оттачивала годами.       — Скажи матери спасибо за еду! – рявкнул он, его голос прогремел, как удар.       Диана медленно повернулась к матери, которая всё ещё стояла у плиты, её спина была напряжена, как струна.       — Спасибо, – сказала Диана, её голос был ровным, почти безжизненным.       Он фыркнул, но, кажется, потерял интерес, не получив ожидаемой реакции. Мать тихо вздохнула.       — Фордж, пусть она просто поест, – почти умоляюще сказала она.       — «Просто поест», – передразнил он, его губы искривились в насмешке. — Посмотри на неё. Надменная, как её отец. Думаешь, он бы вас тянул? Да он был никчёмным, а ты до сих пор его оплакиваешь.       Мать молчала, её руки замерли над сковородой. Диана знала, что она не ответит. Не встанет. Не защитит. Так было уже годы.       Он поднялся, стул скрипнул, и он бросил:       — Ладно, я на улицу. Надо глянуть, что там с этим чёртовым забором. Всё в этом доме на мне.       Дверь хлопнула, и дом снова погрузился в тишину. Мать не повернулась. Диана сидела, глядя в стакан, где сок отражал тусклый свет лампы.       — Почему ты позволяешь ему так себя вести? – тихо спросила она, её голос был без упрёка, но полон боли.       Мать замерла, её руки сжали полотенце.       — Потому что… – она запнулась, её голос дрожал. — Потому что я не знаю, как иначе.       — Это не ответ, – сказала Диана, качая головой.       На миг их взгляды встретились. В глазах матери была пустота, как будто жизнь вытекла из неё, оставив лишь оболочку.       — Когда-нибудь ты поймёшь, – прошептала она.       «Нет», – подумала Диана. «Я никогда не пойму».       Она допила сок, тщательно вымыла стакан, поставила его на полку. Всё, как всегда. Всё под контролем.       — Я после школы в библиотеку, – бросила она, направляясь к двери.       Дверь закрылась за ней мягко, но в этой тишине даже это звучало, как крик.