Часть 1 Евнух Юньжи — слуга пяти драконов

Привет, мой дорогой читатель.🙌 Если ты скучаешь по дыханию Древнего Китая — по шелесту шёлковых одежд, по шёпоту за резными ширмами, по тайным посланиям, пропитанным ароматом сандала и яда — ты пришёл по адресу. Здесь правит не только любовь, но и интрига. Не только честь, но и предательство. И каждый взгляд может оказаться маской. Добро пожаловать во дворец, где ничто не происходит случайно.

***

Человек — это слезинка в безбрежном море. Не капля дождя, что с равнодушием небес наполняет сосуд или землю, а именно слеза: с привкусом боли, с памятью о первом крике, с крохотной надеждой, что её кто-то поймёт. 🌿Два имени, две жизни. Некоторые становятся скептиками, заглушая разумом зов сердца. Другие до последнего верят в своего бога, в звёзды, в предсказания или просто в чудо — не подозревая, что у всех у нас одно происхождение: мы дети судьбы. И сколько бы ни боролись, она всё равно расставит фигуры по доске — без лишних объяснений. Юньшу… Нет. Это имя она старалась забыть. Теперь её звали Юньжу — молодой евнух, младший помощник писца библиотеки при внутреннем дворе Восточного крыла. Два месяца он уже числился среди безликих теней дворца, и никто ни разу не задал ненужных вопросов. В этом месте тени живут дольше тех, кто умеет говорить. Сквозь решётку окна дождь стекал тонкими дорожками — будто само небо оставляло свои письмена на старом дереве. Юньжу сидел на холодном полу, укрыв колени халатом, и прислушивался к шороху капель, словно в его шелесте можно было услышать ответ на немой вопрос: что дальше? Он не мог слышать кашля третьего принца — их разделяло несколько внутренних стен и ещё большее расстояние в иерархии. Но слухи, в отличие от звуков, проникают повсюду. И если верить шепоту ночных коридоров, тот всё чаще спит с раскрытым ртом и синевой под глазами. Впрочем, это не её — не его дело. Юньжу вздохнул и прикоснулся к каменному полу ладонью. Прохлада. Странно, как быстро она стала привычной. Как будто тело запомнило, что значит прятать тепло. Что значит — быть никем. Уставившись в бесконечно тёмную щель между полками, где книжная пыль жила своей жизнью, возможно, даже более насыщенной, чем его собственная. Завтра снова вставать до рассвета: перебирать списки, подшивать исписанные листы, регистрировать очередные свитки или просто притворяться, что всё это имеет хоть малейший смысл. Жизнь младшего помощника писца при библиотеке — это скучная игра в молчание и исчезновение, в которой единственная награда — остаться незамеченным. Если и было в ней что-то чуть менее унылое, так это редкие визиты принцев. Хотя, по правде говоря, единственным исключением оставался именно Третий. Он по крайней мере не издевался. Слушал. Интересовался. И то, скорее всего лишь потому, что здоровье не позволяло ему ни кричать, ни приказывать, ни, тем более, бить.  Осторожно поднявшись, кутаясь в слишком тонкое для весенней ночи одеяло, Юньжу побрёл к своему убежищу — крошечной коморке за заваленной пыльными стеллажами перегородкой. Если это и можно было назвать местом для сна… или жизнью.  Зато тепло и можно втайне читать ночами. Ну и в библиотеке — меньше людей, меньше глаз, меньше шансов, что кто-то поймёт: она вовсе не юноша. Укрывшись, подогнув под себя ноги, словно это действительно могло согреть, Юньжу долго лежал в тишине. Сон не приходил.  Снова — та же петля. Снова — тот день.  Сознание упрямо перематывало назад размытые образы, обрывки фраз, странные звуки. Всё смешалось. Всё застыло. И никак не отпускало. Отец. Чэнь Яньгун. Министр земледелия и ирригации, человек новых реформ и законов, которых боялись и в провинции, и в самой столице. Спокойный, почти ледяной, честный до безумия, принципиальный до глупости. Но — умён. Харизматичен. А главное — живой. Настоящий. Такой, каким его было невозможно не любить, даже когда он молчал.  И мама. Слово, которое давно разучилась произносить. Мама… Лица стерлись — размылись, как чернила под дождём. Остались только два портрета, нарисованных детской дрожащей рукой, там, у шаманки, в лесу, три года назад. Спрятанные. Сокровища, о которых нельзя было даже упоминать. — Никто, слышишь? Никто не должен узнать, кто вы. Этот голос — срывающийся, страшный, чужой. Услышала Юньшу от женщины, что когда-то только смеялась, пахла жасмином и рассказывала увлекательные истории на ночь. Тогда девочка ещё не понимала, что именно значит это "никто". И что за ним скрывается такое, от чего не отмыться даже слезами. В тот злополучный вечер всё началось, как всегда. Отец зашёл в её комнату. Склонился, мягко поцеловал в лоб. — Моя солнечная соловушка, засыпай. Завтра будет тяжёлый день. "Тяжёлый день"... Тогда она думала: речь идёт об учёбе, о многочасовых церемониях в храме предков, где надо сидеть, выпрямившись, слушать монотонные речи, делать вид, что понимаешь. Ведь Юньшу любила только петь. Только ветер в волосах и скачку под солнцем, когда отец брал с собой в поля. А оказалось — этот "тяжёлый день" был началом конца. Или рождением другой жизни. Той, в которой она уже не была дочерью. Не была свободной. Не была — никем.  Соловушка... Шёпот где-то на краю сна. Будто зовут. Будто зовёт отец. Но Юньшу, прижавшись лбом к рукаву, упрямо цеплялась за сон, не открывая глаз: только там, в зыбком царстве Морфея, она ещё могла вернуться — домой. Туда, где всё было по-настоящему. Где существовала её семья. *** — Хватит гнить, как упавшая слива, — прозвучал над ухом сухой голос. Острый локоть ткнулся в бок, и Юньшу, резко вскинувшись, едва не приложилась лбом о косяк стеллажа. Над ней возвышалась Гуань Рэй, та самая, что четыре года назад впервые провела её по тайному коридору в покои Императрицы с письмом от шаманки. А теперь была одной из немногих, кто знал: он — не он. Служанка при Императрице, да. Но взгляд — слишком цепкий. Словно она подслушивала не у дверей, а у самой судьбы. — Быстрее, пока не объявился твой старший, — бросила, выуживая из складок рукава аккуратно сложенную форму, молча наблюдая, как девчонка привычно проверяла, не ослаб ли тугой бинт на груди и повязка вокруг талии. Материя новой одежды — грубовата, зато чистая. Здесь даже видимость порядка была на вес золота.  Затем, вроде невзначай, Рэй извлекла ещё одну вещь — рисовую лепёшку, перевязанную ниткой, с тонким слоем мёда.  — На, ешь… и выпрямись, как положено юному евнуху. Не сутулься, девочка... Слово сорвалось почти с лаской. Юньшу это уловила и губы тронула едва заметная улыбка. Впрочем, ничего не сказала. Их обеих жизнь научила молчать. Притворяться евнухом без помощи было бы невозможно. Она просчитала всё: отсутствие кадыка, мягкие черты, запах тела — притирки и отвары работали без сбоев. Даже если кто-то и догадывался, вслух не говорил: во дворце многие предпочитали недослышать, недосмотреть. Сегодня Юньжу вновь велели явиться к Третьему принцу: тот жаждал чтения, а, может, и чего-то большего, но не говорил. Впрочем, времени для сомнений не оставалось. Если повезёт — удастся после прокрасться в дальний запасник, где между свитками о ядах и травах сохнут чжи-фан и два листа шелковицы. Тогда успеет приготовить слабый отвар для сна. Если нет — снова будет грызть подушку до рассвета, считая шаги за стеной и вспоминая прошлое. Масляное солнце уже лениво просачивалось сквозь бумажные окна, освещая тонкие нити пыли, что клубились над пергаментами. Поджав ноги, Юньшу сидела в углу библиотеки, держа на коленях свиток с изображением гексаграмм. Запах старых чернил, плесени и чего-то ещё — более живого, словно сам дух ушедших правителей вился меж строк. На полях кто-то оставил заметку небрежным почерком: «Истинная власть не в троне, а в перьях, что его описывают». «Вот это — для Третьего принца», — подумала, аккуратно сворачивая рукопись, пряча её в ткань. В последние дни Тяньжи всё чаще просил приносить ему не только историю династии — ещё и древние трактаты по стратегии, философии, даже по... магии. Будто чувствовал: времени у него не так много. Перекинув связку за спину, она выбежала на дорожку, ведущую к южному павильону. И вдруг... — Говорят, мужчины правят миром… — прозвучало почти шёпотом, но тоном, похожим на отравленный наконечник. Юньшу замерла. Высокая тень перекрыла проход, и прежде чем она успела обернуться, чья-то нога резко встала поперёк её шага. Мгновение — и, покачнувшись, рухнула плашмя, глухо ударившись локтем и животом. Свиток выкатился, угрожающе зашуршал. — Ай! — выдох сорвался с губ, как неуместный хрип, совсем не подходящий для молодого юнца. — Ох, прости, — раздалось где-то сверху с ледяным равнодушием. — Я и не заметил, какой ты... хрупкий. Чжао Линжуй смотрел сверху вниз, как смотрят на дохлую мышь. Старший из принцев, первенец династии Чжао — высокий, с выражением лица, вроде всё в этом мире пахнет плохо. Глаза — тёмные, тяжёлые, и слишком проницательные. Он не любил никого. Ни отца, ни братьев, ни особенно — мать. Но то, что этого мальчишку, хрупкого как хрусталь, жаловала Императрица-мать — бесило его до трясучки. Потому что было ясно — это не просто мальчишка. Это уши. Глаз. Её рука. А ещё — этот взгляд молодого евнуха, как из загробного мира, как он позже сказал своему оруженосцу: — Неестественно тёмные, глубокие, точно в них смотрела сама смерть, запутавшаяся в шелках. С трудом поднявшись, не обращая внимание на жжение в поцарапанных коленях, Юньшу поклонилась, держа глаза опущенными. В такие моменты нельзя было позволить даже дыханию быть девичьим. — Извините, Ваше Высочество, — выдавила, голосом, больше похожим на старый скрип дверей в пустой келье. Линжуй хотел было уйти, но обернулся, не удержавшись: — Ты читаешь для Тяньжи? — Да, Ваше Высочество. — Может, ему стоит меньше читать, а больше есть. Хотя бы будет весить, как человек. И ушёл. А Юньшу осталась стоять на дорожке, всё ещё дрожа от боли, но с горящим внутри огнём — не от обиды. От страха. Этот принц, в отличие от больного Третьего, был живым, сильным и очень опасным. И теперь — заинтересовался ею. 🌿Третьи глаза Третьего принца  Юньшу, стараясь не хромать слишком явно, дошла наконец до южного павильона. Пыльца жасмина, что по вечерам казалась пряной и медовой, теперь пахла только сыростью и запоздалой обидой, а неуловимый аромат в носу, щипал так, точно павильон дышал солью, а не цветами. Колено саднило всё сильнее, словно под кожу кто-то незримо всадил иглу.     Внутри покоев было светло, спокойно, а воздух тёплый, с оттенком сушёного инжира, цветов и редких масел. Стены, обтянутые бледно-зелёным шёлком, глушили шаги. — Ты опоздал, Юньжу, — раздался знакомый голос, неожиданно бодрый.  Полуразвернувшись, Тяньжи сидел в кресле, облокотившись на подлокотник с ленивой небрежностью. Без парадной накидки, в лёгком белом халате, с распущенными тёмными волосами, он напоминал скорее юного учёного, отдыхающего после чтения редкой книги, чем того, кем был на самом деле. Только глаза не позволяли забыть: внимательные, настороженные, лишённые мягкости, опасные, если потерять бдительность.  — Простите, Ваше Высочество, — евнух поклонился, медленно опускаясь на колени, стараясь не показать, как сильно засаднила в этот момент рана. Но скривившееся лицо не укрылось от внимательного взгляда. — Я… споткнулся.  — На змее? — уголки губ дрогнули едва заметно. — На траве. Она… мокрая после росы. Придвинувшись, младший помощник писца развернул свиток. Чтение шло медленно: строчки расплывались, колено пульсировало, голос то и дело срывался. Несколько раз пришлось подать господину чай — скорее, чтобы отвлечь его внимание от себя, чем по необходимости. Но он наблюдал, безмятежно, как кошка за дрожащей птицей, а потом вдруг наклонился вперёд: — Дай посмотреть. — Не стоит, — выдохнул быстро, почти машинально.  — Это не просьба, — сказал тихо. Жёстко. Стиснув зубы, Юньжу приподнял штанину: ссадина кровоточила, ткань прилипла. Кожа казалась слишком тонкой, слишком светлой как для евнуха. Смугловатый, с утонченными чертами Тяньжи молча смотрел — не просто на рану, а на то, что за ней. Затем подался ближе, достал из шкатулки тонкий сосуд, и, не предупреждая, коснулся воспалённого участка двумя пальцами, легко, даже бережно, с той самой аккуратностью, с какой проверяют дорогую фарфоровую чашу: треснет ли? Тело дёрнулось. Внутренне — громче, чем внешне. — Прости, — выдохнул он, и впервые — без придворной маски. Именно в этот момент дверь распахнулась. Без стука, без доклада — как бывает только у тех, кому не нужны ни разрешения, ни уважение к чужим границам. На пороге стоял Линжуй.  И замер. Первые секунды молчания были такими громкими, что даже ворон за окном умолк. Младшего брата он привык видеть в тени. С наложницами — никогда. А здесь… евнух, растрёпанный, в закатанных штанах, с неприлично тонкой ногой и кровью на колене. Рядом сидел Тяньжи, и — что страннее всего — наклонился к нему, как к упавшей драгоценности. — Что за... — выдохнул Линжуй, не закончив, потому что договорить означало признать увиденное. Пришлось Юньжу вновь замереть в поклоне, сжав пальцы так, что ногти вонзились в ладони, не успев как следует прикрыть колено, кровь поблескивала на свету, выдавая слабость громче любых слов. А Третий принц, выпрямившись, оставался сидеть — как будто именно он застал чужого на месте преступления. — Брат, — вскинул пристальный взгляд на непрошеного гостя. — Почему без доклада? Сузив глаза, тот недовольно хмыкнул: — Забыл, что ты не один. Со слугой… Похоже, очень близким. — Ты ведь постарался, — кивнул Тяньжи в сторону всё ещё сгорбленного евнуха.  — У него ноги тоньше, чем у девчонки, — усмешка у Линжуя вышла не столько насмешливой, сколько ядовитой. — Не думал, что развалится от одного толчка.  — Ты и вправду слишком часто не думаешь, брат, — ровно, почти вежливо отозвался Тяньжи.  Секунда. И всё замерло. Взгляды встретились, как клинки — без звона, зато с такой напряжённостью, что казалось, ещё немного и ударит молния. Однако Линжуй лишь бросил короткое фырканье, развернулся и вышел, не утруждая себя прощанием.  Только дверь хлопнула с неожиданной резкостью. Едва дыша, Юньжу остался стоять. Колено саднило, но куда сильнее ныло внутри: в том месте, где тонкая грань между ролью и реальностью дрожала, как пёрышко над огнём. Тяньжи повернулся к окну, вроде ничего не произошло. Но взгляд задержался — не на колене, не на лице. На тени. — Не стоит извиняться за то, что упал, — сказал негромко. — Особенно если тебя толкнули. Это не было ни сочувствием, ни утешением, ни заботой. Это было… признание. Или предупреждение. А может, всего лишь правда, к которой стоило привыкнуть.  Юньжу поклонился — без слов, без звука, пятясь к выходу. Однако с каждым шагом чувствовал: пустяк, казавшийся ерундой, треснул под ногами, как тонкий лёд весной. И под обманчиво ровной поверхностью уже хлюпала вода, чёрная, холодная — в которую так легко провалиться, стоило оступиться ещё раз. 🌿Лотосы и ловушки Комната для чаепития выглядела умиротворённо. Светлая роспись, фарфоровые шкатулки, тонкий аромат жасмина. На столике — пара пиал, пузатый чайник из редкой исинской глины и блюдо с вялеными сливами. Только вот подоконники были чересчур широки — идеально подходили для прослушки. И воздух — слишком тихий. Давящий. В нём витала власть. Матушка-Императрица сидела, не касаясь спинки кресла, будто сама ось трона удерживала её в равновесии. — Ты читаешь с ним трактаты, — сказала безэмоционально. — О чём он спрашивает? Юньшу опустила взгляд. — О снах. Об искусстве забывать. Один раз — о том, можно ли изменить судьбу, не меняя характера... Бровь бабки чуть дёрнулась. — Не о военном искусстве? Не о наследии династии? — Нет, Ваше Величество. Чай был налит. Она не пила. — Мальчику семнадцать, и у него — наложницы. Их выбрала я. Все юны, воспитаны в преданности дому Чжао. Но он к ним не идёт. Почему? Молча, Юньшу отвела взгляд в сторону: на кружево теней, падающих от занавески. — Возможно, он ищет чего-то другого. Или... покоя. — Покой бывает только у мёртвых, девочка, — мягко сказала старуха и пододвинула пиалу ближе. — Выпей. Напиток пах чем-то травяным. Выпила. Привкус был знаком — не яд. Просто намёк, что в любой момент может быть не просто чай. — Больше ты не будешь с ним одним. С сегодняшнего дня ты каждый день прислуживаешь одному из пятерых принцев. Понедельник — Первый, вторник — Второй, и так далее по убыванию значимости и коварства. Ты поняла? — Да, Ваше Величество, — прозвучало послушно, хотя в горле пересохло, а на кончике языка уже кружился вопрос, от которого не было бы пользы.  — И не вздумай сближаться с Третьим. Ни словом, ни взглядом. Ни каплей теплоты, и даже вздохом. Пауза была короткой, но густой, как кисель, в котором увязло дыхание. Словно невидимый коготь вонзился в горло, и Юньшу едва не закашлялась. Однако подавила порыв: всё, что сейчас было произнесено, обязательно будет повторено — только другим, другим голосом, другим тоном, с печатью приказа.  — Ты ведь жила у шаманки долгое время. Знаешь, как использовать зелья, растолковать сны, заговорить, так, чтобы человек сам не понял, что душу вывернул. Вот и помоги мне. Помни, ты не просто слуга. Ты — зеркало. Они все будут в тебя смотреться. А я — видеть. Поклонившись низко, чуть ли не в ноги легла, Юньшу выждала секунду, прежде чем поднять голову. За это время чай остыл, а вместе с ним и взгляд Великой Императрицы, ставший тяжелым и мутным, точно вода в сосуде с ядом.  После ухода девушки, не успела дверь полностью закрыться, как к трону приблизилась старшая придворная дама Юй Хуэйин — женщина, чья осанка напоминала копьё, вонзённое в мягкую землю прибрежного болота: стройная, несгибаемая, вот только насквозь пропитанная тайной гнильцой. Служить госпоже она начала ещё тогда, когда Императрица только вступала в Запретный город — в шелках, мечтах и сиянии амбиций. А до этого — да, была ещё той сукой дворцовых интриг. И если кто-то скажет, что она делила ложе с покойным Императором — соврёт. Не делила. Просто умела поднять подол достаточно высоко и вовремя, чтобы Его Величество не заметил, как оказался в ловушке. Впрочем, ума хватило тут же не требовать статуса наложницы. Дальновидность — редкий дар для тех, кто думает не головой, а тем, что ниже талии. Поняв, как быстро власть утекает из постели Повелителя к законной супруге, она перестраховалась и сменила тактику: стала служить молодой Императрице с тем же фанатичным рвением, с каким ранее приоткрывала грудь перед троном. Только теперь преклонялась не перед плотью, а перед властью — хищной, холодной, женской. И за это была щедро вознаграждена. В её распоряжение перешли все женщины дворца: от юных служанок до повидавших всё наложниц, а также контроль над так называемыми «подарками» для нужных мужчин — изысканными девицами, иногда щедро приправленными собственной благосклонностью. От той, правда, у бедных мальчиков потом неделями шаталась походка, терялся аппетит и напрочь отшибало желание жениться.  — Простите, моя Мать-Императрица, — начала, склонившись чуть ниже обычного, как это делала только в случае особой тревоги или необходимости слегка приукрасить свои слова. — Не нравится мне эта пигалица. Воспитана шаманкой, вашей сестрой, да ещё и в лесу, где боги и черти друг с другом шепчутся. Кто знает, чему её там учили? Вместо того чтобы выслать или, как положено, казнить, вы держите её при себе. Как ручную змею на шелковом поводке. Императрица не ответила сразу, лишь её палец медленно скользил по краю пиалы. Молчание длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы Хуэйин начала жалеть, что открыла рот. — Именно поэтому, — наконец произнесла. — Кто сказал, что змея в траве менее полезна, чем собака у порога? Пауза. — Тем более, у неё есть младшая сестра, которая скоро подрастёт. И, может быть, я решу сделать её прислугой или наложницей, или… будущей женой принца. Это зависит от поведения Юньшу и моего расположения. Уголок губ дрогнул — то ли от мысли, то ли от власти над чужими жизнями. А чай всё также остался нетронутым. — Главное — знать, в какой момент притоптать траву. И чью кожу под ней обнажить. 🌿 Первый ход — не её По милости матери-Императрицы жизнь девушки стала тесной и рвущейся по швам от обязанностей: переписывание императорских уставов для принцев, подбор старых указов, по ключевым словам — библиотечный хаос не знал жалости — составление списков чиновников, не прошедших аттестацию, и ещё — пять дней в неделю развлечение потомков дракона.  Юньшу, точнее — евнух Юньжу, иногда отдавал вэнь, тайком, чтобы не вызывать подозрения у старших евнухов. Каждая монетка — как залог за молчание и свободу не быть замеченным слишком пристально. В тот день дела закончились быстро. Из библиотеки она выскользнула, пряча в рукаве узелок. Маленький кожаный шнурок с подвеской в виде когтя. Настоящий. Высушенный. Отдающий сосновой смолой и лесной тишиной. — Носи с собой, чтобы чувствовать, кто смотрит сверху, — сказала однажды шаманка, завязывая этот амулет ей на запястье. — Птица всегда видит охотника раньше, чем тот натянет лук.  Сейчас он прятался в складке ткани, пальцы нащупывали его каждый раз, когда становилось слишком душно от шелков, лжи и улыбок, что не значили ничего. А сегодня — первый день рядом со старшим из принцев, который вызывал мелкие, недобрые мурашки по всему телу. Линжуй. В отличие от Третьего, этот не прикрывался ни хрупкостью, ни лихорадочной бледностью. Его невозможно было пожалеть — только попытаться понять, изучить, подстроиться... если хватит ума и выдержки. Он не просто жил в своих покоях — он ощущался повсюду: в расстановке охраны у поворотов, в обрывках фраз, которыми перешёптывались слуги, в напряжении воздуха, сгущавшемся ещё до того, как появиться. Разум предательски сбивался всякий раз, когда Юньжу ловил его взгляд. Слишком красив. Слишком собран. Слишком опасен. Оставалось лишь выдохнуть и шагнуть в середину зала — туда, где даже в разгар полуденного зноя держалась прохлада. Широко распахнутые створки, ветер, играющий с чёрным шёлком занавесей. Ниже, во внутреннем дворе, гвардейцы отрабатывали приёмы: ритмичный стук копий, выкрики, звон металла. Разрешено лишь по утрам — принц ценит такой звук. Линжуй сидел у стола, щекой опершись на ладонь. Под рукой — раскрытый трактат об обороне горных перевалов. Не читал. Ждал. Даже не заметил, как вошёл Юньжу: бесшумно, как учила шаманка. Поклонился и замер в ожидании. — Ты и есть… как тебя… Юнь? — Юньжу, Ваше Высочество. — Вот именно. — Его взгляд скользнул вверх, точно острие кинжала. — Обычно я запоминаю имена с первого раза. Даже тех, кого убивал на поле боя. Странно, да? Слово было ловушкой. Не вопросом. Юньжу почувствовал это сразу — такие реплики хватают только идиоты. — Итак, — принц поднялся. Ленивая грация в каждом движении. — Какой сегодня день? Подошёл ближе, останавливаясь рядом, почти касаясь. — Понедельник, Ваше Высочество. — Голос не дрожал, только дыхание сбилось на вдохе. Обошёл кругом, не спеша. Взгляд — нераздражённый, нет. Измеряющий. — Значит, я первый. — Усмешка в голосе. — Хоть где-то. Ну что ж, евнух, развлеки меня. Что умеешь? Песни? Танцы? Может, стихи о добродетели кастрированных? Юньжу не поднял взгляд. Линия между унижением и осторожностью, между тем, чтобы не вызвать подозрения... и тем, чтобы не показаться игрушкой — тоньше нити шелкопряда. Внутри что-то сжималось, как лук, натянутый до предела. — Могу молчать, Ваше Высочество. До тех пор, пока вы не сочтёте, что развлеклись. Уголки губ мужчины дрогнули — то ли усмешка, то ли любопытство. — Хорошо. Молчи. — Взял кубок, налил вина. — А теперь говори. Зачем тебя прислали ко мне? — Служить вам, Господин. Спокойствие Юньжу не было ни щитом, ни оружием — скорее, оно напоминало тончайшую маску из из дымчатого льна, натянутую на растрескавшийся фарфор, где каждая трещинка предательски хранила отблеск невысказанной боли, страха. И, что хуже всего, Линжуй — в своей вялой, зато чуть ли не хищной сосредоточенности — не просто смотрел, он слушал внимательнее, чем позволительно слушать евнуха, не упуская ни единой паузы, ни дрожащего вдоха, ни тех слов, что не были произнесены вслух, но всё равно звучали. — Умный ответ. Правда неискренний. — Пальцы коснулись бокала. — Что ты знаешь обо мне? Тишина тянулась чуть дольше, чем нужно. Потом взгляд Юньжу поднялся. Не слишком дерзко. Но точно — в точку. — Что вы — умны, опасны, молчите, когда другие кричат, и действуете, когда они только думают. В глазах принца промелькнуло не удивление, а размышление — вывод. — Значит, боятся? — Скорее — уважают. А страх и уважение… не исключают друг друга. Бокал коснулся стола. Тихо, будто не желая прерывать мысль. — Ладно. Сегодня ты молчал достойно. Завтра — посмотрим, как врёшь бабке. От этого зависит, поладим ли мы. Он вышел первым. А Юньшу осталась. Всё на том же месте. Она почти справилась. Почти. Потому что долго не могла понять — дрожь в теле от холода или оттого, что впервые кто-то начал видеть её насквозь. *** На следующее утро, едва золотое солнце коснулось дальнего края дворцовой крыши, в библиотеку дошёл приказ. Не просьба, не приглашение — именно приказ. Мать-Императрица желала видеть своего нового «питомца». И звать его следовало, конечно, как полагается — евнух Юньжу. Путь до её покоев всегда казался длиннее, чем был на самом деле. Возможно, потому что воздух там напоминал храм: тяжелый от благовоний, изломанный эхом шагов, пропитанный властью так, что даже камень под ногами знал, когда нужно затаиться. Молодой евнух вошёл, как и полагалось — с поклоном, с опущенным взглядом, с выученным дыханием, не слишком быстрым, не слишком медленным — ровно тем, что не вызывает подозрений. Слишком многому ему пришлось научиться в лесу. Слишком многое ещё предстояло освоить в этом дворце. — Подойди. — Пожилая женщина не повышала голос, да этого и не требовалось. Её не нужно было слушать — её ощущали телом. На ней — нефритовые украшения с золотыми вставками, каждое из которых, казалось, что-то значило. Даже ресницы опускались не по воле век, а по выверенной траектории, заставляя всех молчать и бояться.  Сделав шаг, другой, Юньжу остановился ровно там, где начиналась тень от ширмы. Ближе было нельзя — и он это знал. — Ну? — тон был лёгким, ленивым. — Первый принц остался доволен? — Ваше Величество, Его Высочество позволил мне остаться до конца назначенного часа, — голос звучал спокойно, ровно, как тренировали, без капли колебания. Он помнил наставление старшей служанки Императрицы, Гуань Рэй: если не можешь сказать правду — скажи красиво и расплывчато. — Умница. — Мать-Императрица взяла в руки чашу, отпила. Даже глоток у неё был похож на ритуал. — И не испугался? Не ответил сразу, это было бы ошибкой, только позволил себе поднять взгляд. Чуть-чуть. Не вызывающе — скорее, чтобы напомнить, что живой. — Его Высочество внушает уважение, — начал с осмотрительностью, которую можно было бы спутать с почтением. — А это чувство часто принимают за страх. — Осторожный. Мне это нравится. — Взгляд старухи стал пронзительным, будто сама она только что взвесила Юньжу на невидимых весах. — Впрочем, мой первый внук слишком умён. Проверит тебя на излом, мальчик. Думаешь, я не знаю, какой иглой он колет под ногтем? Молчание было ответом. Идеальный, безошибочный выбор в таких разговорах. — Ты должен постараться остаться рядом с ним. Стать для него чем-то вроде тени. Лишь тень способна пройти туда, где свет боится показаться. А когда потребуется — сообщишь, что разглядел, — голос стал мягче, почти ласковым. Почти. — Как тень, Ваше Величество, я не должен оставлять следов, — осмелился вставить евнух, всё ещё оставаясь в рамках дозволенного. — Именно. Однако тень тоже может душить. Не забывай, — её губы дрогнули от воспоминания. Помолчав, добавила: — Сейчас у тебя встреча со Вторым принцем. Будь готов: он не воспримет тебя всерьёз. Но именно это ты можешь обернуть в свою пользу. Он красноречив, его любят женщины, и он любит их не меньше. Славится страстью к постели и войне. Меня интересует только последнее. С этими словами она снова отпила из чаши — медленно, точно подчёркивая, что аудиенция окончена. Поклонившись, Юньжу вышел так же, как вошёл. Только теперь, вместо благовонной тишины за спиной, по пятам шло ощущение, будто за ним наблюдает что-то без глаз. 🌿 Карта, что выпала случайно. Вторник. Терраса западного павильона выходила прямо в сад, где уже начинала цвести дикая слива и этот пьянящий аромат то и дело уносился по ветру. Второй принц, конечно, задерживался — слишком приятен был аромат чая с персиковыми лепестками, слишком весёлый смех наложниц за ширмами и тепло собственного отражения в полированных бронзовых зеркалах, чтобы сразу бросать это ради какой-то «архивной» встречи. Однако от тонких бабкиных намёков Цзюньхань научился не шарахаться, а улыбаться — и слушать. Особенно если те сопровождались деликатным приказом. Продумав и приготовив всё заранее, Юньжу занял место у столика. Свитки, отобранные с умыслом, лежали на лакированном подносе, перехваченные лентой. Обложка одного из них содержала ярко-красный иероглиф 情: чувства. Остальные — тонко завуалированные сочинения о «любовных добродетелях» эпохи Хань, составленные в манере учёных, но предназначенные скорее для спальни, чем для библиотеки. Как раз то, что может казаться одновременно наивным и захватывающим для девятнадцатилетнего принца, скучающего в бесконечных ритуалах и выслушиваниях наставников. И всё же, в центре внимания — то, что точно заинтересует парня и должно выпасти, будто случайно. Пара свёрнутых миниатюр, между страниц, как засушенные листья. Сценки с откровенным, но изысканным содержанием — мастера кисти знали, как нарисовать страсть без вульгарности. — Вот уж не думал, что у Матери-Императрицы в штате завёлся такой симпатичный библиотекарь, — сказал с ходу Цзюньхань, появившись так легко, будто вышел не из коридора, а выпорхнул из цветущего сада будучи духом веселья и процветания. Выглядел намеренно-небрежно: лёгкая повязка едва удерживала волосы, распущенные по плечам, и казалось, шёлк на одеяние сам ложился по телу, подчёркивая каждое движение. Усмешка — рождённая где-то между флиртом и снисходительностью. — Евнух Юньжу, по распоряжению... — начал было, но был прерван: — Да-да, «по распоряжению». Знаешь, ты говоришь подозрительно скучно для того, кто приносит такие интригующие свитки, — принц подмигнул и опустился на низкую скамеечку, так близко, что воздух между ними перестал быть нейтральным. Пока он, небрежно закатав широкие рукава, разворачивал первый свиток, Юньжу склонил голову, как полагается, но уже исподлобья следил за каждым движением. Напрягшийся уголок губ, слегка подёрнувшееся веко — всё выдавало момент, когда второй свиток, тот самый с миниатюрами, плавно выскользнул из перетянутого ряда и развернулся, уткнувшись принцу в колени.  Наступила тишина. Слишком долгая, чтобы быть просто паузой. — Что ж… Знал, что меня интересует тактика наступлений? — с насмешкой протянул Цзюньхань, подняв один из рисунков и, прищурившись, добавил: — Особенно в такой… интерпретации. — Это древнее искусство, — спокойно отозвался слуга. — Отражение страстей — один из способов познания человеческой природы. — А ты, значит, практикуешь такое познание?  Ответа не последовало, Юньжу лишь склонил голову чуть ниже. Принц провёл пальцем по контуру одной из фигур, и взгляд его вновь задержался на лице юноши.  — Говорят, ты провёл несколько часов с Линжуем. Странно. Он ведь не любит разговорчивых. — Порой тишина говорит яснее слов, — прозвучало в ответ, с лёгкой иронией, спрятанной под уважительный тон. — Хитрый. Ещё один философ... Это на тебя мой Третий брат так подействовал? В его глазах мелькнуло что-то — насмешка, ревность или просто осторожность — и исчезло так же быстро, как возникло. Цзюньхань вновь вернулся к миниатюрам, теперь уже с неподдельным интересом. — Между прочим, я почти солдат. Только Император с бабкой боятся выпускать — слишком уж живо интересуюсь военными трактатами. Скажи, если я прочту в казарме вслух «Речи о победах духа над телом» — меня сочтут вдохновляющим или развратным?  Подавшись чуть ближе, евнух впервые позволил себе не прятать взгляд. Этот баламут и повеса с нахальной улыбкой, сидел перед ним — настояще-живой. «Может, не так красив, как Линжуй, и не так умен, как Тяньжи, но оба уступают ему в одном — в силе притяжения. Даже на меня это сработало...» Мысль захлопнулась, как крышка сундука. Здесь нет места Юньшу. Она осталась за стенами дворца вместе со всеми своими чувствами — в тот самый миг, когда грудь была затянута в бинты, а душа — в маску евнуха.  — Думаю, если кто-то всерьёз прочтёт эти строки, — негромко ответил он, — солдаты, возможно, не захотят умирать. Хотя бы ради того, чтобы вернуться и применить услышанное. Принц рассмеялся: громко, заразительно, с мальчишеской искренностью. Потом прищурился: — Ты мне нравишься, Юньжу. Не вежливостью, не манерами, а тем, как целишься. Решено — будешь моим помощником. Раз кроме матери ещё и бабка следит — пусть следит за чем-нибудь интересным. Слуга поклонился. Именно так всё и должно было случиться. Почти. 🌿 Среда. Вэйци и тени будущего Юньжу задержался на входе, дожидаясь разрешения. С тех пор как Великая Императрица взялась пристальнее следить за внуками, свободный доступ к Третьему принцу был отменён. Теперь — только по средам и только днём. Комната сегодня тонула в аромате магнолии и чего-то пряного, едва уловимого, будто старинный порошок из коробочки травницы. Пара кресел, стопки книг и доска для вэйци. Тяньжи уже ждал — в тёмно-сером халате, расшитом серебром, с пледом на коленях и живым, цепким взглядом.  — Евнух Юньжу. Как колено? — спросил, не поднимая глаз.  Тот поклонился — уже не хромая, сделал два шага вперёд. — Болит, как новенькая наложница, Ваше Высочество: громко, капризно, но жить мешает слабо. Уголок губ у принца дрогнул. Ему нравилась эта странная смесь дерзости и подчинения, с какой юнец бросал свои саркастические реплики, развлекая его в этих задыхающихся от скуки покоях. Странно только, как он, оставаясь всего лишь слугой, умудрялся выглядеть свободнее многих. Тяньжи всегда ценил загадки — особенно в человеческом облике. А этот евнух обладал не только странным обаянием, но и способностью держать темп в игре — в вэйци. Он кивнул в сторону подушки напротив — пригласил начать. — Садись. Сегодня ты играешь белыми. Начни, пока я размышляю над тем, как не сойти с ума от собственного будущего. Первые ходы проскользнули быстро. Юньжу только успевал наблюдать, как пальцы господина уверенно расставляют чёрные камни. И каждый ход сопровождался фразой — случайной, однако на деле продуманной. — Вот, например, если поставить сюда, кажется, что ты захватываешь центр. Но… — переместил белый камень чуть в сторону. — …ты на самом деле отдаёшь угол. И, если смотреть сверху, проигрываешь будущее ради настоящего. Юньжу кивнул молча, давно предпочитая слушать, особенно выхватывая недосказанное между строк, когда слова были не об игре. — Впрочем, всё это старо, как род Чжао, — продолжил Тяньжи. — Знаешь, что говорят? Что мы прокляты. Что даже если и рождаются дети, то в основном все девочки. Или не доживают. Род… угасает. Поставив камень с лёгким щелчком. — Слухи, конечно. Только слухи, как и чёрные камни, не возникают на пустом месте. Евнух, как и подобает слуге, молчал, лишь следил за доской — но уже с лёгким напряжением в спине. То ли от темы, то ли от тона. — Отец, как шушукаются по коридорам, давно болен. Устал... или боится. — Принц наклонился вперёд. — И все знают: скоро будет назван наследник. Разумеется, догадываюсь, кто это. Мать уверенна, что поступает правильно. Мол, это воля её. И воля неба. Поднял обречённый взгляд. — А ты как думаешь, Юньжу? Это действительно правильно? Линжуй, Цзюньхань. Один — хищник в обличье мыслителя. Второй — мечтает о сражениях, глаз у него острый, как у воина... и любовника. Оба старше. Оба сильнее. И всё же — тебя бабка подсылает и ко мне. Почему? В чём подозревает? В комнате стало тихо. Камни больше не двигались. Тяньжи смотрел прямо на него, без маски. Или — с новой, более изысканной. Вдруг поняв всю катастрофу, Юньжу в середине сжался, ведь ответа на этот вопрос у него нет. Или скорее есть — но слишком опасен, чтобы сказать вслух. — Я слуга, — ответил просто. — И делаю то, что мне велено. Играть в вэйци, обсуждать иероглифы. Заботиться. Выслушивать. — Запоминать? — уточнил Тяньжи. — Возможно. А может — и забывать. Принц вновь улыбнулся — устало, с оттенком горечи и... чего-то ещё. То ли восхищения, то ли интереса.  — Ты, Юньжу, больше не похож на евнуха. И меньше — на мальчика. Неужели его раскусили? «Я пропала», — пронеслось в голове. Смелость, как хрупкая нить, дрогнула — но не оборвалась. И она, опустив взгляд на доску, прошептала: — А вы, Ваше Высочество… похожи на Императора. Тот рассмеялся — хрипло, почти задыхаясь, но с какой-то истинной, пронзительной радостью. Потом склонился, медленно передвинул белый камень, а затем уверенно накрыл его чёрным. — Всё. У тебя нет дыхания. До следующей среды. Продумай, как спасти хоть часть своих камней. — Он сделал паузу и, добавил: — И не попадись в новую ловушку — такие речи могут стоить головы.   Дальше провёл пальцами по доске, словно гладил её рельеф, как древнюю карту. Камни лежали, напоминая судьбы. Одни — окружённые. Другие — притворно слабые, но на самом деле ловушки. — Знаешь... — тихо продолжил, поднимаясь будто вслух думал. — Смерть в вэйци не всегда означает конец. Иногда отдаёшь часть, чтобы спасти остальное. Жертва — тоже стратегия. Особенно когда борьба уже не за победу, а за воздух.  Сжал кулак, словно хотел удержать тот самый воздух. — Все мы — фигуры на доске. Нас двигают. Прячут. Отдают. А потом объявляют победителя. И только один знает: кто играл, а кто был просто камнем. Взглянул, уже без весёлого прищура, с той странной ясностью, которая бывает у людей, давно живущих на границе боли и понимания. Последний камень высыпался в ладонь. И завершил: — Почти. Поднявшись, Юньжу поклонился и молча вышел с неуверенностью на сердце. Впервые ощущение провала оказалось настолько близко. Третий принц был умен. Был ласков. Был опасен. Но был ли он искренен? Вот в этом евнух не был уверен совсем. 🌘 День четверга, или "Юньжу vs Дракончик на свободе" Утро началось с плохо завязанного пояса и чувства обречённости, вспоминая фразу Матери-Императрицы: «Ты должен заслужить его доверие, иначе он подожжёт всё, включая тебя». Служанки переглянулись и — не скрывая ухмылок — синхронно поклонились, едва завидев в коридоре знакомый силуэт: узкие рукава, чёткий шаг, и на подносе очередной свиток с золотыми краями. — Четвёртый принц в Царственном зале гончаров, — отозвалась одна с видом всезнающей цапли. — Враньё, — перебила другая. — Он только что отправился в Сад спокойствия. — Простите, но у меня распоряжение лично от Его Светлости, — раздался третий голос — слуга с плохо скрытым ужасом в глазах. — Если кто спросит, где он — пусть убирается откуда пришёл.  Юньжу моргнул, сжав поднос. Веки дрогнули, как будто он только что выслушал приговор о ссылке в соляную шахту. Потом медленно опустил взгляд на свиток, выдохнул, и, не сказав ни слова, развернулся в сторону противоположную всем названным направлениям. «Если это и есть карма, то она вернулась не просто с барабанами, а с целым оркестром, тремя пьяными шаманами и с петардами в придачу», — подумалось мрачно. До полудня он обежал половину дворца, а может, и две трети: пообещал лекарю принести редкий бальзам для суставов — в обмен на намёк, где юноша бывает в обеденное время; подкупил младшего повара двумя засушенными орхидеями — тот, кряхтя, прошептал, что Четвёртый принц «иногда лично проверяет температуру кипящего бульона, при этом запрещая смотреть на себя — даже посуде»; и подкинул монетку наложнице, которая призналась: «Он сидел в чулане с молочными сосудами и… по-моему, спорил с рисом». Наконец, логика и злость пересеклись в одной точке: кухня. Появляться сразу ему на глаза после стольких часов поиска было бы глупо — Вэньлинь сбежал бы через дымоход. В таких вещах Юньжу уже разбирался. И действовал иначе. Перехватил одного из мальчишек, работающих на кухне — чистоплотного, глазастого и очень даже подкупаемого. — Вот. — Вложил в его руки древний, запылённый свиток, откопанный в забытом углу библиотеки. Рецепт назывался «лепестковое вино с горячим лотосом», и по приписке — едва различимой — кто-то когда-то приписал ниже: «почти съедобно, если не нюхать». — Скажи, что нашёл под подушкой. Не задавай вопросов. А он пусть голову ломает. День можно было считать успешным. Почти. 🌒 Вечер. Библиотека. Пахло свечами, старой бумагой и чуть-чуть — розмарином, словно кто-то исподтишка натирал страницы специями. Дописав заметки, Юньшу откладывала гусиное перо, когда дверь чуть скрипнула и тихо появилась чаша: маленькая, из чёрного нефрита, на резной подставке. В ней — десерт. Что-то между застывшим заварным кремом и облаком. Никакой записки. «Решил меня задобрить? Или это я его заманила?..» — довольно подытожила она. Соблазн оказался сильнее здравого смысла. Сначала попробовала. Потом позволила себе ещё чуть-чуть. Потом выдохнула: — Ну ладно… Было… вкусно. Обидно вкусно. Слишком вкусно. Засыпала с чувством победы. Даже простыня, казалось, пахла триумфом и лёгким презрением к проигравшему.  🌑 Ночь Однако проснулась от странного ощущения: как будто тело стало… другим. Тяжёлым, подрагивающим, а кровь превратилась в сироп.  Нехотя поднялась, ковыляя к тазу с водой и… увидела в отражении чудовище. Нет, это было не отравление. Это была пощёчина. Насмешка.  Губы — две пухлые дыньки, словно кто-то решил, что евнуху нужно больше… чувственности. Пальцы — синие баклажаны, каждый ноготь — как лепесток лотоса, слишком красивый, чтобы быть правдой.  Глаза — едва видны, а лицо — круглое точно луна на небе. Юньшу выдохнула. Потом взвизгнула. Потом выдохнула снова — уже в духе боевого монаха перед прыжком в бездну. — Ах ты, мелкий засранец… кулинарный демон! — просипела с ненавистным уважением. — Готовься. Я тебя испеку. Бросилась к своему тайному уголку — рядом с ширмой, где хранила всё, что могло спасти жизнь, честь и кожу. Засучив рукава, начиная растирать корень, что пах как злоба. Варить отвар. Бормотать проклятия: — Чтобы у тебя всё отсохло… чтоб рис с тобой больше не разговаривал… чтоб наложницы сбегали при виде поварешки… Когда отвар был готов, Юньшу обхватила чашу, приникла к ней, как к последней надежде, делая мелкие глотки. Лицо всё ещё пылало, пальцы покалывали, но в голове вдруг всплыла… каша. Самая обычная каша — только с краской. Фиолетовый язык дяди, его вопли, и брат, который хохотал до слёз. Потом — сладости с подсыпанным перцем. Потом — он, стоящий на коленях перед матерью, молча принимая наказание, пока она, Юньшу, пряталась под окном, держа кулачки. Улыбка прошла сквозь остатки злости, как росток сквозь землю — неспеша, нежно.  «Вот и пришла расплата. И карма. Юный, но талантливый пакостник… как я. Только мальчик. Только не брат. Брат… жив ли он ещё?..» Юньшу опустила взгляд на пустую чашу и в первый раз за долгие месяцы ощутила странное: не одиночество. А отсутствие кого-то, кто точно был. Не рядом. Но где-то. 🌿 Птенчик и тень озера Пятница началась с тяжёлым сердцем. Пятый принц — последний в очереди, и самый младший. Яньшоу. Мальчику всего пять, но в его глазах уже поселилась такая бездонная тоска, что Юньшу, впервые увидев его, невольно прикусила губу: сидел на подушке, неподвижный, будто чужой в собственном теле, и этот взгляд… слишком взрослый, слишком пустой — ни один ребёнок не должен так смотреть.  Вокруг щебетали служанки, с увлечением обсуждая новое ожерелье наложницы, словно его и не существовало вовсе. Мать, Императрица — официальная супруга Императора — не появлялась даже для формальности. Отец иногда дарил игрушки, бабка — поучения, но тепла, настоящей заботы, живого интереса к нему не проявлял никто. Этот ребёнок не знал, что такое родительская любовь. Юньшу медленно опустилась рядом, и почувствовала, как внутри разливается боль, расползаясь тягучим, старым воспоминанием. Перед глазами вспыхнуло прошлое — босые ноги, зелёная трава, хохот брата и сестры — до того, как… нет. Не сейчас. Не время. — Пойдём, — произнесла она почти шёпотом, и с этими словами привычно, как надевают маску, стала евнухом Юньжи. — Сегодня не будет уроков. Сегодня ты просто ребёнок.  Служанки в испуге вскрикнули, заметались, но он, не отрывая взгляда от Яньшоу, поднял ладонь, обрывая суету:  — По распоряжению Госпожи. В этот день Пятый принц —мой. Он взял маленькую ладошку — тёплую, мягкую, почти невесомую, такую же, как когда-то у младшей сестры.  Они вышли в сад. Под ногами — мокрая земля, на которой удобно рисовать палочкой: драконов, слонов, мальчика с нелепой, широкой улыбкой — такой, которой ещё не было на лице рядом, однако взгляд ребёнка оживился, губы дрогнули, будто вспомнили, как это делается. И тогда Юньжу осторожно взял его руку, аккуратно обвил своими пальцами и начал вместе с ним выводить простые иероглифы: дом, мама, смеяться — слова, в которых, быть может, Яньшоу впервые видел не пустой звук, а что-то значащее. Тень, упавшая за спиной, не сразу привлекла внимание, зато голос — немного растянутый, с оттенком плохо скрытого удовольствия — вогнал холод в позвоночник:  — Ну что, вкусно было? Вздрогнув, Юньжу медленно обернулся. Вэньлинь. Стоял чуть поодаль, сложив руки за спиной, разглядывая его лицо с насмешкой, как охотник, заметивший, что добыча не только не улизнула, но и ещё не подозревает, что уже в капкане. — Ваше Высочество… желаете что-то? Слов не хватало, а внутреннее напряжение росло — тело заранее чувствовало опасность.  — Да нет, — отозвался Четвёртый принц, как нив чём не бывало, зато беззаботно-хищные нотки выдали всё: явно размышлял, чем развлечься этим днём. — Просто решил поинтересоваться, вдруг тебе и правда по вкусу пришлась та сладость. Если нужно — могу ещё принести… По дружбе. Чуть не задохнувшись от возмущения, потому что тело ещё покалывало от реакции на угощение, а губы пока так и не вернулись в прежний вид, Юньжу продолжил скользить палочкой по земле, только скрипнув зубами. Взгляд принца заметил рисунки, чуть прищурился. — Хм. Ну… бесспорно хуже моей стряпни, — скривился. — Учись, мальчишка, пока есть возможность. А то, глядишь, сам скоро станешь развлечением.  Ответа он не дождался, и, словно из упрямства, двинулся следом, когда евнух взял Яньшоу за руку, собираясь увести подальше. Вэньлинь продолжал идти рядом, пританцовывая, сыпля колкостями, ворча и хмыкая. Они подошли к озеру — тихому, серому, с неподвижной поверхностью, в которой отражались тяжёлые облака.  И вдруг, с резким движением, принц поднял камень и швырнул его в воду, прямо в стаю приплывших красных карпов, так нравившихся малышу. — Ну-ка, брысь! — рявкнул на них с наслаждением. Яньшоу вздрогнул, прижал руки к груди, губы задрожали — ребёнок не просто испугался, он рассыпался внутри. Слуги стояли позади, не вмешиваясь: одни не хотели навлекать на себя гнев Вэньлиня, другие — с холодным удовлетворением наблюдали, как «самонадеянный евнух» теряет лицо. — Он же ребёнок! — почти выкрикнул Юньжу, забыв на миг, кто перед ним. — А ты кто — слуга, или забыл, как обращаться с Господином? — в голосе зазвенело презрение. — Напомнить? Вижу, стоит остудить твою спесь… может, тогда поймёшь, где твоё место. С этими словами он резко толкнул, но всё ещё удерживал от падения. Мир качнулся, воздух стал вязким, липким, исчезающим. Паника вспыхнула не в теле — в костях. Это была не просто вода, это было то самое возвращение: сдавленный крик в горле, волна, обрушившаяся в тот проклятый день… тогда, когда брат не выбрался, когда сестра ушла под воду и она, из последних сил, тащила её, пытаясь разглядеть хотя бы очертания спасительного берега… когда голос её сорвался — и больше никогда не вернулся прежним.   — Нет… только не вода… — прошептала, ощущая, как чёрная пелена поглощает, и в этом бездне — спасительный, холодный окрик:  — Довольно! Руки — крепкие, уверенные — подхватили, унося подальше от воды. Сколько времени прошло, осталось за пределами восприятия: для кого-то это был миг, для неё — вечность. Очнулась, когда Линжуй уже держал её за запястье, разглядывая амулет-коготь, оставивший на коже красный, болезненный след. — Больше он тебе не нужен, — сказал спокойно, без осуждения. — Не безделушки хранят людей, а их осторожность. А тебе, запуганному евнуху, теперь нужно другое имя. Чтобы запомнилось. — Какое? — губы едва разлепились, и Юньшу подняла на него мутный взгляд.  Усмехнулся. Не с насмешкой — с уверенностью. Как тот, кто уже всё понял, ещё до вопроса. — Птенчик. И ушёл, оставив её, согнувшуюся на траве с рыдающим Яньшоу, уткнувшимся лбом в её плечо. Уже спокойно, по-настоящему, откуда-то глубже, зашептала: — Всё хорошо, маленький. Смотри — даже рыбки вернулись. А внутри — тишина. И боль… Но и первый огонёк — надежда.

***

Немного пояснения к этой главе... Как девушка могла выдать себя за евнуха при дворе? Тело Юньшу не выдавало её. Хрупкая от природы, с тонкими плечами и небольшой грудью, которую туго бинтовала по методу старых театральных актрис, привыкших играть мужские роли. Талия скрывалась под поясом с жёсткой подкладкой, убирая изгиб. Но внешний облик — лишь половина игры. Остальное делали травы, о которых ей поведала старая шаманка. Смеси из полыни, крапивы и змеиных костей не просто заглушали запах тела — они стирали из него саму суть женственности. Иногда — даже менструации. Тело переставало быть женским. Для чужих глаз и, что важнее, носов — она не была женщиной. Голос? Его она потеряла давно — после той самой ночи, когда пламя сожгло её прошлое. Когда отец ещё называл её своей "солнечной соловушкой", она могла петь. После — осталась лишь тень голоса. Низкий, тихий, будто остановленный во времени — совсем как у старооскопленных евнухов, лишённых мужского начала в младенчестве. Ни кадыка, ни грубых интонаций. Мягкие черты, затянутый силуэт — Юньжу воспринимали как странного, молчаливого юношу. Слишком странного, чтобы соблазнять, и слишком молчаливого, чтобы заподозрить. Только глаза оставались неподконтрольными — они могли выдать всё. Поэтому она училась смотреть, не смотря. Прятать взгляд, не отводя его. Быть кем угодно — кроме самой себя.