Часть 2. Слезинка — не вода

***

Детство — это не начало. Это мир, где ребёнок ещё не понял, что он человек. Где боль кажется случайной, а любовь — бесконечной. Но время вытягивает нити, и однажды остаётся только скомканная кукла, запах риса — и лицо, которое уже не вспомнишь без усилия.  🌿 Где кончается рассвет Сон возвращался. Всегда один и тот же — точнее, не сон, а рассвет, однажды сорвавшийся с небес, который уничтожил счастье и унес всё, что когда-то было домом. Сначала являлась мать. Лицо — расплывчатое, как акварель, размытая дождём. Только улыбка оставалась — невыразимо родная, последняя ниточка памяти, за которую Юньшу цеплялась каждую ночь. Она склонялась над ней, что-то шептала — тихо, зовущим голосом, возвращая в прошлое... Десятилетняя девочка, ещё не совсем проснувшись, открыла глаза — не понимая, почему так шумно за окнами, откуда этот топот, почему Сяоли, младшая сестричка, стоит рядом, уже одетая, с мокрыми от слёз ресницами. — Матушка, мы… куда-то едем? — пробормотала Юньшу, застрявшая между сном и тревогой. Но взгляд матери не оставлял иллюзий. Ни путешествия, ни безопасности не было. Только дрожь в голосе, хриплое дыхание и слишком крепкая хватка на плечах.  — Делай всё, что скажу. Без вопросов. Слушай внимательно. Поняла? Сквозь тонкие бумажные окна уже врывались крики. Дом больше не был тишиной. Слуги метались, за окном пылало небо — не от солнца, от пламени. Девочки не знали, но уже тогда родовое поместье Чэнов трещало по балкам — поджог начал своё дело, властвуя вовсю. — Проснись, проснись! — шептала сама себе, когда мать, схватив обеих за руки, повела через задний двор, через сад, к калитке. Вела — тянула, подталкивала, теряя туфли на бегу. Рисовые поля — те самые, где отец учил определять лучшие дни для сева — теперь обернулись дорогой бегства. Матушка всё чаще оглядывалась. Девочка споткнулась, но устояла и, наконец, осмелилась спросить:  — Ма… где Чжэнъюй? Где отец? Тот момент навсегда врезался в неё. Мать не обернулась. Только тихо сказала: — Скоро. Мы скоро их увидим. Скоро. Страшное слово. Юньшу тогда не знала, что «скоро» — может значить «никогда». Лес встретил утренней прохладой и сыростью — скрывал их, но не грел. Там, посреди тумана, она впервые ощутила: тело словно исчезло, осталась лишь тупая боль в ногах — последнее доказательство того, что всё это наяву. А в голове царил беспорядок, будто сны и реальность дерзко поменялись местами. Они просидели в листве долго. Сяоли успела задремать, проснуться, потереть глаза, снова заплакать. Но мать не шелохнулась — взгляд был прикован к рисовым полям, туда, где ещё вчера звучал смех, а теперь только пепел стелился по воздуху. Она всё ждала — любимые силуэты: высокий, сдержанный муж и сын — юный, но уже готовый встать на его место. * Когда солнце покатилось к закату, Юньшу поняла — по дрожащим губам, по сломавшемуся дыханию — мать прощалась. С местом. С домом в Цзяннани. С жизнью, какой она была. — Нам пора, — сказала просто. И, не дожидаясь ни единого вопроса, добавила: — Вам нужно запомнить стих. И забыть своё имя. До самой полуночи повторяла одну и ту же фразу. Не позволяла молчать, не давала утонуть в слезах. Повторяй. Повторяй. Повторяй. — Пепел не всё сожжёт. Вода — не всё смоет. Там, где зелёная слива дважды цветёт — ключ истину раскроет. — Мамочка, ты стала злой… — всхлипнула Сяо, вырывая руку и перебежав к Юньшу, уцепившись в неё, как в последнее безопасное. Мать остановилась. Несколько секунд молчала, прежде чем выдохнуть устало, почти про себя: — Я стала той, кто должна вас спасти. А добрые умирают первыми. Они нашли приют под каменным навесом — небольшая пещера с сухой травой, оставленной, должно быть, каким-то странствующим охотником. Без сил рухнули на подстилку, не разобрав, кто где. Юньшу ещё слышала, как мама тяжело опустилась на камни, пытаясь спрятать израненные в кровь ступни под подол. Потом — тьма. Сон. Забытьё. Казалось, едва закрыли глаза, как в небе — далеко, над лесом — взметнулись огоньки. Не салюты — всполохи огненных стрел, тех самые, которыми в Тан подавали сигналы. Госпожа Чэнь резко поднялась — будто вся боль в ногах исчезла в одно мгновение. — Они живы… живы! — прошептала, уже поднимая дочерей. — Скорей! Там, туда! Через заросли, по камням, задыхаясь от боли, она шла — нет, шла слишком слабо сказано — рвалась сквозь ветви, словно на том склоне зажглась её последняя надежда. Девочки плелись позади, спотыкаясь, цепляясь за траву. На пригорке виднелись люди. Лошади. Факелы. И среди них — он. Измождённый, покрытый сажей — Чжэнъюй. Брат. Сын. — Где наш Господин? — голос матери был уже не голосом, а хрипом. Юньшу, не понимая смысла, всё же запомнила, как несколько мужчин потупили взгляды. Кто-то тихо забрал её с сестрой, уводя в сторону и дал еды, кто-то отвернулся. Но молодой наследник семьи Чэнь не отвёл глаз от госпожи. — Мам… его больше нет. Это всё, что тогда услышала Юньшу. Остальное — как будто утонуло в темноте ночи. И в один миг детство исчезло. Но то, что последовало дальше стёрло окончательно всё — дом, имя, историю семьи Чэнь. 🌿Там, где зелёная слива цветёт дважды Сначала им показалось — они спасены. Огоньки, всхлипы, воссоединение. Вот только ночь обманула. Когда поднялись, когда мать впервые за долгое время выдохнула — они услышали топот копыт. Охота не окончена, пришли добивать. Преследователи были настойчивы, как волки: след взяли быстро, и их было больше, чем ожидалось. — Они идут. — Мать не дрогнула. Ни рыдания, ни крика. Только решимость. Склонилась, поцеловала дочерей — в лоб, быстро, точно прощаясь. Ладонью провела по лицу сына, будто пыталась навсегда запомнить любимые черты. Затем, уже холодно, бросила:  — Чжэнъю, забирай девочек. Сяоли — к себе, Юньшу — с Ваном. Медленно, на лошадях, двигайтесь на северо-восток, вглубь леса. Я отвлеку их — у преследователей останутся мои следы. Ещё раз прижала к себе детей, коротко, понимая — в последний раз, и прошептала: — Запомните фразу про сливу, и не возвращайтесь сюда, пока не будете уверены, что в безопасности.    Она забрала с собой часть мужчин, кто ещё держался на ногах, кто уже едва мог двигаться и детей с женщинами отправила в горы, в пещеру. Отдав последние приказы, повела их прочь, намеренно шумно. Чтобы нашли. Чтобы остальных — нет. Ушли в разное время. Сяо сидела перед братом, уцепившись за поводья. Юньшу — с управляющим, бывшим слугой отца, что не сбежал и не предал. Звали его Ван Жуй. На его лице были следы ожогов и упрямства. Ехал молча, только иногда поднимал глаза к небу — читая по звёздам. Они неспешно двигались между холмами, стараясь избегать троп. Но и те, кто охотился, были не из глупцов — преследователи тоже разделились. И вскоре гул снова нагнал их. — Быстрее нельзя, — сказал Ван Жуй, увидев, как Чжэнъюй оборачивается, собираясь пуститься галопом. — Если лошади взбунтуются, всё кончено. Переломают ноги не только себе в ночной мгле, но и шеи нам. Где-то через час медленного отступления впереди распахнулась река. Широкая, быстрая, тёмная. Это была Фуюньцзян — одна из тех, что питали земли Цзяннани, несущая воды к Янцзы. Выхода не было. Позади — погоня. Сбоку — утёс. Только вперёд. — На полном скаку, только так. — Ван Жуй стиснул поводья, глаза у него оставались каменными. — Ни о чём не думайте. Прыгайте. — Мы не сможем… — Юньшу дрожала, завидев как брат уже развернул коня. — Это единственный путь на спасение, — прошептал Чжэнъюй. — Держитесь сестрёнки! С этим окриком ударив лошадь, и та рванула. Вода тут же встретила их всплеском с ледяным объятием. Коней затянуло, накрыло з головой — они не тонули, но завалились на бок, и уже в воде девочек сбросило, подхватило неумолимое течение. Всё вокруг смешалось воедино: брызги, крики, шум — стрелы. Первая попала в плечо Вану — он захрипел, стараясь удержаться на поверхности, пытаясь подхватить Юньшу. Вторая — в Чжэнъюя. Тот вздрогнул, но не отпустил Сяоли. — Плыви! — хрипел, толкая её в спину. — Быстрее! Плывите, пока живы! Юньшу не чувствовала ног. Вода клокотала вокруг, а лёгкие просили больше воздуха, уже заполняясь водой. Она слышала крик младшей семилетней сестрёнки, барахтающейся рядом, видела, как брат исчезает под волнами, и кричала. Кричала, как никогда. Кричала — будто голос мог вернуть его. Кричала — и в крике отзывались слова отца: «У тебя удивительный голос, моя солнечная соловушка». А соловушка звала. На помощь. Звала брата. Звала его, того кто был уже далеко, откуда нет возврата. Но всё было тщетно. Лишь течение. Лишь холод. И девочка, которую она прижимала к себе, отчаянно гребя одной рукой, с застывшими ногами и сердцем, полным ужаса. Последнее, что помнила — яркая вспышка молнии над рекой, будто небо раскололось. Она вскрикнула из последних сил: — Чжэнъюй! *** И проснулась. Резко. Вздрогнув, в холодном поту, в комнате, уже подсвеченной розоватыми бликами рассвета. За решётчатым окном просыпался дворец, пахло чаем и маслом для волос, и где-то рядом... Соловей выводил первую утреннюю трель. Юньшу молчала. Только тяжело дышала, стискивая подол простыней. Сон был уже прошлым, но боль — нет. 🌿В утренней тишине — шаги. Лёгкий шелест ткани заставил вздрогнуть. Едва успела пригладить волосы, выпрямить спину и пальцем стереть дорожку слезы со щеки, как в дверном проёме возникла фигура Гуань Рэй. В руках — поднос с утренней едой и дымящимся отваром лотоса, в глазах — беспокойство, тщательно завёрнутое в молчаливую сдержанность.  — Ты снова звала его, — проговорила тихо, опускаясь на край лежанки. — Чжэнъюй… Кто он? Прозвучало это без осуждения, скорее, как забота, в которую трудно было поверить в этих стенах. В ответ — молчание. Лицо застыло, губы едва подрагивали, а взгляд, упрямо устремлённый в сторону, отказывался признавать присутствие кого-либо, кроме образа, что жил где-то внутри. Потом — коротко выдохнув, произнесла: — Брат. Этого хватило: Гуань Рэй не стала задавать больше вопросов. Вместо них только вздохнула, едва ощутимо тронув за плечо. — Императрица передала: она ждёт тебя этой ночью. Тайно. В южной оранжерее, за прудом с карпами. Помнишь, как пройти? Кивнула. Оранжерея… Запущенный уголок старого дворца, где когда-то буйствовали редкие орхидеи, а травы благоухали так густо, словно сама земля курила трубку. Аромат миндаля вплетался в сырость старых камней, и по ночам воздух становился густым от пепла и ладана — здесь, в этих тенях, шаманка, мать Императрицы, тайно встречалась с дочерью, проводя чёрные ритуалы. — Но сначала тебя вызывает Великая Императрица. —женщина поднялась с лежанки. — Совет собрался. И... будь осторожна. Там Мэйцзин. Пальцы Юньшу, пытавшиеся завязать пояс на талии, дрогнули. Имя даоски Тан Мэйцзин не просто вызывало тревогу — оно приносило с собой тот липкий, ползучий ужас, что прячется под полами самых дорогих халатов и просыпается ночью, когда гаснут фонари.  Тёмный плащ, неизменно накинутый на плечи, словно каждый день она готовилась уйти в иной мир — но по какой-то зловещей прихоти оставалась здесь, наблюдая, как туда уходят другие. Разговаривала загадками, будто шептала заговоры самому воздуху, и никогда не отвечала прямо. Про её глаза ходили легенды: говорили, зрачков у неё не было вовсе, только бездонная тьма. В реальности же взгляд просто был таким, что у людей стирались мысли — оставалась только дрожь и ощущение — она видит всё, даже то, что ты сам о себе не знаешь.  Покои Матери-Императрицы встретили тишиной — прохладной, как склеп, и не менее торжественной, пропахшей зажжёнными благовониями и чем-то древним. Алый шёлк на стенах поблёскивал тяжёлой золотой вышивкой, отражая тусклый свет лампад. С потолка свисали старинные баннеры с изречениями предков, словно предупреждения, которые давно никто не читал. За спиной почтенной женщины покоился огромный веер из павлиньих перьев — поблекший, уставший от дворцовой пыли и интриг. У трона стояли трое. Лично знакомой Юньшу не была ни с одним, правда слухов и случайных наблюдений хватило, чтобы понять: перед ней те, кто не просто вершил историю сегодняшней Империи, а и вычерчивал её собственной рукой.    📜 Цао Шунь, главный советник Императора. Точнее — его матери, ведь именно ей давно служил, верно и за приличный кусок пирога… или чего там подают в имперских кулуарах вместо сладкого. Листал дощечки с такой деловитостью, словно перебирал не судьбы, а счета. Улыбка — чуть заметная, скошенная, как у лисы, выжившей после пожара в курятнике. 💰 Ли Цзюнь, казначей. Раздувшийся, как монетный мешок, он блистал жирной кожей и шелками, звенел золотыми застёжками и смотрел на Юньшу, не как на человека, а как на возможную статью расходов, которую проще вычеркнуть, чем объяснить. Его дочь — наложница Императора, у которой недавно умер долгожданный сын от «непонятной лихорадки». Ни морщин, ни сожаления. «Судьба», — пробормочет позже, не прерывая трапезу. 🔮 Мэйцзин, даос. Стояла в углу. Тихо. Почти не шевелясь, словно её туда поставили ещё в прошлом веке. Даже не дышала. Только глаза блестели, как у ворона на костях. — Юньжу, — начала Великая Императрица почти ласково. Но эта нежность напоминала лунный свет в воде: красиво — и холодно, и фальшиво. — Мэйцзин говорит, что над нашим домом нависла тень. Родовое проклятие. Конечно. Евнух уже слышал: мол, наследников совсем нет, а даже те, кто родился почти сразу же умирают. Духи разгневаны. Слухи плыли по дворцу, как водоросли по воде — медленные, скользкие, путающиеся. И в них чётко прослеживалось прорицания даоски. Она пыталась укрепить свою власть провидицы, ведь шаманки не стало и это был её час. Но... откуда-то появился он. Молодой евнух. Маска могла сорваться — а тогда обрушится всё. Мэйцзин это чувствовала. Боялась. — Как ты думаешь, Юньжу, — подалась в перёд бабуля, мягко, как удав на ветке. — У кого может быть причина желать гибели нашему дому? Это был капкан. Вопрос-испытание. Ответь — и покажи, чего ты стоишь.  Юньшу опустила глаза, но внутри уже всё сжималось в комок. Она знала запах смерти. Знала вкус подлости. А главное — умела выживать. — Законы природы и воля Небес не подвластны смертным... — медленно, будто взвешивая каждое слово, евнух поднял взгляд. Не на Мать-Императрицу. Не на Мэйцзин. Прямо между ними. Взгляд, точно молния, осветил не лица, а то, что пряталось за ними: сеть интриг, страх перед хаосом, что не поддается управлению.  И та, чья тень была длиннее любой в этом зале, впервые дернулась. Даос Тан — в прошлом любимая ученица шаманки, чёрная птица при дворе — поняла. Это не просто подкидыш её старой наставницы. И не просто игрушка Великой Матери. Это искра под пеплом, а если подует ветер... — Ты остроумен, евнух Юньжу, — хмыкнула старая госпожа, криво, почти болезненно, напоминая тигрицу, у которой выдернули ус. — Мне это в тебе нравится. И... мне это в тебе не нравится. Смех Ли Цзюня прозвучал сухо, коротко, как если бы кто-то наступил на кошель, полный монет. Цао Шунь ничего не сказал — записал что-то на дощечке. Список подозреваемых? Или список тех, кто не переживёт зиму? Мэйцзин сделала шаг вперёд. Одеяние её зашуршало, словно змея по сухой листве. — Сон — это язык богов... — произнесла она, обращаясь не столько к бабке, сколько к самому воздуху в комнате. — Сегодня мне снился сон... Но Юньжу перебил. Смело. Намеренно. — Спроси у ветра, зачем он шепчет твои тайны траве, когда рядом нож, — сказал, опустив голову, но не голос. — Ваше Величество… я не так проницателен, как даос Тан, и уж точно не обладаю и долей вашей мудрости. Однако если позволите, рискну высказать одно предположение. Моя наставница — шаманка — учила слушать не только слова, но и паузы между ними. Будь она жива, подтвердила. Но скажу я это — лишь вам. Наедине. На мгновение повисла гробовая тишина. Старая Императрица прищурилась. Лестно, когда юный евнух — а может, и не такой уж евнух — говорит, что ты умнее всех, особенно на глазах у тех, кто боится тебе возразить, это приятно. Даже очень. — Уходите, — бросила она, взмахнув рукой. — Придворная дама Юй Хуэйин — к дверям. Остальные — вон. Даже Цао Шунь, привыкший быть тенью любой тени, подчинился без звука. Когда двери за последним из троицы сомкнулись, она откинулась на спинку трона, упёрлась кольцами на костяшках в подбородок. — Говори, несносный, самоуверенный мальчишка. Шагнув ближе, тот опустился на колени, почти касаясь лбом пола. — Нет никакого проклятия. — Голос был тихий шепот. — И сны — лишь отголоски желаний или боли. Всё, что происходит… это не кара небес, это руки человеческие. Сделав многозначительную паузу, затем добавил: — В неволе не размножаются даже экзотические звери… — Что ты хочешь этим сказать? — резко, но не зло. Скорее — с требовательным интересом. Теперь можно было приподнять голову: — Пять принцев — цветущие деревья. Но их держат в глиняных горшках, под колпаками, вдали от солнца. Им нужны не пророчества, а возможность жить. Любить. Смотреть на мир. Наблюдать восход солнца не из окна, а с вершины холма. Только тогда в их крови пробудиться жар. Только тогда в их доме появятся наследники. Слова повисли, как дым от редкого благовония — медленно, терпко, неотвратимо.  Старая женщина не шевелилась. Не кивала. Только смотрела. Как будто что-то взвешивала в себе. — Ты защищаешь их? — спросила наконец. Евнух не отвёл взгляда. — Я защищаю будущее династии, Ваше Величество. И это было правдой. Или, по крайней мере, звучало правдиво. Молчание снова сгустилось. И лишь где-то в глубине покоев раздался треск соснового угля в жаровне. Звук был похож на… Смех судьбы. 🌿Иллюзия красоты: запах власти. Императорская оранжерея ночью — место, где даже цветы шепчутся друг с другом. Лишь лунный свет скользит по влажным лепесткам, по каплям на листьях, словно по слезам, что не пролиты вовремя. Следом за Гуань Рэй, осторожно двигалась Юньшу, будто шагала за собственной тенью, которой нельзя доверять. Ни слова. Только дыхание растений да редкий скрежет фонаря о кольцо напоминали, что всё это не сон. По бокам извилистой тропинки — орхидеи, которые цветут лишь по приказу. Как и всё в этом дворце. За мраморной аркой стояла она. Императрица. В одеянии цвета чернильного омута, с высоко поднятыми волосами, на шее — амулет, который принадлежал когда-то той самой шаманке. В её взгляде таилась трещина — не просто безумие, а вывернутый наизнанку фанатизм. Надлом веры, ставшей идеологией, не знающей сомнений. — Пришла, — произнесла она. Не вопрос, а констатация, ведь знала это заранее. Стараясь не задерживать взгляд, Юньшу опустилась в поклоне. Здесь — не место для церемоний. Здесь даже этикет предпочитает молчать, чтобы не мешать мании.  — Моя мать говорила, ты — сосуд. — Я всего лишь... — Молчи, — прошипела, перебивая, скользнув вперёд, как змея, спрятанная в шелках. — Ты ведь была воспитана ею не просто так. Не поверю, что она готовила тебя к службе простым писцом. Должна была отдать мне, в услужение. Но по какой-то прихоти ты оказалась у этой надменной старой ведьмы. Она что-то тебе оставила… не так ли? Послание? Знак? Хоть тень предсказания о моих сыновьях? О том, что им суждено?..  Подняв взгляд, Юньшу увидела перед собой не просто женщину — существо, которое могло утопить в своём яде, точно такая же, как и шаманка. Ошибись — и станешь удобрением для одной из этих клумб.  — Госпожа говорила: «У судьбы больше рук, чем у богов. И не все из них — божественные. Некоторые вполне человеческие». Не ведая, как точно попала в цель, она лишь заметила, что Её Величество застыла — будто бы слова задели сокровенное, о существовании которого никто не смел и догадываться. — Она говорила… что-то о моём любимом сыне? — голос впервые дрогнул. Кивнув, Юньшу медленно и тихо изрекла выдуманное пророчество шаманки: — Из пятерых, выбор сделан сердцем, значит, оно уже ошиблось. Но ошибка — не приговор, если осознана. Исправить — можно.  Императрица резко отвернулась. На мгновение — только на миг в ней проступила обычная женщина. Мать. Но уже в следующую секунду эта хрупкость исчезла, будто была миражом, и на её месте снова возникла ледяная повелительница, укутанная в паутину власти. — Всего лишь бред выжившей из ума лесной женщины. Надеюсь, её пророчество сгорело вместе с ней, — прошипела, приблизившись вплотную, с такой жадной тенью во взгляде, будто собиралась впиться в душу. — Теперь будешь докладывать мне всё. Слышишь! Всё! О старой Императрице — что ест, что бормочет во сне, куда смотрит, когда думает. О каждом из моих сыновей — слова, взгляды, намёки. Через Гуань Рэй. Вздрогнув, Юньшу окончательно поняла: та, кто казалась заботливой помощницей, просто прислугой, на деле была куда большим. Гуань Рэй — наблюдатель, собирательница информации, страж тайн… и, возможно, их палач. И то, что она служила Императрице, Матери-Императрице — это была лишь верхушка. — Кроме неё можешь рассчитывать на генерала Бао Чжэнхуэйя, — продолжила госпожа, не подозревая, как по коже девушки пробежала изморозь. — Он стар, но предан. На него можно опереться крепче, чем на собственные кости.  На этих словах за кустами магнолии сухо хрустнула ветка. Юньшу замерла, ощутив, как кто-то — или что-то — следит, прислушивается, дышит совсем рядом. — Попробуешь солгать — и всё, чему учила тебя шаманка, рассыплется в пыль. Но скажешь правду — станешь моей тенью. Ближе, чем Мэйцзин. Я помогу тебе вытеснить её, если осмелишься идти до конца. На этом обещании Её Величество исчезла во тьме — без звука, без прощания, словно сама ночь поглотила её, оставив после себя шлейф аромата. Запах ладанника не был цветочным. Он был телесным. Словно тёплая кожа после долгого сна под солнцем. Юньшу знала его. Шаманка пользовалась им, когда ворожила, прятала амулеты, бормотала в трансе с видениями. Но сейчас в нём слышалась новая нота — власть, безумие, нечто глубоко женское и смертоносное. Спустя мгновение, вкрадчиво и почти неуловимо, рядом появилась Гуань Рэй. Шёпот её едва коснулся уха:  — Верить?.. Здесь никому нельзя. Тем более — ему.  🌿 Воды в пруду брызгают не всегда от рыбы — и это, как оказалось, не метафора. Завтра, едва наступит рассвет понедельника, Юньшу вновь ожидала встреча со Старшим принцем — тем самым, что умел смотреть в душу, как в карту с отмеченными ловушками, и при этом не подать ни намёка, зачем ему туда вообще понадобилось заглядывать. А пока ночь выдалась томной и липкой, словно рисовый клей, и девушка, под маской евнуха, по приказу Великой Императрицы, несла отвар по восточному коридору наложниц — тому самому, где стены знали больше, чем жрицы храма любви. Одна из наложниц Линжуя — тех самых безмолвных пав, которых называют так не из-за крыльев, а из-за того, что кричать им не с кем и не для чего — сегодня ждала не лекаря и не визита господина, а просто крепкого сна. Или так говорилось в записке. На деле же воздух в коридоре стоял такой, что даже свет фонаря казался в нём вульгарным.  Тишина дышала, затягивая, будто кто-то за шёлковыми занавесями тяжело переводил дух. Уже на повороте к оранжерее с жасмином, где по традиции ставили вазы для тех, кто «вдруг почувствовал себя одинокой», её остановил приглушённый стон. Он был вовсе не из тех, что случаются при боли в пояснице или от бессонницы. Нет, это был звук, с которым женская плоть сама себя выдаёт, забывая о приличиях, статусах и даже собственном имени. Конечно, любопытство, как у любой молодой лесной лисы, победило осторожность. Юньшу, затаив дыхание, вжалась в стену, спрятавшись за гобеленом, откуда открывалась поистине живописная, весьма щекотливая сцена — такая, какой до сих пор ей не доводилось видеть.  Ну, разве что на миниатюрах из запрещённого трактата о даосских наслаждениях, которые она ненароком нашла в библиотеке… и с тех пор те упорно не покидали её воображение в долгие бессонные ночи. — Осторожней своим носом, — выдохнула несдержанно женщина. — Он как корень женьшеня — сунешь не туда, получишь ожог! Ответ последовал с азартной, мальчишеской обидой и щедрой порцией самодовольства: — Тогда наклоняйся поглубже и держи ноги пошире, Госпожа. Меня уже дважды укусили комары, и, клянусь, это были не те укусы, на которые я рассчитывал.  Голос принадлежал молодому евнуху — парню из кухни, с глазами, тёмными, как соевый соус в солнечный день: тёплыми, блестящими и подозрительно глубокими. Про его язык шептались: и варёную репу убедит, что она богиня страсти. А его "Госпожа" — наложница пятого ранга, с грудями, как спелые персики, и неудовлетворённостью, которая копилась годами: Император не навещал её с тех пор, как на троне ещё сидел его отец. Похоже, она решила, что вышивка журавлей — занятие бессмысленное, если можно самой взлететь... в эйфории. Говорили, юнец был её «духовной опорой» — приносил сладости, развеивал тоску, а однажды наложница, не устояв, попыталась взобраться на эту опору. Да так и осталась. Настолько уверенно, что у инкрустированных ваз начинали скручиваться драконьи усы. Юньшу нервно сглотнула, наблюдая, как на ширме их тени сплетались, извиваясь, словно две змеи, запутавшиеся в узорах. Пальцы — длинные, уверенные — скользили по телу, выискивая те самые точки, где женщина звучит ярче флейты. А его язык уже двигался, как венчик в руке чайного мастера — быстро, точно, с ритуальной одержимостью. И если верить стону — он достиг той самой «гармонии вкуса». Дальше... Наложница выгнулась, уронив один из шёлковых рукавов, а вторая рука уже скользнула под вырез платья, обнажая грудь. Там, между дыханием и просьбами, пальцы безжалостно оттягивали, перекручивали, теребили сосок — в такт ускоряющимся движениям бёдер, будто отбивая ритм какой-то древней, запретной музыки. Если бы Юньшу не прикусила губу, то, возможно, сорвался бы звук — предательский, дрожащий, слишком красноречивый. Он выдал бы не только её присутствие, но и то, насколько сильно желание уже растеклось внизу живота, вплавляясь в кровь.  Пришлось отпрянуть — не от стыда, нет. После жизни с шаманкой и первых месяцев во дворце стыд у неё был разве что в теории. И не от страха — она боялась только глубокой воды. А вот зависть… Возможно, это была именно она. Или... пробуждение. Напоминание от собственного тела, что оно всё ещё здесь. Что оно не нейтральное, не деревянное, не забытое.  Оно чувствует. Хочет. Даже если судьба велит бинтовать грудь, стирать мягкость, убирать запах кожи, не чувствовать — всё равно иногда случается отлив. И когда волна отступает, на поверхности остаётся обнажённое: острое, живое, настоящее, что уже не спрячешь. Неожиданно позади послышался голос откуда-то взявшейся Гуань Рэй: — Если останешься дольше — захочешь испробовать такое сама. Так что держи подбородок выше, Юньшу. И не влюбляйся в язык. Это самое опасное оружие во дворце. Попробовав раз, от него не найдёшь спасения. Повернувшись, девушка улыбнулась впервые за много дней — слабо, но по-настоящему. — Поздно. Мне уже хочется запомнить, как это звучит, когда женщина наконец… не только молчит или претворяется. Гуань Рэй смерила её взглядом, в котором сквозила усталость женщины, слишком давно живущей среди чужих стен, в чужой кожи. Вздохнула, как будто несла на плечах не служение, а сотни таких вот Юньшу — глупых, юных, слишком живых. — Тогда запоминай, пока никто не вырвал тебе уши, — буркнула с суровой нежностью. — А если когда-нибудь решишь и сама не молчать — выбирай слушателя с умом. Здесь слишком много тех, кто услышит только то, что им нужно, и отрежет всё остальное. Юньшу кивнула, однако взгляд не отрывался от узора ширмы — там, где ещё секунду назад извивались тени в последнем танце. В этом была какая-то несправедливость — у них было право на желание, а у неё лишь обязанность его прятать. — Ты ведь знаешь, — вдруг проговорила она, почти шепотом, — мне некуда с ним, с этим желанием. Оно как пар в чайнике без крышки: не можешь ни сдержать, ни направить. Только обжигает изнутри. — А ты попробуй превратить его в яд, — ответила служанка, уже обгоняя, зная дорогу во тьме. — Это всё, что у нас остаётся. Страсть, которая не реализуется — самое сильное топливо. Главное, чтобы не разнесло тебя на куски. Дальше шли молча. В коридорах за спинами вновь воцарилась приличная тишина. Но где-то внутри — не было ни капли покоя. Впервые за долгое время Юньшу чувствовала себя не чужой в этом теле. И как назло — именно теперь хотелось быть собой больше всего. 🌿 Капля туши и венец притяжения О да, утро понедельника снова вползло в павильон восточного крыла, мягко поднимаясь над плетёным бамбуком, скользнув по столу с чернильницей, затем спустившись к свиткам, разложенным с педантичной аккуратностью. Воздух, пахнущий слегка подогретым рисом, свежемолотым сандалом и натёртыми циновками струился меж тонких стен, напоминая шёпот служанок, обсуждающих в полголоса, кто на этот раз грел ложе Императора.  В самом центре этой благовонной неподвижности сидел Первый принц Линжуй. Ни один мускул не выдавал усталости, раздражения или хоть какой-либо эмоции — только глаза, живые, точные, двигались по документу с вниманием, которое могло быть смертельным, если бы заменяло клинок. Младшая служанка, Су Лянь, с лицом невинности, подсмотренной у фарфоровых статуэток, принадлежала к тем девушкам, которых в семьях, некогда знатных, обучали выживать не трудом, а талантом… угадывать желания ещё до того, как мужчина сам о них узнает. У неё был тонкий голос, тоньше даже, чем пояс на её талии, и милая привычка склонять голову всякий раз, когда господин поднимал взгляд. Искусство быть ниже, но не меньше. — Ваше Высочество, вы так искусно держите кисть… — прошелестела она, подавшись ближе, как цветок к свету. — Может позволите мне показать вам одну особенную манеру написания… которую я переняла у старой госпожи? Ответа не последовало. Только изящно приподнятая бровь — ровно настолько, чтобы не отказать, но и не согласиться. Смертельно опасный полунамёк. Су Лянь сочла это приглашением тут же потянулась к чернильнице. Затем — будто бы нечаянно — уронила кисть, и та со шлепком приземлилась прямо на каменную плиту. Взметнулась чёрная капля, ещё пара брызг отскочили и — ах! — попали… куда приличные женщины даже мысленно не целятся.  — Ой… — промурлыкала служанка, сразу же опускаясь на колени. — Простите, Ваше Высочество… В глаза она так и не посмотрела — лишь неспешно подвинула край домашнего халата господина и уверенно принялась вытирать платком штаны, особенно в том месте, где ткань возле паха потемнела от капель туши. Делала это с упрямым тщанием: платочек скользил туда-сюда, словно от этого чернила исчезнут, а ладонь то случайно срывалась вниз, то нащупывала под тканью нечто, что требовало особого внимания. Веки при этом трепетали, как у паломницы, вот-вот готовой обрести просветление… для начала ртом. Сам Линжуй не шелохнулся. Только пальцы правой руки едва заметно дрогнули, коснувшись рукояти веера. И именно в этот момент, когда воздух уже начинал пульсировать от напряжения, неподалёку появился он. Юньжи. Нога в туфле сделала ещё пару шагов, и перед глазами распахнулась сцена, напоминающая сны, в которых стыд и вожделение меняются местами, как маски на празднике весны: служанка — перед принцем на коленях, с лицом, полным смирения... или всё же похоти? А тот — как всегда, недвижим. Разве что теперь взгляд его был прикован не к свитку, не к печати, а к молодому евнуху. К тому самому, что застыл с приоткрытым ртом, как карпик, забывший, что такое вода. В этом взгляде было ледяное спокойствие — такое, в котором не кричат, не зовут на помощь. В нём просто тонут. Слова оказались лишними, когда их взгляды пересеклись. Всё стало ясно без единого звука: он позволил этой сцене случиться не из желания, а из интереса — тихого, опасного — узнать, насколько глубоко падёт человек, если просто ослабить поводок. Застыв в растерянности, Юньжи облизнул пересохшие губы и метнулся прочь. Не от страха — от жара, залившего щёки, от злости, от зависти, от чего-то, что позже назовёт «провалом в железной дисциплине тела».  Глядя в сторону быстро ретирующегося евнуха, Линжуй процедил: — Если твой талант в каллиграфии такой же, как и в вытираниях, Су Лянь… неудивительно, что ты до сих пор не поднялась выше младшей служанки. Он поднялся резко, одним движением, и шагнул в сторону, оставляя её на коленях — в позе, больше уместной для борделя, чем для утреннего павильона. Не тронул, хотя мужская сущность рвалась из-под ткани наружу. Ведь тронуть — значит признать своим. А он выбирал лишь то, что сначала сопротивляется. Сердцем. Гордостью. Когтями — до крови. И только потом — падает.   🌿 Второй ход — и снова не её Вернувшись в свой угол — крошечный, как клетка для журавля, которого давно перестали выпускать летать, — Юньшу беззвучно опустилась на циновку в уголке, не зажигая лампы, не притронувшись к еде, будто и не голодна вовсе, а просто… пуста. Не плакала, не думала — сидела. Обед даже не наступил, неделя едва началась, а ощущение уже было такое, словно доска раскрыта, и кто-то двинул фигуру — не она. Камень, поставленный в центр, не имеет права на выбор. Только на ожидание. Линжуй, вопреки своим привычкам, не позвал её в свой обычный час — после утренней сцены, конечно. И ведь нечего пенять, сама же попёрлась туда, вроде проснуться на рассвете и уколоть себя неловкостью было жизненно необходимо. А всё потому, что где-то в глубине зародилась наглая, почти уютная мысль: евнух Юньжу стал частью распорядка Первого принца — вроде чашки чая после тренировки или короткой молитвы перед работой со свитками.  Отслужит, мол, этот чёртов понедельник при нём — и свободна. До следующей недели. А там, глядишь, уже и лунные дни, и Мать-Императрица, вполне возможно, для сохранения столь ценного евнуха с его нежелательным секретом, вновь отправит на три дня «по делам» за пределы дворца — подальше от мужских глаз и утренних павильонов, в которых, как выяснилось, унижения подаются раньше завтрака.  Пришлось провести утро в библиотеке, среди свитков и табличек, перебирать отчёты о поставках риса и следить за сохранностью печатей. Обязанности помощника писца никто не отменял — даже если её начали использовать в других целях, тех, которые другие старательно не замечали. И только когда солнце уже касалось кроны деревьев, за ней явился гвардеец с неприметным лицом, промолвив: — Его Высочество ждёт. В саду. Сад. О, это уже не приказ. Это — приглашение на партию. А если точнее — на второй ход. И явно не её. * Под деревом павловнии, в тени, где лёгкий ветер едва трепал листья, Линжуй сидел спокойно, будто безмятежный бог, вырезающий судьбы ножом для резьбы. В руке у него — тонкая палочка, которую он обтачивал с таким вниманием, словно хотел сделать из неё стрелу или шпильку для волос, и, быть может, шило для чужих иллюзий. Одет по-домашнему, почти непринуждённо, тем не менее не терял ни грамма царственного холодка. Узнать в нём принца можно было бы даже в темноте — по осанке, по взгляду, по молчанию, за которым скрывались все его настоящие мысли.  Когда Юньжу приблизился, неся в руках ворох свитков, как муравей тащит добычу в два раза больше себя, он не удостоил того взглядом, не прекращая своего занятия. Молчание тянулось ровно столько, сколько нужно, чтобы лёгкое напряжение стало раздражающим. И лишь тогда произнёс: — Ты опоздал. Ответ прозвучал ровно, без вызова, без страха: — В час, назначенный стражником, прибыл точно, Ваше Высочество. Искривив губы в улыбке, острее которой могли быть только его ремарки, принц прищурился: — А если я передумал? А если ждал раньше?.. Утром… Вот в такие моменты становилось особенно понятно, что слова для него — не просто оружие. Это был арсенал. И каждый выстрел попадал в цель.  Поклон Юньжу был безупречен. Почти… благодарный. Как будто получил не упрёк, а разрешение жить.  — Сегодня, — продолжил Линжуй, отламывая у палочки кончик, — ты не будешь молчать.  И наконец поднял взгляд. В нём просматривалось нечто новое. Не угроза. Не скука. Более тревожное — азарт хищника, решившего, что его добыча должна сначала немного поиграть. — Хочу, чтобы ты рассказал сказку. Про любовь. Только — внимание, Юньжу, — такую, в которой никто не получает того, кого хочет. Он откинулся назад, подложив ладонь под голову. — Я сегодня добрый. У тебя — целых три минуты. И вот в этот самый момент Юньшу осознала: её страх не исчез. Он просто переобулся, сменив пыльные сапоги палача на мягкие туфли философа — превратился в нечто тонкое, подкрадывающееся, в страх перед умом. Потому что теперь Линжуй играл не в силу, а в слова, в смыслы, в то, что рушит медленнее, но навсегда. А проигравших в таких играх не казнят — их используют. Евнух не знал, откуда взялись слова; казалось, они давно прятались в углу памяти, затаились, словно змеи в засуху.  — В одном доме, — начал ровным, своим охрипшим голосом, — жила девушка, которой велели стать супругой статуи. Говорили, что это — бог: каменный, но справедливый. Он не кричал, не бил, не приказывал. Просто стоял. Потому к нему смела прикасаться лишь в службе, но не в любви.  Выдержав паузу, наблюдая из-под опущенных ресниц, как принц подался вперёд, заинтриговано слушая, поэтому продолжил: — По ночам ей снилось, что он движется, превращаясь в огонь — умный, сильный, страстный. И тогда она испугалась по-настоящему: у оживших камней нет ни кожи, ни жалости. Вот только боялась и желала больше всех, особенно когда грелась близко. Линжуй не дрогнул, но палец едва заметно сдвинулся — и вонзился в точильную палочку чуть глубже, чем нужно. — Тогда она решила: одни просят у божества красоты и богатства, другие — власти. А она, наверное, была самой опасной... хотела узнать, где он уязвим. Не чтобы ударить, а чтобы остаться там жить и не сгореть.  Взгляд Юньжу утонул в глазах принца, но, найдя в себе силы, он улыбнулся: — Три минуты, Ваше Высочество, — произнёс, — истекли. Осталось лишь выбрать, кем вы хотите быть: тем, кто смотрит, или тем, на кого смотрят. 🐍Как вымирают змеи В резных створках зала ещё витал утренний дым благовоний, но в воздухе чувствовался порох. Пахло ладаном — и чем-то не менее старым, но куда опаснее: нетерпением Великой Императрицы. — Ты собираешься продолжать династию Чжао... или дашь ей сгнить, как ты сгноил свою брачную постель? — её голос, негромкий, однако цепкий, словно крючок, выдернул Линжуя из вежливого молчания. Принц стоял прямо, точно изваяние, только пальцы, сцепленные за спиной, чуть сдвинулись — как фигуры на доске, которой пока никто не касался. — У тебя жена, трое наложниц, и целый гарем девиц, готовых родить хоть сегодня. И что? — продолжила бабка, сверкая глазами, в которых уже не было возраста. — Они читают мне стихи. О твоём безразличии.  Мог бы ответить, что не обязан греть постели, пока холод во дворце идёт от трона, но он лишь тихо выдохнул:  — Я исполняю свои обязанности, как старшего сына, но не наследника, Ваше Величество. Управляю гарнизонами, собираю отчёты, обучаюсь... — Ты не спариваешься! — трость ударила по столу со звуком негодования. — А это, между прочим, тоже обязанность. Или у тебя с этим... трудности? Она подошла ближе. Неторопливо. С тем хищным величием, что рождается лишь у женщин, переживших двух императоров, выстоявших в интригах и не проигравших ни разу. Подошла так близко, что её дыхание — тёплое, терпкое, с оттенком лотоса и железа — скользнуло по щеке внука. — Если ты не сделаешь ребёнка в ближайшее время — я, твоя бабка, лично прослежу за процессом. Ты же знаешь меня.  — Знаю, — без эмоций подтвердил Линжуй. — Именно поэтому не тороплюсь заводить детей. Тишина, осевшая на стены, казалась весомей всех слов. А потом Великая Императрица улыбнулась. Медленно. Улыбкой той породы, что оставляет за собой выжженные города и покорённых генералов. — Умён, мальчик. Но даже самая тихая змея должна спариться. Иначе — вымрет. — Возможно, змеи просто умеют ждать, — отозвался, всё ещё не поднимая взгляда. — Ждать, пока в небе не сменится ветер.  Но про себя подумал: «Всё же я — огонь, на который смотрят. А как же хочется самому сгореть. Хотя бы раз. Дотла.» 🌿 Зелье с привкусом власти, соблазна и правды с горечью яда   Тем вечером Первый принц наконец-то скинул с плеч дневную тяжесть — ту самую, что носила лица вежливых слуг, вечно подглядывающих из-за углов. Даже его неутомимый евнух Суньго, свернувшись калачиком у стены, дремал с видом героя, отвоевавшего три бастиона, а на деле таскавшего самое тяжёлое — чайник, да наряды господина. Прохлада врывалась в покои через распахнутое окно, шевеля полог и шелка на ширмах, свечи дрожали от сквозняка, словно опасались светить слишком ярко. Откинувшись на подушки, Линжуй держал в руках «Искусство алхимической страсти и трёх дыханий нефрита» — чтиво, которое читается тайком, и перечитывается с азартом по несколько раз. И всё было спокойно — до тех пор, пока снаружи не донёсся осторожный, хриплый голос: — Ваше Высочество... я принёс отвар. В глазах мужчины вспыхнуло раздражение, в скулах заходила усталость, в пальцах — нетерпение. Не шелохнувшись, он бросил взгляд в сторону двери:  — От кого на этот раз? От бабки? Матери? Или от собственной жены, если она ещё помнит, как я выгляжу? — От Матери-Императрицы, — ответ раздался спокойно, без фальши. — Она обеспокоена вашим сном.  Произнесённый титул стал тем ключом, что поднял его с налёжанного места. Он не стал звать слуг, не стал кричать — просто сам распахнул дверь, впуская в покои тонкую фигуру. Юньжу. Птенчик, по приказу залетевший в комнату к тигру. — Столько тревоги о моём сне... или всё же о том, кто окажется в моей постели? — произнёс с циничной усмешкой, шагнув ближе. Взял пиалу с подноса и протянул её обратно. — Пей.  Пауза. В глазах евнуха не дрогнула ни одна ресница — решимость или безрассудство, в таких дозах они не отличимы. Взяв пиалу, он встретился с принцем взглядом:    — Не боитесь, что начну к вам приставать? Вы не устоите? А там, глядишь, и правда всплывёт наружу… Уголки губ Линжуя дрогнули — в ухмылке, которая больше походила на оскал.   — Когда ты стал таким смелым, Птенчик? Давненько тебя не пороли, раз язык так уверенно щекочет край дозволенного. Надеешься, тебя защитит моя бабка? — Сделал шаг вперёд, сокращая расстояние до минимума. — А правда… она бывает разная. Что ж, если воспылаешь ко мне — не удивлюсь. Со многими случалось. Но если вдруг я — к тебе, что вряд ли... вот тут уже начнётся скандал. Хотя, откровенно говоря, я умею выпутываться из щекотливых положений. Особенно — лёжа.    После этих слов лишь подтолкнул пиалу ближе, практически касаясь ею губ юноши, ожидая дрожи, протеста — чего угодно. Тот, не моргнув, вздохнул и залпом осушил всё до капли. Отвар оказался терпким, с пряным намёком на что-то возбуждающее. И тишину прорезала громкая, до безобразия натуральная отрыжка.  — Ой… Простите, мой Господин. Не удержался. Словно этого было мало, сохраняя невинное выражение, Юньжу медленно встал на цыпочки — вынужденно, но демонстративно, — и, глядя снизу вверх, вытянул губы в пародийно-соблазнительной гримасе:  — Мне кажется... зелье уже действует. Я внезапно почувствовал странное влечение к властным, холодным и абсолютно недосягаемым мужчинам. Это... может быть, любовь? Из-за ширмы донёсся сдавленный кашель — евнух Суньго, похоже, проснулся как раз в самый пик сцены и попытался одновременно вдохнуть и задохнуться.  Линжуй фыркнул, но рука уже схватила Юньжу за подбородок — жёстко, резко, как охотник ловит ядовитую змею, чтобы не дать ей ужалить.  — Ты — прирождённый хуацзи, Птенчик. Только учти, шут при дворе смеётся до тех пор, пока не надоест тем, кто при власти. И запомни: если хоть раз вздумаешь что-то подмешать — пить будешь не отвар, а собственную кровь.  Попятившись, слуга отступил, склонившись в глубоком поклоне. Принц, не оборачиваясь, остановился у постели. — Гуань Рэй, — бросил в сторону, не глядя, — можешь передать бабке: сон мой по-прежнему спокоен, аппетит — отличный, и я всё ещё предпочитаю не есть приманки с чужих рук. Даже с её.  Он опустился на подушки, откинулся назад, но книгу больше не тронул. Ветер сам лениво перевернул страницу. А в коридоре, за дверью, где запах зелья ещё не выветрился, Юньшу наконец позволила себе улыбку. Слишком тонкую, чтобы та была невинной. И пусть весь двор видел в ней лишь хриплого евнуха… кое-кто этой ночью почувствовал: далеко не всё в нём — ложь. 🐉 Лекарство для непокорного сердца  Спустя несколько дней, когда утро скользило по дворцовым крышам, не оставляя следов, Первый принц — тот самый, о котором шептались во всех коридорах — вновь оказался в Зале Тихой Решимости, где с каждым шагом воздух густел, словно знал, что здесь пахнет не только благовониями, но и властью. Белоснежная фарфоровая чаша, уже ожидала его на ладони женщины, которую он уважал, опасался... и, быть может, где-то даже понимал. Великая Императрица протянула напиток без лишних жестов — как если бы вручала награду или отправляла на плаху. — Неужели боишься, что я отравлю тебя, дитя? — мягко шепнула, но в голосе послышалась сталь. Чуть склонив голову с тем самым идеальным углом уважения, который учили оттачивать с младенчества, он позволил себе тонкую усмешку. — Боюсь только разочаровать вас, Великая Мать, — ответил, принимая чашу. — Хотя, признаюсь, пить из ваших рук — немного тревожно. Обычно за этим следует отлучение, наказание или женитьба. Самое страшное, кстати, последнее. Рассмеялась. Низко. Напоминая старую тигрицу, у которой нет зубов — но когти-то остались. — Всё такой же упрямец, как в четыре года. Тогда ты отказывался есть рис, пока его не благословит твоя мать. А теперь — женщин не трогаешь. Думаешь, это делает тебя мудрее остальных?  — Думаю, это делает меня непригодным для игры, в которую все хотят втянуть, — спокойно бросил он. — Пусть хотя бы сердце останется моим. Бабка опёрлась на свой трон, сощуриваясь, разглядывая внука, словно решая — пожертвовать ли фигурой или сделать ход, которого никто не ожидает. Потом покачала головой. — Знаешь, евнух был прав, — наконец проговорила. — Мы держим вас в глиняных горшках, как бонсай. Сначала обрубаем корни, прищипываем ветви... А потом ещё и удивляемся: почему нет плодов. — Так дайте вырасти, — глухо произнёс. Пиала оставалась в руке. Напиток, должно быть, уже остыл. Но не он один. Долгая тишина расстилалась между ними, пока она, без предупреждения, бросила через плечо: — Зови Императора. А ты, мой любимый внук, ступай к себе. Это пойло пока тебе ни к чему. Не хлопнула тростью, не добавила угроз. Отступила — как белый камень в тени, лишь чтобы вскоре затянуть петлю вокруг него. 🏯Разговор под печатью неба — Ты предлагаешь... надолго выпустить их за пределы дворца? — Его Величество приподнял бровь, с недоверием взирая на мать. Раздражение в голосе сквозило, но куда отчётливее звучал страх — тихий, почти рефлекторный, как у зверя, привыкшего к клетке. — Я прошу хотя бы сделать вид, что ты веришь в них, — ответила Мать-Императрица с непоколебимым спокойствием. — Пусть поедут: охота, ритуалы, миссии… Пусть вдохнут воздух без запаха притворства. Правитель Неба склонил голову, будто решая, кого из них двоих следовало бы называть Повелителем. Задумался — и всё же не сдержался: — А если кто-то сбежит? — Значит, он не был твоим сыном. Или слишком долго жил в неволе, — отрезала она. В её ровном тоне слышался не только вызов, но и горький опыт той, что видела слишком много побегов… и тел, возвращённых после них. Он хорошо знал этот голос — и всё же каждый раз чувствовал: мать не просто поддерживает его… Она давно вцепилась в горло трона. А в её взгляде, помимо холодной стали, притаилась усталость, смешанная с тихой мольбой. Не к нему. К будущему. К правнуку, которого ей хотелось бы прижать к груди, а не читать о нём в сухом императорском докладе. Сколько лет она правит от его имени? И сколько из них — с его молчаливого согласия? — Хорошо, — Император уступил, не питая иллюзий. Её расчёты редко подводили. Возможно, именно благодаря им он всё ещё находился у власти. К тому же мысли о наследии тревожили и его. Жена, по непонятной причине, сосредоточилась лишь на единственном сыне, игнорируя остальных. Может, он и был слабым правителем, но детей любил — всех, без деления на матерей, без очереди рождения. — Скажу, что это моё решение. Но за последствия — ты в ответе. Они — твои внуки. И единственные, кто сможет удержать династию на плаву. Словно стряхнув с плеч очередную тяжесть, отвернулся.  Мать-Императрица тем временем уже склонилась к Юй Хуэйин — той самой, с кем когда-то душила одного особенно упрямого министра. Достаточно было взгляда.  — Собери всех пятерых, — велела она. — Пусть узнают, что скоро они будут дышать по-настоящему. А заодно и мы поймём — у кого из них есть легкие. 🏯 Неделя с пятью именами, или Как Птенчик забрался в сердце дворца Понедельник оставил после себя странное, тягучее послевкусие, будто глоток тёплого вина в жару: тяжело, неуместно, но всё равно приятно. Лишь покинув покои Чжао Линжуя, старшего из принцев, Юньшу заметила — сердце продолжало стучать неестественно громко. И это — беспокоило.  Во вторник утро началось с хлопка веера о край низкого стола.  — Ну что, Птенчик, — объявил Цзюньхань, Второй принц, на манер актёра в пьесе о добродушных подонках, — сегодня ты мой. Попробуем выжить день, не разозлив при этом ни одного министра... Хотя бы открыто.  Они носились по тренировочному полю, затем — к лошадям, после чего он втянул Юньжу в спарринг, захлёбываясь искренним смехом, наблюдая за жалкими попытками евнуха хоть как-то выглядеть мужественно. Смешно, как легко его бравада обнажала одиночество. Где-то под вечер он пробормотал, присев в тени у стены: — Думаешь, я весь такой ветренный? А ты попробуй каждый день жить как на арене, где публике всегда мало. Съедят — и не подавятся. Среда была под знаком Третьего. Тяньжи ждал, нет — выжидал. Когда Юньжу наконец появился в саду, принц чуть не сорвался с подушки. — Они говорят, это ты — причина. Ты. Мелкий евнух, который вдруг стал дверью наружу, — произнёс с нажимом. — Сегодня — вэйци. Но без притворства. Ты ведь и сам знаешь — тут ничего не происходит случайно. Камни ложились на доску как предзнаменования. Каждый ход — вопрос, каждое молчание — вызов. Он не играл. Он пытался понять: друг перед ним или очередная тень из длинного шлейфа материнских интриг. Четверг был жёстким, будто глоток яда натощак — горечь ощущалась даже на вдохе. Вэньлинь встретил молчанием, таким густым, что казалось даже чай в чашке остывал медленнее. Весь день он словно что-то жевал внутри себя — злость, обиду или, возможно, скуку — прежде чем, наконец, выплюнуть: — Кто ты, чтобы учить меня? — голос его не дрогнул, но пальцы сжались. — Ты даже не мужчина. Ты — пустота. И свои свитки можешь не приносить. Пыль в моих покоях куда умнее. Прошёл мимо, затем у выхода явно что-то вспомнив, добавил: — И не вздумай снова лезть к Яньшоу. Ему не нужны сказки от самозванцев. Слова хлестнули, но именно взгляд в этот момент выдал больше — не равнодушие, нет. Ревность. Ревность человека, привыкшего быть ненужным, вот только не готового делиться даже этим статусом. Пятница — младший. Пятый принц потянул за рукав, да так и не отпускал весь день. Сначала они рисовали журавля на дощечке, потом гонялись за мотыльком в оранжерее. Одна бабочка села на лоб, и тот с невозмутимой серьёзностью прошептал: — Это, наверное, добрый дух. Он знает, что ты хороший. А вечером, когда Юньжу тихо схватился за живот, стараясь не выдать боль, ребёнок посмотрел в небо, вцепившись в руку:  — Там звезда упала. Значит, сбудется. Я загадал, чтобы ты всегда был со мной. * Однако субботним утром небо для Юньшу почернело вовсе не из-за облаков. После нескольких месяцев приёма кровоостанавливающих отваров она решила сделать перерыв — и теперь внизу живота будто металась стая волков, рвущих внутренности в тишине. Даже дыхание шло со скрипом. Женщины в те времена умели сражаться с болью — не криком, а зельями, травами, тугими повязками и хитростью. Сложенные тканевые тампоны, пропитанные порошком полыни, сухая мята в нижнем белье — и на сутки можно было замаскировать саму природу. Иногда даже от себя. И всё же перед Матерью-Императрицей стоять пришлось, несмотря на холодный пот по спине. Она, разумеется, поняла. Медленно повернув нефритовое кольцо на пальце, произнесла: — Хватит. Он своё выполнил. Пусть на время исчезнет. Проветрится. Повторять не пришлось. Ни намекать, ни объяснять. Юньшу исчезла. Как вода, вылитая в песок — без следов.  А в это время, в разных покоях, принцы — от хмурого старшего до задумчивого третьего, от рассерженного четвёртого до печального пятого — смотрели в потолок, не сговариваясь. Каждый думал о чём-то своём, но все они вдруг ощутили то странное, что приходит с пустотой: словно чего-то лишились. Хотя, возможно, всё было наоборот. Может, они впервые что-то обрели. 🍂 Голоса памяти Слишком много тайн для шестнадцатилетней девчонки хранила её память — слишком много для такой тонкой спины, переобмотанной тугими бинтами и слоями ткани, скрывающими женскую плоть. Под утренним солнцем, с выцветшей на висках лентой, натянутой под шапочку евнуха, Юньшу — или Юньжу, в зависимости от того, кто смотрел — вышла за пределы дворца. Не через парадные ворота, конечно. Там, где караулы сменялись на рассвете, её вроде случайно не заметили. Старый проход между садами сановников и складским двором, короткая тропа вдоль стены, несколько слов Гуань Рэй, сказанных кому-то шепотом… и она — как тень — растворилась в шумной суете столицы.  Впервые за много дней воздух не пах вываренными благовониями, кожей свитков и засахаренными финиками. Он был живой, настоящий — с ароматом угля, жареного риса, рыбы, сушившейся на верёвках между окнами, горячего теста, мокрой пыли и голосами — чужими, не подчинёнными приказу. Слова раздавались в воздухе: кто-то смеялся, за углом спорили, у прилавков крикливо торговались — всё было громким, неуловимым и удивительно свободным. Проходя по улочкам вблизи дворца, Юньшу подолгу смотрела на высокие дома чиновников — крыши, украшенные сверкающей черепицей, стены из серого кирпича с резными карнизами, сквозь которые торчали тонкие, точно хрупкие кости, навесы. Башни-курятники над воротами, откуда прислуга с любопытством выглядывала на улицу, казались ей капканами — но уже не для неё. Не сегодня.  Один такой дом — с шестикрылым порталом и узкими окнами с решётками — напомнил ей об их семейной библиотеке в Цзяннани. Ту самую, где отец, смеясь, прятал от матушки «неприличные трактаты» — не про страсть, а про воду. Про русла и плотины, про власть, которую держит не меч, а течение. Юньшу не сразу поняла, что у неё пересохло в горле, а по щекам уже катились слёзы. Впрочем, несмотря на сжатое сердце, в груди теплилось странное чувство — как если бы боль вдруг, на одно дыхание, отступила, открыв что-то почти непозволительное: благодарность. Да, именно она. Судьба, эта капризная змея с тысячью лиц, не только отняла, но и позволила — выжить. Пусть не по имени, но по воле. Дала возможность остаться рядом с Сяоли. А ведь могла бы — и не сжалиться. Где-то в глубине памяти — не забытой и кровоточащей — мелькнули лица, вспышки света, её крик: — Чжэнъюй..! Брат — уже почти мужчина, с лицом, слишком взрослым для своих тринадцати. Он изо всех сил уворачивался от стрел, пытаясь догнать их, барахтающихся с сестрой в холодной воде. Она видела, как его силуэт ушёл под воду — резко, внезапно, словно растворился в чёрной глади.  Где-то рядом взмахнул руками управляющий, получивший стрелу в грудь. Она пыталась кричать, протянуть руку, но тело не слушалось. И лошадь — последняя, старая, почти дохлая, больше дрейфовала, чем плыла, заслоняя их от глаз нападавших. Юньшу удерживала Сяо на плаву, теряя в воде каждую частицу себя. Руки не слушались. Грудь будто пробивал лёд. Помнила, как тонула. Исчезли звуки. Осело всё — даже боль.  Последнее, что видели глаза, — лицо младшей сестрёнки над ней, с кровоподтёками и в панике. — Не спи! Юнь-шу! — звала она, голосом испуганной души, — Не спи!  Потом была темнота: долгая, глухая. С запахом прелых водорослей и золы. 🌑 Под полной луной — под чужим именем Словно по злой прихоти небес, воды Фуюньцзян не забрали девочек с собой, а выбросили их на берег — туда, где лес редел, открывая простор для старинного дома. Это был не шалаш, не убогая хижина деревенской знахарки, а нечто совсем иное — будто выросшее из земли, из тайны, из легенд. Тёмные, почти чёрные деревянные стены, обвиты плющом и мхом, крыша, сверкающая зелёной глазурью, лотосы, покачивающиеся в пруду, и красные фонари, не гаснувшие ни днём, ни ночью.  Дом шаманки. Дом той, имя которой не называли в столице, но о которой шептали — в трактирах, на рынках, в кабинетах знати. Для одних — целительница, для других — ведьма, способная остановить кровь взглядом и проклясть семью до седьмого колена, просто не выспавшись.  Её двор был скрыт от посторонних глаз — на полпути между Чанъанем и диким лесом, в стороне от дорог, что вели к обычной жизни. Тогда Юньшу не знала ни имени хозяйки, ни её истории, ни той крови, что текла в её жилах. Только много позже поймёт: именно здесь начиналась тень императорского двора. В тот день, когда их вынесло из воды, рыбак — один из слуг, живший в пристройке с женой и маленьким сыном, — проверял сети в реке. И первым, кого он увидел, была, как ему показалось, мёртвая старшая девочка. Лежала на мелководье, белее рисовой муки, с посиневшими губами, с застывшим взглядом, словно тело уже давно отдано реке. Но младшая — вся в ссадинах, в багровых потёках, с окровавленным локтем — вцепилась в сестру с такой яростью, будто собиралась не отпускать даже в мир мёртвых, даже через порог, даже в Небесный Двор. Их забрали. Хотели спрятать от шаманки, впрочем, та, как всегда, всё узнала. — Грязь, вынесенная рекой? — хмыкнула, хмурясь. — Что мне с ними делать? Разве что скормить духам? Однако на следующий день сама же приказала вымыть девчонкам волосы, сменить бельё, принести суп. А ещё через сутки — подала свитки каллиграфии, велев палочкой выводить первые иероглифы на рисовой бумаге. Молча. Без жалоб. Юньшу вначале не говорила. Ни слова, ни звука — казалось река унесла с собой не только брата, но и голос. Только по ночам шептала во сне, хрипло, как скрип тележного колеса на сухой дороге. Слова вернулись не сразу. Когда появились, они были чужими — резкими, осторожными, слишком умными для ребёнка, прошедшего через смерть. Шаманка не доверяла тишине, но ещё меньше — таким глазам: быстрым, цепким, словно щупальца в поиске смысла. Она ворчала, что старшая непригодна: упрямая, сообразительная, недоверчивая, с характером, что не прогнёшь. Лучше бы та младшая — наивнее, послушнее, с милыми глазками — оказалась старшей. Только пришлось мириться: из одной вырастить служанку, из другой — пусть будет наложница. С утра до вечера они учились. Несмотря на ослабленное состояние, не дожидаясь полного выздоровления, Юньшу заставляли писать, переписывать, снова и снова выводить иероглифы, будто от их идеальности зависела чья-то жизнь — или смерть, что, в общем-то, недалеко от истины. Под почерком, как под маской, должно было скрываться чужое лицо: хозяйки, важной гостьи, мужчины, не умеющего держать кисть — любого, кому требовалось алиби на бумаге. И пусть перо оставляло мозоли, а чернила впитывались в ладони, ошибаться было нельзя. Шаманка оплошностей не терпела. Ошибки, как она говорила, допускают мёртвые — не ученики. Затем — изнурительные уроки дворцового этикета: как склонять голову перед великими, как исчезать из комнаты, не шелохнув воздух, говорить тише шелеста шелка и молчать — выразительнее любого крика. Придворная дама, напоминали ей, должна быть похожа на лунное отражение в воде — едва заметной, но вечно наблюдающей. В это время Сяоли, смирившаяся с судьбой живого украшения, стирала пальцы в кровь на струнах гуциня, вышивала драконов, училась различать цветы по аромату и прятать слёзы под улыбкой. Иногда, казалось, она словно родилась в этой клетке, полностью забыв прошлое. Но о чём не знала хозяйка — Юньшу рисовала. По-настоящему. Тайком. Ещё с тех времён, когда отец водил её по рисовым террасам Цзяннани и учил распознавать сорняк от лекарства, в ней жила жажда знаний. Там, где другие видели грязь и плесень, она улавливала оттенки мха, слышала, как капли стекали по листьям, запоминала изгибы корней — и рисовала. Сначала пальцем на пыли, затем углём на камнях, наконец — тушью на украденной бумаге.  Когда же посылали в селения за травами или даже на охоту, не заботясь особенно, вернётся ли девчонка, — она оставляла на земле лица. Веточкой — отца, матери, брата. Чтобы не забыть. Постепенно приходило понимание: в этом мире выживают не добрые — выживают те, кто умеет вовремя закрыть рот, открыть глаза и прикинуться ветром. Поэтому на охоте, хоть и делала вид, что стреляет случайно, всегда попадала точно. И приносила больше, чем просили. Куропатку — себе, корень — шаманке, гриб — сушить. Лишнее прятала под одежду, в расщелинах камней, в дуплах на деревьях. Меняла потом на лепёшку, на кусочек свечи, на вино — для той старой пары, что жила у перекрёстка и позволяла ей раз в месяц, зарыться в старую шаль и заснуть, не боясь и не вздрагивая. Так однажды, занеся в бордель целебные травы для одной из девиц, Юньшу встретила вояку — не того, что мечом размахивает для красоты, а настоящего: пахнущего потом, гарью и чем-то вроде грусти. Щека у него была изранена, глаз — с поволокой, голос — с хрипотцой, а душа, судя по первым же тостам, явно нуждалась в капитальном ремонте. Рассуждал он много, пил ещё больше, а когда смотрел в угли, то наверное видел там что-то, чего не находил в этой жизни.   — Ты знаешь, — начал, не глядя на девушку, пока та, по просьбе куртизанки, промывала рану на его руке, — у нас есть один такой… командир. Служака до самых печёнок, настоящий волк в латах. Всю жизнь — в седле, в походе, в крови по колено, как говорится. У него даже детей не было. И вот как-то, на праздник Чистой Светлой Весны, когда, говорят, мёртвые спускаются к живым, сидел он у костра, от вина глаза у него были как две огромные луны, и вдруг произнёс: «Небо, раз уж у меня семьи никогда не было, пошли мне сына. Но не плачущего младенца. А сразу — умного, сильного, благодарного. Пусть будет не от женщины, а от тебя».   Он рассказывал, вертя в пальцах пиалу, и с каждым словом выражение на лице становилось всё серьёзнее, голос же — всё тише, тянущимся шёпотом; в конце концов, опрокинув остаток вина, проронил почти на выдохе: — Представляешь, на следующее утро нашёл он мальчишку. У берега. На бревне. Обхватившего сучья, как мать. Ну… теперь — сын ему. Гордится им так, словно тот у него из сердца вырезан. Вот и я теперь каждый год жду этого праздника — вдруг и моё загаданное сбудется. У Юньшу тогда в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли угли, и пришлось крепче сжать повязку на его ране, чтобы не упасть.  — А... мальчишка… сколько ему было? — выдавила наконец, едва заставив себя шевелить губами. — Да откуда мне знать? — пожал небрежно плечами мужчина. — Лет двенадцать, может. Или десять. А может, все пятнадцать. Я тогда сам неделю в стельку — памятью не похвастаюсь. — А фамилия у офицера? — продолжила, стараясь спрятать дрожь, будто спрашивала просто так, чтобы не нарушать молчание.  — Ну... Чжао, кажется. Или Чжоу. Или Чу. Честное слово, я тогда собаку с кошкой перепутал. Всё, заканчивай давай, не тяни.  В тот вечер она не спешила вернуться в дом шаманки, хоть и знала о наказании. За городом, в тихом дворе под навесом, где пахло сеном и сырым деревом, нашла оставленную лошадь и, перекинув ногу через седло, направилась в сторону леса. Полная луна, словно выбравшаяся из-за завесы чернильных гор, следила за ней с небес холодным глазом — не светя, а выжидая. Под копытами трава не столько шелестела, сколько вроде переговаривалась, сплетничая с ветром. В груди затаилось то самое чувство, что приходит, когда прошлое поднимает голову. Ни молитв, ни просьб — и то, и другое показалось бы почти наглым. Оставалось только шептать, практически беззвучно, не к небу, не к духам, а к тому, кто, может быть, где-то далеко не услышит, но почувствует:  — Если ты жив... если правда жив... найди меня. * Так пролетали дни, сменяясь неделями, а те — годами. И вот уже целых, долгих пять лет отделяли её от той последней ночи, когда вместе с сестрой они, голодные и перепуганные, сначала прятались в холодном лесу с матушкой, глотая слёзы вместе с дождевой водой, а затем, унесённые водами реки, нашли пристанище в доме шаманки. Но в один из вечеров гроза пришла не с неба — как обычно, — а будто с юга, из самой земли. Не бурей, а набегом. Тьма сгустилась вязко и тяжело, и каждый порыв ветра звучал, как удар боевого барабана, — так, что у Юньшу замирало сердце. Не только от страха, но и от чего-то иного… предчувствия, темного и неясного. Из-под навеса, перебирая сушёные корни, она то и дело бросала взгляд в небо. Ни вспышки молнии, ни раската грома — только внезапно навалившаяся глухая, давящая тишина — такая, какую в долинах называли дыханием мёртвых, — да это чувство сжатого воздуха, который, казалось, с трудом втягивался в лёгкие. Волосы на руках встали дыбом, словно иглы ежа. Даже лошади в загоне начали храпеть и отступать к углам, чувствуя приближение чего-то... не от мира сего. За свои годы в этих горах ей довелось видеть многое: и свист ветра, и гром, что катится от перевала к перевалу, и первый ливень, вроде с неба опрокинули ведро. Но это было нечто иное. Почему же та, кто клянётся, что распознаёт порчу по ветру и читает звёзды, как умный писарь читает трактаты, — ничего не замечает? Или, что страшнее, делает вид, что не замечает?   — Забыла, тебе суждено служить дочери моей? — прошипела шаманка, когда Юньшу осмелилась произнести предупреждение. — Значит, и воля моя для тебя — закон. Хлёсткая розга со свистом ударила по спине. Уже не в первый раз. И глаза Юньшу заслезились — не от боли, от унижения. Вслед за этим в руки сунули увесистый кошель, наполненный звонкой, как насмешка, монетой, и свитки, перевязанные чёрной ниткой — дурной знак в любой традиции.  — Немедленно. Садись верхом. До дворца должна явиться к ночи. Не вздумай задерживаться. И если ты хоть на миг отвлечёшься... наказание понесёт твоя сестра. Слов больше не потребовалось. Поклонившись, как учили, молча, сдержанно, Юньшу проводила взглядом хрупкую фигуру старухи и развернулась. Пошла не к лошади, а к шалашу семьи-прислуги — тем, кого она никогда не считала слугами, а скорее единственными людьми, не обидевшими её в этой жизни. — Спрячьтесь в погреб, — выдохнула. Голос уже был другим — тихим, без лишних пояснений. — Заберите Сяоли. Ветер скрутит верхушки. Это не просто дождь.   И на удивление, впервые за много лет — её послушались. Без уговоров, вопросов и недоверия. Просто кивнули и поспешили собираться. Потому что в её тоне прозвучало нечто новое — уверенность. * Она отправилась на дряхлом жеребце, прозванном «Громом» — не в честь могучего раската, а потому что бедолага панически боялся его. Именно на нём Юньшу въехала вглубь ущелья, когда небо над головой не просто потемнело — взбесилось, разверзлось с такой яростью, словно боги, устав безмолвно наблюдать, наконец схлестнулись в смертельной схватке. Молнии, не переставая, хлестали склоны, когда один из разрядов ударил дважды — точно в одно и то же место, меж двух искривлённых елей вдалеке. В ту же секунду оттуда вырвался не огонь, а, казалось, рычащий жёлто-красный зверь — вспышка, вылетевшая из самой земли.  Пришлось остановиться: руки судорожно сжали поводья до белых костяшек. Несколько мгновений она просто смотрела, даже не веря в то, что видит в вышине, — и вдруг пришло осознание: так горит не дерево. Строение. Точно так же когда-то полыхал их дом.  Развернув коня, она понеслась обратно. Брызги вылетали из-под копыт, Гром пугался каждого звука, но девичьи руки тянули поводья железной хваткой, не позволяя животному метаться. По щекам хлестала жижа — смесь дождя, слёз и грязи. Боль в спине исчезла. В ушах стучало только одно: успеть.  Добравшись, её самый большой страх оказался правдой: дом пылал с такой силой, будто его подожгло само небо. Крыша уже рухнула внутрь, черепица плавилась, срываясь вниз с жалким звоном. Пламя не просто гудело — оно выло. Может, шаманка действительно запечатала в этом доме свою душу. Юньшу попыталась закричать. Голос снова предал её. — Сяо…ли… — прохрипела наконец, но вырвался лишь сиплый обрывок.  Пока она тщетно силилась дышать, где-то во мраке, сквозь плотную завесу дыма и дождя, замаячили силуэты. Один из слуг вытаскивал ящики, волоча их, как раненый муравей. Позади — дрожащая девочка, замотанная в старое одеяло. Младшая сестра. Живая. Слёзы, пепел и копоть слиплись на лице в грязную маску. Юньшу бросилась вперёд. Ноги увязали в глине, обувь засосало. Всё равно. Она неслась, оступаясь, будто кто-то невидимый тянул за нитку: «Жива… Она жива… Не всё ещё потеряно…»   В ту ночь они укрылись у ручья, сбившись в кучу под вывороченным ветром корнем. Шаманка исчезла: может успела укрыться в лесу, а может обернулась чёрным вороном — точно так, как любила пугать деревенских детей в тех самых историях, где граница между явью и колдовством была тонкой, словно невидимая паутина. Но когда выжившие — испачканные, озябшие, с опалёнными волосами — опустились перед Юньшу в поклоне, всё встало на свои места.  — Это ты нас уберегла, — сказал кто-то. — Ты, дитя леса.  — А она… злая женщина. Такой конец был ей по заслугам, — подхватил другой. — Само Небо её покарало, — прошептала женщина, удерживая сына на руках. — За всё, что натворила. Передёрнув плечами, девушка с трудом сдержала короткий смешок — нервный, почти истеричный. В пятнадцать лет она уже видела больше, чем некоторые старейшины во снах, от которых потом неделю не спится.  А шаманка… Сгореть заживо от удара молнии в собственном доме — тут уж нужно было либо иметь крайне дурную карму, либо действительно прогневить нечто, выходящее за пределы человеческого понимания. Назад пути не осталось. Дом исчез — вместе с ним и та часть Юньшу, что ещё могла быть просто девочкой. Осталась только та, что выжила. На рассвете, дрожа от холода и от усталости, охрипшая, она всё же поднялась, подбадривая выживших, и, сжав зубы, потянула Грома в сторону столицы. Конь шёл медленно, с поникшей головой, но — шёл, ведь останавливаться уже было невозможно. 🌿 Без имени. Без прошлого. Только вперёд. На закате они добрались до окраин Чанъаня. Смог — тёплый, вязкий, как плохо промытый рис — липко вползал в ноздри, щекотал горло. На мостовой воробьи дрались за крошки, из харчевен тянулся пряный дым, вперемешку с жареными овощами. Сгорбленная, но ни на миг не позволившая себе ослабить хватку, Юньшу вела коня между бочками, телегами и сутулыми фигурами, спешащими в свои бедные закоулки.   За эти пять лет стража привыкла к худощавому «мальчишке с гор». Ворота распахивались без вопросов и проверок — особенно когда «Юньжу» появлялся с аккуратным свёртком в рукаве. Отвар для бессонницы, настойка для храбрости, капли «на случай, если дело дойдёт до дела» — для каждого что-то своё.    Однажды, правда, чуть не обыскали — молодой, чересчур рьяный стражник уже потянулся к поясу, как рядом рявкнул прокуренным басом старший: — Руки прочь! Это наш целитель. После его зелий я снова как бык. — Какой, к бесам, бык, — хмыкнул третий. — Ты ж вчера в баню не зашёл — «всё болит», говорил. — Потому что пил не по инструкции! Юньжу ясно сказал: до еды, а не после вдовы! Раздался общий хохот. Сам «мальчишка» только поправил пояс, взглядом смерив троицу, и спокойно заметил:  — Моё дело — предложить. Ваше — понимать. Мудрость не в зелье, а в том, куда его капают. С тех пор у стражи завелась поговорка: «Спроси у Юньжу, прежде чем вставать». Она стала своей. Её узнавали, ждали, уважали. Старший евнух во дворце однажды прикрыл её, когда кто-то слишком настойчиво интересовался происхождением. У племянника того, к слову, была «женская порча», и именно Юньжу сумел его вытащить. Говорили, парень не только выздоровел, но и женился. Иногда её пытались разоблачить — завистливые лекари, терявшие клиентов, или чересчур правильные надсмотрщики, воображавшие, будто выведут на чистую воду подпольного алхимика. Но каждый раз, словно по воле самих духов, находился тот, кто вставал на её защиту. Один — с благодарностью за исчезнувшую тень боли в пояснице. Другой — знал, что без этих зелий половина личной охраны Императора давно бы ходила, сгорбившись, вкрадчиво почесываясь, и с зелёными от неправильно заваренных отваров физиономиями. Так что никто и не понял, как она влилась. Прочно. Незаметно. Словно зёрнышко в поле или шорох в шуме улицы. Даже шаманка, поначалу снисходительно хмыкавшая, вскоре начала морщиться: — Кто тебя, дитя, научил таким связям? Юньшу никогда не отвечала, а та, злилась всё больше. Не от ярости даже, от страха. Потому что начинала видеть в ней соперницу. Потенциальную. Опасную. Потому и спешила: обучала быстрее, строже, зажимала знания, как крышку на кипящем сосуде. План был прост: отдать её во дворец, спрятать от мужских глаз, сделать незаметной тенью при самой Императрице. Без права выбора. Без голоса. Без простора для воли. Но, как говорится, человек планирует, а судьба усмехается и распределяет по-своему. Никто не скажет, куда бы повернула жизнь Юньшу, не грянь в ту ночь гроза, не ударь молния в дом, где спала шаманка. Может, действительно стала бы приближённой Императрицы. Той самой, что подаёт чай на утренних советах — слышит всё, но никогда не открывает рта. Или заведовала бы отбором наложниц, осторожно вычерчивая судьбы других женщин, будто рецепты с ядом. А может — сидела бы над свитками в тайной аптеке, где варят не микстуры, а власть, ложку за ложкой. Только всё вышло иначе. На закате, они остановились у покосившейся вывески старой харчевни. На краю столицы, где воздух густ от копоти, риса и соевого соуса, где под столами шмыгают кошки, а уставшие путники, вдыхая запах и наслаждаясь не хитрой стряпнёй, чувствуют: жизнь ещё продолжается. Старик в сером халате, как всегда, ловко орудовал поварёшкой у котла с нюэмиань — лапшой в грибном бульоне, с поджаренным тофу и щепоткой перца. Юньшу забегала сюда не раз — приносила грибы, ягоды, то подстреленную куропатку. Этот человек был обязан её отцу всем, что имел сейчас: когда-то тот спас его от разорения. И потому именно здесь, могла, хоть на миг, позволить себе слабость. Почти как дома. У столов сновал мужчина с подносом, разносил порции, ловко лавируя между локтями, мисками и криками. Прежде она его здесь не встречала, значит, появился недавно — в последний месяц. Шрам тянулся по щеке, но не уродовал, а скорее подчеркивал: этот человек многое пережил. Его глаза, живые и внимательные, цепляли взгляд — без угрозы, но с настороженностью того, кто привык смотреть вглубь. Гром фыркнул, переступил копытами, словно напоминая: запах еды — это ещё не безопасность, хотя уже намёк на тепло.   Юньшу застыла, всё ещё крепко сжимая ладонь Сяоли. И тогда — узнала его.  Незнакомец тоже заметил, как на него смотрят, и уже шагнул вперёд, готовый, как полагается, предложить столик: бодро, с выученной скороговоркой. Вот только фраза осталась непроизнесённой. Он замер на полуслове, всматриваясь в измождённые лица. Всё вокруг, словно чувствуя момент, притупилось. Остальные из бывшей челяди молча стояли в стороне, не мешая — понимая: сейчас происходит нечто большее, чем просто встреча. — Управляющий… Ван Жуй? — её осипший голос дрогнул. — Вы… живы… Попытался выдавить из себя приветствие, но будто сам воздух выжал из него все звуки. Рот приоткрылся — ни один слог не родился. Только глаза метались между двумя девушками, лихорадочно выискивая в их чертах что-то знакомое. Нет… не может быть. Ведь той, что стоит ближе, тогда было десять — худое лицо, покрытое пеплом, мокрые волосы, прилипшие ко лбу. А вторая — совсем малышкой, едва держалась за плечо сестры, когда их накрывала вода под свист стрел. Под ледяной дождь. Под отчаяние. Он сам тогда кричал им: «Плывите! Только плывите!» И вот — стоят перед ним. Уже женщины. Но в выражении глаз — та же бездна, что и тогда, в ту последнюю ночь. Слишком долго смотрели друг на друга, не веря. Не дыша. Проверяя — не мираж ли это, не отзвук прошлого, не проклятие воспоминаний.  — Ма… маленькие… госпожи… — прошептал наконец всё тем же голосом управляющего до последней жилки, только с дрожью, которой раньше не слышал никто. Попытался склониться в поклоне, но вместо этого оказался в девичьих объятиях — крепких, упрямых, живых. Та, которую он когда-то укачивал в паланкине, теперь обнимала его, не давая упасть. Или, может быть, падала сама — в прошлое, в дом, которого больше нет, в жизнь, которую уже не вернуть. — Мы давно уже не маленькие, — всхлипывала Юньшу уже без слёз. — И… точно не госпожи. Там, среди запаха лапши, свежих грибов и старых историй, они все нашла приют. Без фамилии, без титулов, без крыши, что принадлежала бы им, пусть и в тесноте, словно на маленьком острове в чужом море, и всё же вместе. Через несколько дней, в малюсенькой комнатке над харчевней, Сяоли сжала руку сестры, умоляя: — Останься. Мы ведь можем начать всё сначала… вместе. У нас ещё есть шанс.  Юньшу тихо улыбнулась — с нежностью, но в глазах её не дрогнуло ничего: ни надежды, ни примирения.  — У нас даже имени больше нет, Сяо. Пока я не узнаю, кто вычеркнул нас из памяти Империи, жить — всё равно что прятаться под чужой кожей. Лишь возвращение рода — делает путь настоящим.     Она оставила Ван Жую увесистый кошель: зелья, амулеты, немного золота. Всё, что осталось от шаманки, её пещеры и тайников. — Развивай харчевню. Пусть у Сяоли будет спокойная жизнь. А у меня… путь. Без обратной дороги. Вечером, при тусклом свете бумажного фонаря, Юньшу сидела над купленной бумагой, кропотливо выводя чернилами иероглифы. С точностью до черточки переписала прошение, вроде бы оно написано рукой наставницы — её каллиграфия была резкая, угловатая, с характерным изломом в нижнем штрихе. Обращение — не к Императрице, как раньше. Чтобы добиться большего, требовалась иная фигура.  К Матери-Императрице — той, чья воля простиралась дальше самого трона.

🌿 «Моя Госпожа,

Позвольте послать к вам ученицу — верную, сведущую в исцелении, ядах и благовониях. Она служила мне исправно, и готова служить Вам. Не как женщина.

А как евнух.

Прошу одного: дайте ей место при библиотеке. Где её ум и любовь к слову не пропадут даром. Где её уши и глаза будут в вашей воле.

С почтением». 🌿

Подпись. Печать. Все как полагается. И уже на рассвете стояла у северных врат дворца — у Врат Вечной Тени. Дежурный евнух лениво скользнул взглядом по свитку, хмыкнул:  — Ученик Шаманки с гор... Послан к Госпоже лично? Интересно. Похоже, надвигается буря. Сюда, юноша. Шагай живее. Так Юньшу вошла во Дворец Великого Заката. Не как наследница семьи Чэнь. Не как беглянка. А как Юньжу — евнух без прошлого, «одарённый» странной судьбой. Впереди — пятеро принцев. И лишь одна — настоящая хозяйка дворца. *** И вот теперь, прочувствовав на собственной коже, во что оборачивается жизнь при великих мира сего, она наконец-то вырвалась наружу. Пусть ненадолго. Пусть с женским недугом, о котором за стенами не принято даже шептать. Всё равно — это был воздух. Это был город. Здесь радовал даже запах соевого соуса, чеснока и угля. И ещё больше — хрипловатый голос торговца: — Свежее мясо! Свиные ушки! Бери, пока не остыло! Живые люди. И она — среди них. Не тень в коридоре. Не глаза у стены. Не инструмент. Ноги сами понесли туда, где уже полгода ютилась перестроенная харчевня с новой вывеской и со старыми, дорогими ей людьми.   И снова — они встречали не дочь сановника. А евнуха.  Ветер с закоулков тронул её лицо. Она натянула шапочку пониже на лоб, поправила лямки сумки и пошла дальше, смешиваясь с толпой. Шаг за шагом, среди чужих голосов, за чужими стенами, под небом, которое никто не приказывал ей любить. А может быть, именно поэтому оно и стало её покровителем.

***