Часть 10. Любовь — чувство на двоих.

🌿 Весенний ветер Их любовь была словно выстрел из лука: долго натягивали они тетиву своих чувств, доводя её до предела — до дрожи, до боли в пальцах. И когда стрела наконец сорвалась, она пронзила воздух стремительно, сметая всё на пути, — и попала в цель, ранив обоих. Это было чувство не только страсти, но и боли — той, что раздирает старые, так и не затянувшиеся раны. Они не знали, как с этим жить. Не смогли быть лекарством друг для друга — и потому решили лечиться врозь. Так и закончилась их история: не предательством, а усталостью, смешанной с непониманием. Юньшу выбрала бегство — от него, от себя, от того будущего, что должно было стать их общим. Даже под страхом смерти. Император же предпочёл наказание и молчание. Он не спросил, что с женщиной, которую боялся потерять, — просто закрыл глаза, ведь она уже была в его клетке. А пока решал дела Империи, так и не поняв: в этой игре на выживание ставки были слишком высоки. И когда осознал, что потерял её, — уже не осталось ни стрел, ни цели, ни самого лука. Так он отбыл в северные округа, где должен был осмотреть пограничные войска — три месяца среди снега, ветров и степей. Три месяца, где каждый вечер всматривался в кроваво-алые закаты, думая, не смотрит ли сейчас она на тот же горизонт. С отчётами из столицы прибывали и письма — сухие, казённые, выведенные ровной рукой придворных писцов. Императрица сообщала о церемониях, министры — о налогах и поставках, Шаньин — о внутренних делах, но ни одна строка, ни одно слово не касалось Юньшу. Сначала Линжуй думал — молчат по приказу. Потом понял: молчат потому, что не считают нужным упоминать ту, кто, в их глазах, перестала существовать. И всё чаще, глядя на серые равнины, где ветер стелил снег, спрашивал себя — не слишком ли поспешил карать, не слишком ли долго наслаждался её унижением? Где та грань, за которой наказание превращается в пытку для самого судьи?  Со временем убеждал себя, что всё исправит. Вернётся — и задарит её дарами, опьянит лаской, заставит забыть. Будет держать рядом, не отпуская, и, если она хоть раз улыбнётся так, как прежде, готов положить весь мир к её ногам. По возращении в столицу, едва омывшись и сменив дорожные одежды на простые, без знаков власти, отменил все доклады министров и заседания Совета. Всё, что ему было нужно в тот миг, — увидеть Юньшу. Немедленно. Стоя у окна, он смотрел, как ветви деревьев покрываются первыми весенними красками. Солнце пробуждало всё ото сна, и от этого света в груди становилось невыносимо тесно.  И вот двери распахнулись — слишком резко, чтобы это было обычное сообщение. Послышались торопливые шаги — Суньго. Так он ходил всегда, когда случалось нечто ужасное. — Что? — коротко бросил Линжуй, не оборачиваясь. Лицо его побледнело, а в голове уже пронеслись сотни мыслей, каждая темнее другой. — Она жива? — Да, мой Повелитель... по крайней мере я на это надеюсь… но... — голос евнуха дрогнул, впервые за многие годы службы. Этого «но» хватило, чтобы в груди всё сжалось. Слуга опустил голову. Он не питал особого уважения к женщинам своего господина — слишком часто видел, как те приходили и уходили, но Юньшу была иной. Стойкая, настоящая, не ломалась ни под презрением, ни под болью. И потому сейчас, рассказывая о случившемся, он впервые позволил себе эмоции. — Её не нашли, Господин. Евнухи и стража прочесали весь дворец… следов нет. Сначала думали — умерла в саду, от истощения. Оказалось… смогла уйти. Без чей-либо помощи. Сама. Под видом евнуха.  Тяжёлое молчание повисло между ними. — Куда она ушла? — тихо, почти шёпотом. — Мы не знаем. Прочесали всё... — Суньго запнулся, а Линжуй медленно обернулся. В его взгляде не было ни гнева, ни ужаса — только усталость, и хищная решимость. — Позови Шаньин и Императрицу, — произнёс он глухо. В его голосе не звучал приказ, лишь боль, которой он не мог дать иного выхода. Слуга молча кивнул и вышел. Весенний ветер влетел в окно, распахнув занавеси, и запах молодой листвы ворвался в покои, где стало вдруг холодно, как в самый разгар зимы. 🌿 Вкус пепла В покоях, где колыхались шелковые занавеси нежного персикового цвета, теперь витал гнев, перемешанный с горечью. Над столом с нефритовой лампой, чьё пламя дрожало от каждого движения воздуха, склонилась Шаньин — его старый друг, верная соратница, женщина, которой он когда-то без колебаний вручил свою жизнь.  — Как ты думаешь, почему я доверил Юньшу именно тебе? — голос Линжуя звучал глухо, словно металл, застрявший в горле. — Потому что она моя душа. Без неё — я просто двигающаяся оболочка. Ты должна была беречь её, как всё это время оберегала меня, а не насмехаться. Его рука, недавно удерживающая тяжёлый меч на северных границах, теперь дрожала. — Но ты решила, что вправе править слабыми людьми?! — он ударил по столу, и нефрит зазвенел, как отдалённый гонг. Не смела оправдываться — лишь чуть склонила голову, и блеск её нагрудной брони отражал свет лампы, словно напоминание о тех временах, когда господин смотрел на неё с уважением. Дверь распахнулась — и запах дорогих масел, жасмина и фиалки вплёлся в воздух. Императрица Ланьюй вошла неторопливо, с выверенной грацией женщины, за короткое время слившись с властью. Теперь, как ей казалось, её власть стала безграничной — Великая бабка доживала свои последние дни, а Мать-Императрица была сослана — все нити женской половины и некоторых министров, которые поняли кому нужно прислуживать были сосредоточены в её руках. Конечно, она знала, что этот разговор однажды состоится. Не ожидала лишь, что так скоро. Линжуй не позволил ей приблизиться, махнув рукой, как будто отгонял назойливую муху. — Вы моя законная супруга, Императрица. Этот титул не просто украшение. Он несёт смысл, честь, долг. Вы были плохой женой, холодной матерью… а теперь — никудышней владычицей. Значит, я должен следить и за собственным гаремом? Тогда скажи, зачем мне ты, Ланьюй? Евнухи и служанки, дрожа от страха, торопливо рассказывали всё, что происходило с наложницей. Как её унижали, как урезали пищу, как из роскошных блюд на её столе оставались лишь жалкие миски с холодным рисом. Больше всего Линжуя поразило, что её снова догнал голод. Он помнил, как когда-то, в облике евнуха Юньжу, она клевала рис по зёрнышку, словно боялась показаться живой. А потом — как барышня Чэнь — ела с наслаждением, как человек, который наконец позволил себе забыть прошлое. И вот теперь… снова унижение, снова пустая миска. И всё — его вина. Императрица подняла подбородок, глаза вспыхнули холодом. — Я лишь исполняла ваш приказ, мой Повелитель, — сказала она, и в голосе звучала непривычная дерзость, которой никогда не было раньше. — Мой приказ? — в уголках губ Линжуя мелькнула злая усмешка. — Хорошо. Если ты так исполнительна — слушай новый. Сделал шаг к ней, и холод от его дыхания смешался с ароматом её духов. — Повелеваю... всем женщинам дворца в течение месяца есть ту же пищу, что подавали наложнице Юньшу. Неисполнение — карается. Тишина. Даже пламя лампы будто осело, став ниже. Императрица побледнела, но ответить не посмела. Её пальцы дрогнули, соскользнув с пояса, и шелк подолом зашуршал по мрамору — как жалоба. — Ты не имеешь права!.. — прошептала она всё же. — Я? — Линжуй посмотрел на неё с таким спокойствием, что в нём он был страшнее гнева. — Император имеет. Муж имеет. Человек, которого вы лишили покоя, тоже имеет. Шагнув вперёд, Шаньин, не поднимая глаз, попыталась разрядить обстановку. — Я… найду её, мой Повелитель. Клянусь. — А что мешало тебе раньше? — его голос стал едва слышен. — Сочувствие проснулось? Или страх? — Он отвернулся. — Не нужно мне ни твоего сочувствия, ни службы. У тебя есть месяц, Шаньин. Слышишь? Месяц. Когда она покинула покои, бордовая от стыда, боли и унижения, коридор встретил её стужей да тяжёлым дыханием стен. Там ждала Ван Цзыин — молодая воительница, некогда подруга. — Давай помогу, — сказала та тихо. — Не смей, — рявкнула Шаньин, не оборачиваясь. — Мне не нужно ничей жалости. Не от твоей руки. И пошла прочь, вжимая ногти в ладони, будто пытаясь удержать расползающееся внутри ощущение — что, возможно, впервые за все годы служения она действительно виновата. 🌑След волчицы Для Шаньин это стало личным поражением — не просто промахом в службе. Жизнь, отданная на верность правителю, годы, проведённые в седле, кровь на снегу северных степей и десятки ночей, когда она прикрывала его спину, — всё пошло прахом из-за одной девушки, выскользнувшей из-под её руки. Не какой-то заговорщик. Не убийца из тайного ордена. А наложница. Та, чьё имя не должны были произносить вслух. Гордость перехватывала дыхание хуже любого клинка. Самолюбие — жгло. Профессиональная честь — трещала. Поэтому поиски она начала с места, где уже много раз под разным видом побывали другие — с поместья Чэнь. Сквозь тихий скрип ворот и шорох осенних листьев появился Яньшоу — юноша, слишком взрослый для своего возраста. Дом Чэнь полностью держался теперь на нём. — Генерал Шаньин? — спросил он, сжав губы. В его голосе была осторожность. И память. Она едва заметно кивнула. — Мне сказали… вы пришли с вопросами. Сказать прямо, кого ищет, она не могла: слух о том, что наложница вырвалась из дворца, стал бы ударом по престижу династии. Потому приходилось кружить. — В последнее время… появлялись ли здесь женщины из столицы? Возможно… те, кто могли бы быть знакомы вашей семье. Взгляд Яньшоу дрогнул — не от лжи, от проскользнувшего в душе нехорошего предчувствия. — Нет, — ответил коротко, ровно, глядя в сторону. Всё-таки что-то стряслось с сестрой. Он посылал пару писем ей, затем самому Императору, прося увидеться с Юньшу. Линжуй на удивление присылал ответы, где даже иногда спрашивал его совета по улучшению каналов или ещё чего-то, но о сестре лишь пару сухих слов: «Немного приболела. Увидитесь позже». Что это значило, конечно он догадывался. — В эти стены давно никто не возвращался. Шаньин видела, что парень говорит правду. И всё равно оставила монеты подкупив несколько слуг, выслушала слухи, прошла дальние загоны, расспросила стражу, что некогда охраняла поля. Следов — никаких. Будто девушка растворилась. Такого она не чувствовала даже на войне. Наложница, которую она презирала и недооценивала, играла теперь с ней в прятки, где каждая ошибка стоила не медали — а головы. * Месяц пролетел со скоростью стрелы и когда двери императорских покоев сомкнулись за Повелителем, сердце у Шаньин дрогнуло — так дрожит зверь, потерявший тропу, по которой шёл полжизни. Она опустилась на колено. — Я… подвела вас, мой Господин. Никогда слова не ранили её так сильно, а язык отказывался подчиняться. Выслушав молча, Император повернулся, проходя мимо, лишь его шаги качнули подол тёмных одежд. Уже у выхода он задержался — не обернувшись, не дав ей надежды на прощение. И прозвучал ответ: — Волк, потерявший след, не достоин стаи. Путь к воротам дворца стал для неё позором длиною в целую жизнь. Гвардейцы, когда-то спорившие между собой, кто из них хотел бы служить под её командованием, теперь отводили глаза. В чьих-то взглядах вспыхивала жалость, в других — сытая издёвка. Она же шла, понимая: возвращаться некуда, оправдываться некому, ждать нечего. Сорок лет — возраст, когда мужчина достигает силы, а женщина на войне становится «старой», даже если её имя ещё недавно шептали с уважением. На трактирных улицах Тан она оказалась так же чужой, как и в дворце, который служил ей домом половину жизни. В чайных домиках, где стены дышали дымом от благовоний, а танцующие девушки ловили монеты улыбками, Шаньин сначала держалась ровно, тихо, почти по-военному. Потом — просто пила. Монеты звенели на поясе всё реже. Ночь и день смешивались, как дурной настой на дешевом рисовом вине. Лицо жгло от стыда, грудь давила тяжесть, и лишь пустота становилась привычной. В один из вечеров, когда город растворился за спиной, а дорога повела между поросшими камышом берегами, она почувствовала чужие шаги. Пятеро. Они не скрывались. В прежние дни подобная шайка разбежалась бы от одного её взгляда. Теперь — нет. И она знала почему. Пальцы не слушались, ноги дрожали, а мысли плутали между явью и винными провалами. Мгновение — и в её спину ударился жёсткий ствол дерева. Запах дешёвого табака, грязного пота и звериной жадности навалился разом. Лица выныривали из темноты — голодные, уверенные, весело оскаленные. Ещё пытаясь нащупать неуверенной рукой меч, Шаньин пьяно ухмыльнулась — старой привычкой, той самой, что всегда появлялась перед боем. Но тело не подчинялось, вроде перестало принадлежать ей. И когда на неё навалились сразу со всех сторон, понимание пришло слишком поздно: это не местный бордель, не игривая ночь, а яма, из которой уже не выбраться. Держали её силой, прижимая к земле. У самого лица, пылающего от возмущения, чувствовалось тяжёлое, похотливое дыхание; голоса рядом лениво обсуждали, кому «повезёт первым». Где-то неподалёку плескалась вода в канаве, и мир вокруг сузился до грязи под спиной и глухого стука собственных зубов. Ни крика, ни мольбы — только злое, звериное напряжение внутри, сопротивлявшееся не телом, а памятью о том, кем когда-то была Шаньин. Темнота сгустилась, когда очередная тень нависла над ней, и мысли оборвались. 🌿 Там, где ветер гасит голоса К городским воротам женщины из укрытого лесного поселения подошли ещё затемно, покачиваясь под тяжестью корзин: сушёные грибы, копчёная дичь, ягоды, редкие травы — всё то, что в харчевне «Дым у воды» ценили выше золота. Не рискуя, Юньшу осталась ждать далеко за городом — у старого водяного колеса, которое давно не работало, но служило удобным укрытием. Тростник вокруг шуршал, как будто обсуждал её каждое движение. Она ходила по кругу, прислушиваясь, не появится ли опасная тишина — та, что предшествует беде. В такие минуты прошлое всплывало особенно остро: дворцовые коридоры, затхлый запах благовоний, шепот тех, кто собирал слухи… и тени охраны, которые могли в любой момент нагрянуть за беглой наложницей. Когда женщины вернулись, неся пустые корзины, всё казалось спокойным и правильным. Почти. Почти — пока одна из старших не сказала: — Там, у поваленной ивы… кто-то лежит. Я подумала — мертва. Но вдруг ты решишь иначе. В голосе не было страха, только осторожность того, кто слишком часто видел смерть. Юньшу рванула туда первой. Около упавшего дерева воздух был тяжелее, вроде земля сама впитала чужую боль. Мох тёмный, влажный. Ветер гулял среди сухих ветвей, не решаясь раскачивать их слишком сильно. Женщина лежала на боку, сжавшись, словно защищалась от внешнего мира. Одежда — разорвана, запачкана, как у пленницы, которую долго тащили по земле. Даже под светом тусклой луны просматривались на коже следы ударов, царапин, запёкшейся крови, жестокости, которую даже дикари бы посчитали чрезмерной. Волосы спутаны, в них прилипли сухие травинки, смешанные с грязью. Лицо… Лицо почти невозможно было назвать человеческим: чужие руки, чужая злоба сделали всё, чтобы никто не смог потом сказать, какой она была. Замерев лишь на вздох от увиденного, после этого Юньшу опустилась рядом, касаясь женщины кончиками пальцев — боясь причинить ещё большее мучение. — Потерпи, я помогу тебе… — шепнула она, и в собственном голосе впервые за долгое время услышала уверенность. Сначала она не поняла, кто это. Не могла понять — да и не важно это было. Пока женщина не попыталась дёрнуться, едва приоткрыв глаза, в которых сквозил мутный, воспалённый взгляд; однако в нём мелькнуло что-то… почти знакомое. Приподняв голову незнакомки, девушка увидела на шее — в грязи, в ссадинах — крошечный серебряный знак. Пластинка с вытертым узором — символ, который носят только те, кто долгие годы служил в императорской охране. Вещь, которую не снимали даже перед смертью. Сердце ударило в грудь. — Небо… — только прошептала, отшатнувшись, но тут же вернувшись. — Шаньин? Ответа не последовало — только слабый стон, от которого беглая наложница ощутила, как ледяной страх опустился под рёбра. Это была та, что следила за каждым её шагом, смотрела с холодной непреклонностью и могла одним движением остановить человека. А теперь — лежала в грязи, как брошенная тушка. Женщины из поселения подошли ближе, без лишних слов развернув плащ, которым накрыли пострадавшую. Они жили среди скал, знали толк в ранах и в том, как вытаскивать человека с того света. Там, в лесном укрытии, где запах хвои смешивался с дымом из маленьких глинобитных печей, где стены хижин строили не хуже мастеров из деревень Цзяннани, они знали, как спасать. И — что скрывать. Юньшу подняла взгляд — твёрдый, решительный. — Никому ни слова. Она под моей защитой. А если кто спросит, откуда появилась ещё одна женщина — скажем, нашли её на старом тракте. Там часто падают извозчики. Женщины кивнули. Они не спрашивали лишнего. И не боялись тайны — их поселение само было тайной, выращенной среди скал и шорохов леса. Приподнимая осторожно, Юньшу держала её за плечи, пытаясь влить настойку из бурдюка, чувствуя, как дрожит измученное тело. В тот момент она поняла: судьба действительно не справедлива и часто любит пошутить… та, кто была её мучителем, теперь оказалась беспомощной, сломанной… и в руках той, кого когда-то презирала. — Возможно я пожалею о своём решении, но сделаю всё, чтобы ты выжила, — сказала хозяйка «проклятого леса» тихо, решительно. — А когда откроешь глаза… мы поговорим. Ветер вздохнул в ветвях ивы, будто соглашаясь. И потянулась дорога к спасению. 🌿Лес, где молчат мечи Лечение началось той же ночью. В хижине, стоящей под отвесной скалой, пламя масляного светильника едва колыхалось — точно боялось задеть дыхание умирающей. Лежа неподвижно, Шаньин напоминала разбитую статую воинственной богини. Лицо — бледное, под глазами серые тени, губы потрескались. Каждое движение причиняло ей боль. Каждая попытка вдохнуть — вызывала хрип. К горлу невозможно было прикоснуться: иссечённая кожа горела, всё ещё храня отпечатки чужих пальцев. Когда Юньшу попыталась поднять её, чтобы напоить тёплым отваром, женщина издала звук — не голос, а сиплый, рваный шорох. Именно жалость Шаньин не смогла бы простить. Сознание возвращалось рывками. Обрывки туманных образов, вспышки боли, запахи грязи и вина, шаги тех, кто над ней надругался… Она не могла собрать всё воедино, и это, пожалуй, было милостью. Но одно она точно уяснила: за её падение отвечала та, кто сидела рядом — молча, сосредоточенно, прикусывая губу, словно сама виновата в каждом ударе, полученном Шаньин. В первый же миг, когда разум прояснился, внутри вспыхнула твёрдая мысль: «Дотащить наложницу за волосы к ногам Линжуя — и вернуть себе честь». Только тело снова не послушалось: пальцы едва шевелились, ноги вовсе отказались повиноваться, а голос срывался в жалкие, шипящие звуки. Когда-то крепкое тело воина превратилось в хрупкую скорлупу. Для гордой защитницы трона это было хуже смерти. В тот момент, когда Юньшу наклонилась, поднимая её, округлившийся живот коснулся плеча Шаньин — лёгкое давление, почти неощутимое, но достаточное, чтобы внутри отозвался холодный удар. Глаза распахнулись. Сердце болезненно дёрнулось. «Наложница беременна», — эта мысль прорезала череп, как нож. Будучи с господином в поместье Чэнь было ясно, что уже там Юньшу принадлежала ему, и в пределах дворца никто не смел прикасаться к ней. А значит… «О Небо… — пронеслось в сознании. — Она носит в себе ребёнка Повелителя…» Честь воительницы, и без того порванная в клочья, в этот миг треснула вновь. Юньшу заметила, как она замерла, впиваясь взглядом в живот. — Здесь, под сводами леса, прячутся женщины, чьи дети нужны в этом мире только им, — тихо произнесла она; на губах мелькнула горечь, когда одеяло легло поверх дрожащего тела. Слова прозвучали не жалобой, а истиной — горькой, как листья полыни. Последующие недели, а потом и месяцы имя «Шаньин» Юньшу произносила осторожно, правда женщина никак не реагировала. Словно это имя осталось там, в былой службе, где она ещё могла поднимать меч. Трудно было понять — притворяется ли она или память и правда оборвалась. Но ждать времени не было. И вот однажды, когда воительница уже начала немного вставать, Юньшу глубоко вдохнула: — Шаньин… — сказала она снова, и в голосе зазвенела твёрдость, напоминая вековые деревья, раскинувшиеся неподалёку, которых не сломил ни ураган, ни огонь. — Ты… тоже станешь матерью... скоро. Сказанное заставило её тело дрогнуть; голова повернулась медленно, а в сузившихся глазах вспыхнуло острое недоверие, потому что она искала ложь, ловушку, хоть что-то, за что можно было уцепиться. Вот только от правды некуда бежать. Женщина дернулась — резко, судорожно, пытаясь заговорить, потребовать объяснений или хотя бы вырваться из этого кошмара, но из горла всё так же слышалось лишь сухое, шипящее дыхание. Юньшу пришлось удерживать её за плечи, чтобы та не сорвала швы и не разодрала кожу. — Я сама это поняла недавно, — тихо сказала, наклоняясь ближе. — Когда осматривала тебя. Это… результат той ночи. Запомни, этот ребёнок — твой. Неважно, кто его отец. Важно лишь то, что он живёт внутри тебя. Шаньин хотела закричать. Сказать, что этот ребёнок — проклятие, что она никогда не позволит такой жизни появиться, что смерть была бы милосерднее. Но шипящее дыхание вытолкнуло только одно: — …убей… его… или… нас… Слова — сломанные, хриплые, однако понятные. Закрыв глаза на секунду, наложница выдохнула, и когда вновь их открыла, в голосе её был холод, знакомый тем, кто давно перестал спрашивать у мира разрешения жить. — Нет, — ответила она. — Жизнь, что внутри тебя уже не принадлежит тебе. И пусть мир был жесток ко всем нам… твой путь ещё не закончен. Лес заберёт у тебя боль, подарив тебе выбор — родив, ты можешь оставить малыша, и уйти. Так же, как и я. Нам не место здесь. Весенний ветер прошелестел под крышей, обмахнув лицо Шаньин — словно лес сам наклонился к ней, прислушиваясь. Воительница затихла. Не смирилась — нет. Но впервые перестала сопротивляться. А Юньшу сидела рядом, понимая, что только что переменилась их судьба — обеих. Иначе и быть не могло. Лес умел соединять тех, кто стремился убить друг друга. Такова была его странная, древняя воля. 🌿Под вуалью Утро в соседнем поселении поднималось медленно. Над соломенными крышами тянулся пар от варившихся на очагах похлёбок, по узким улочкам уже бродили первые просители — кто с хрипящим младенцем, кто с опухшим коленом, кто просто с надеждой на чудо, которое иногда приносила странная «старая знахарка» из леса. Знахарка, разумеется, была вовсе не старой. Но под плотной вуалью, закрывающей лицо от подбородка до лба, в мешковатых рукавах и перчатках из грубого полотна её иначе и представить было невозможно. Сидела неподвижно с ровным дыханием, точно вырезанная из дереве богиня-хранительница. Такие фигуры внушали уважение без единого слова. За неё говорила Цзян Юйлинь — широкоскулая женщина, которой уже было далеко за сорок; когда-то она с той же лёгкостью управляла аптекой мужа, с какой теперь выстраивала любую беседу. Теперь она была голосом Юньшу. Её прикрытием. Её ширмой. Всё чаще люди шептали, что глаза у знахарки цвета ночного неба, а руки греют, напоминая огонь в зимнюю ночь. Некоторые уверяли, что она видит судьбу. Совсем смелые — что под вуалью вообще не человек, а дух, избегающий солнечного света. Чем больше легенд — тем сильнее вера. А вера в этих местах была одинаково ценной с рисом и солью. Каждый раз возле их повозки собиралась толпа, становясь рутиной… пока гул не прорезал резкий стук тяжёлых сапог. Два стражника раздвинули людей. И на ступени поднялась женщина в сияющих доспехах. Одного взгляда хватило, чтобы у Юньшу перехватило дыхание. Ван Цзыин — помощница Линжуя, его меч и щит, безмолвная молния. Разумеется, в этих местах она никого не узнавала и уж точно не могла разглядеть в скромно сидящей «старой лекарке» беглянку из внутреннего дворца. Видела лишь очередную маску, окружённую мифами и притворной таинственностью — не более. Воительница, привыкшая склонять голову лишь перед своим господином и давно забывшая, что значит кого-то о чём-то просить, остановилась перед двумя женщинами, сжимая перчатку так сильно, что побелели костяшки. В её глазах застыла усталость. Так смотрят люди, которым десять раз подряд сулили чудо, а на одиннадцатый они уже не пытаются слушать. — Меня направили к вам… — начала она, голос дрогнул едва заметно. — Я не верю во все эти истории. Запнулась, явно подбирая правильные слова. — И всё же, — продолжила тише, — сказали, что вы помогаете тем, кому не смогли помочь другие. И что… по крайней мере, вреда от вас не будет. Резко. Сухо. Но где-то глубоко — отчаяние, которое мог позволить себе человек, привыкший никогда его не показывать. Цзян Юйлинь согласно кивнула, будто ежедневно слышала подобное. — Недоверие — естественно. Пока сердце готово принять возможность выздоровления, пути к исцелению не закрыты. Воительница отвела взгляд — как тот, кто видел слишком многое, чтобы верить в «пути». Под вуалью Юньшу едва удержала дыхание. Имени не прозвучало, да в этом и не было нужды — она слишком хорошо понимала, о ком шла речь. Казалось, младенец внутри тоже уловил смысл: шевельнулся тихо, точно подтвердил её догадку. Всё же Ван Цзыин решилась: — Бессонница. Месяцами. Ни лекарь, ни травы не помогли. Он… теряет силы. Да, дворцовые лекари могли бы дать маковую росу или настой сильных опиатов. Они помогли бы заснуть. Однако правитель, который ценит трон, понимал: такие средства затуманивают разум, делают медлительным, притупляют инстинкты. И Линжуй знал, чем это грозит, потому что видел тех, кто от этого падал. А значит доверить им своё сознание он не мог — пусть даже и на ночь. Вот почему Ван Цзыин пришла сюда. Не из суеверия — из отсутствия выхода. Под вуалью пальцы Юньшу дрогнули сильнее — пришлось сжать пучок трав, будто это могло вернуть ей безразличие. «Что не даёт вам покоя, мой Господин? Могу ли я хотя бы иметь малую надежду, что это я?» Пришла ли воительница сама или по просьбе Императора, она не посмела спросить. Ребёнок снова толкнулся — робко, будто тянулся к голосу той, кто защищал его отца. Едва заметно знахарка качнула головой, давая знак Цзян Юйлинь, что ответ можно озвучить. Голос их прикрытия прозвучал уверенно: — Снадобье будет готово через несколько дней. Придите сюда же. Здесь и получите. Неизменный страж императора коротко кивнула. — Я передам ему ваши слова. — Развернулась, оставив на ступени кошель с вышивкой — знак уважения, который она, возможно, сама не осознала. Беглая наложница смотрела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом улицы и лишь тогда прикрыла живот ладонью. «Ты просишь помощи там, где не должен был бы её искать… Значит, всё плохо. Очень». Ирония судьбы была горькой: человек, который изгнал её из своей жизни, получит исцеление из её рук. Другого выхода не существовало. Возможно, она сумела заглушить любовь, но та всё ещё отзывалась в груди. — Ладно… — прошептала едва слышно под вуалью. — Значит, так тому и быть. Женщины, сопровождавшие её и стоявшие чуть в стороне, не уловили смысла этих слов и даже не поняли, кому они адресованы. А Юньшу лишь почувствовала, как внутри сгущается тревога: теперь осторожность требовалась вдвойне. 🌿 Между огнём и полумраком Порой судьба не бьёт молнией — она медленно стягивает петлю. Не рывком, не ударом, а мягко, словно приглашая: «Ну же, сделай ещё один неверный шаг». Понимание пришло слишком поздно. С одной стороны оставалась Шаньин — спасённая, сломленная, с глазами, где отражалась лишь вежливая пустота. Казалось, жизнь до запретного леса стёрли грубой щёткой, и женщина держалась за настоящее, точно никогда не жила прежней. Её беременность протекала ровно, слишком легко, потому что тело жило отдельно от памяти. Хозяйка леса лишь холодно предупредила остальных: — За этой женщиной нужно следить. Когда память вернётся — тогда и решим, что с ней делать. По другую сторону была сама Юньшу, готовившаяся к предстоящим родам. Лес принимал обеих бережно: девственной тишиной, молчаливой поддержкой женщин, знавших цену боли. Было время не вспоминать о дворце… пока этот мир не постучался сам. По глупой доброте был сделан шаг к прошлому. Средство от бессонницы помогло Линжую. Она дала его, не задумавшись о том, что человек, вновь научившийся спать, непременно захочет узнать, кому обязан покоем. И то, что удавалось скрывать, переставало быть тайной. Да, она скрывала лицо, и никто не видел рук. Слова произносила другая. Для большинства этого было достаточно. Для Ван Цзыин — нет. Правителю стало лучше. Слишком быстро, слишком явно. Когда воительница принесла очередной мешочек с травами, уже в покоях Владыки Поднебесной обнаружился тонкий свиток, спрятанный на самом дне. Рецепт. Чёткий, выверенный, составленный рукой, знавшей не только травы, но и тело того, для кого они предназначались. Такого не оставляют деревенские знахарки. Такого не пишут случайно. Линжуй держал свиток слишком долго. Бумага была лёгкой, почти невесомой, а пальцы сжимали её так, словно стоило разжать руку — и исчезнет последнее, за что ещё можно уцепиться. Почерк был изменён, старательно, намеренно, однако не до конца. Несколько линий — едва заметных, обманчиво небрежных — тянули взгляд, цепляли память, отзывались чем-то слишком знакомым, слишком личным. Он не произнёс имени. Даже про себя. Не потому, что не смел — потому что, дав ему форму, пришлось бы либо поверить окончательно, либо снова похоронить. А к этому Император не был готов. Пока нет. Его люди тоже молчали. Им не требовалось объяснений: такие вещи не называют вслух, если не хотят спугнуть. Надежда — создание пугливое, особенно та, которая была уже полностью потеряна. Главное стало ясно без слов: лекарка исчезнет. И на этот раз — навсегда. Так и случилось. Женщина, всколыхнувшая его душу и зажёгшая потухшую искру, вновь растаяла дымкой — потому что Юньшу родила. Их сына. Первенца Императора новой династии, которого не собиралась отдавать ни судьбе, ни людям. Вот только взгляд Повелителя после доклада об исчезновении знахарки говорил громче любых слов. Ван Цзыин отлично помнила, что произошло с её подругой и что ожидает её саму не найди она пропажу. Потому поиски не прекращались. 🕊 Последняя нить У Линжуя от Юньшу осталась лишь простая подвеска — вырезанная руками её отца. Именно на неё однажды и обратила внимание Ван Цзыин, попросив разрешения забрать — сама толком не зная зачем. Просто доверилась чутью, которое редко подводило. — Последняя нить, — сказала тихо, скорее себе, чем кому-то ещё. — Если где-то существует след… он отзовётся. Император долго держал украшение, словно взвешивал не предмет, а решение. Провёл большим пальцем по выемкам, по знакомому узору — и всё же кивнул. Разрешил. Воительница, не признававшая ни усталости, ни страха, ушла туда, куда даже дворцовая стража предпочитала не соваться в одиночку: в трущобы столицы, где действовали свои законы, а слухи бегали быстрее гонцов. Там, где мальчишки-нищие знали о городе больше, чем чиновники. Увесистое серебро перекочевало из её ладони в чужие, грязные и слишком ловкие. — Найдите женщину… или того, кто видел вот это. Подвеска исчезла из пальцев: один из мальчишек мгновенно понял, что перед ним ключ к чему-то куда большему, чем деньги. Начались поиски, занявшие немалое время. А когда они вернулись, были шумными, оборванными и сияли так, будто и впрямь вытащили из земли драконий зуб. — Госпожа! — тараторили наперебой. — С похожими подвесками… ходят только те, кому можно переступать границу Леса! — Какого леса? — уточнила Ван Цзыин, не выдавая ни ожидания, ни сомнения. — Ну этого… Проклятого! — перебил другой. — Где люди пропадают! Где духи бродят! — А с такой штукой — не трогают! — Это ключ! — Настоящий ключ — в другой мир! — Там никто не болеет! — Там всегда есть еда! — Там живут те, кто исчез без следа! Страх делает рассказы гуще, а фантазии — смелее. Она слушала, не перебивая. «Ключ в другой мир…» Иногда дети попадали ближе к истине, чем дворцовые советники. ✶ Искра, которая не умерла Когда воительница пересказала всё Господину, он слушал спокойно — до поры. Ровно, отстранённо, как слушают доклад, не ожидая ничего, кроме привычной пустоты. Пока не прозвучало: — …ключ в запретный лес. В груди что-то рванулось. Глухо, резко — вроде кто-то толкнул изнутри уголёк, который давно считался погасшим. Предчувствие. Он был уверен, что Юньшу не пережила бегства. Уверен — потому что так проще. Так меньше боли. И вдруг — этот настойчивый огонь. Конечно, ведь этот лес стал её вторым домом, к тому же он принадлежал семейству Чэнь, а он даже об этом не подумал. От такого осознания Линжуй поднялся так резко, что даже свитки на столе разлетелись по сторонам. Если бы у него были крылья — он расправил бы их и полетел. — Отмени заседания на ближайшие дни, — приказал глухо, с едва слышной хрипотцой. — Передай: Император намерен отдать дань предкам в храме. Собирайте процессию. Впрочем, он не собирался проводить там ни дня, ни ночи. Не собирался молиться. Он собирался исчезнуть. Тихо. Незаметно. Для всех. Кроме одной женщины. Той, что могла быть в этом лесу. И той, в чьих руках — даже не зная об этом — всё ещё оставалась его судьба. 🌲 Лес не ожидавший гостей Процессия тронулась ещё до рассвета. Колёса скрипели мерно, молитвенные свитки колыхались на ветру, лица придворных были спокойны и благочестивы — ровно настолько, чтобы не задавать лишних вопросов. До первого поворота. Дальше Император исчез. Не резко, не демонстративно — так исчезают люди, привыкшие к тайным тропам. Вместе с ним сошли с дороги Ван Цзыин, несколько человек из личной охраны и Чу Минцзэ, начальник стражи, чьё лицо оставалось каменным, а взгляд — настороженным, будто он шагал не в лес, а в собственное прошлое. У кромки чащи их уже ждали мальчишки — те самые, из трущоб. Грязные, босые, нетерпеливые. Серебро отработали честно: шептались, спорили, тянули в разные стороны, пока один не нашёл нужную тропу — узкую, практически невидимую, словно сам лес прятал её от чужих глаз. Тем временем в глубине чащи жизнь шла своим чередом. Поселение дышало покоем, не подозревая, как близко подкралась беда. Жуйтао, смеясь, держала за руки двух малышей. Своего — двухлетнего сына, и маленького господина Линьчэня. Они шли за ягодами, останавливаясь каждые два шага, потому что лес щедро делился первыми дарами. Мальчики тут же пихали их в рот, пачкая пальцы соком, а женщина, присев рядом, собирала ягоды в плетёную бамбуковую кошёлку. Она не услышала шагов. И не заметила, как из зелёного марева выступили люди — легко, бесшумно, словно сама чаща вытолкнула их на свет. Первым замер Чу Минцзэ. Мир сузился до одной точки — до Жуйтао. Та подняла голову и поняла всё в одно мгновение. Сердце ухнуло вниз, но тело среагировало быстрее мысли: она рванулась к своему ребёнку, прижимая его к себе. — Сынок! — вырвалось криком. Младший мальчик испугался резкого движения, отполз в сторону — и неожиданно оказался у ног высокого, статного мужчины, который остановился, глядя сверху вниз с тихим, неподдельным интересом. Но и малыш, казалось, смотрел так же. Заметив в его руках знакомую подвеску, он что-то уверенно пролепетал на своём детском языке и, пошатываясь, поднялся на ножки. Маленькая ладонь потянулась вперёд — требовательно, без сомнений. Своё. Подхватив его одной рукой — легко, как пушинку, Линжуй тут же понял ошибку: малыш вцепился в подвеску мёртвой хваткой, и при первой попытке забрать украшение лес огласил звонкий, пронзительный плач. В тот же миг с верхушек деревьев вспорхнули напуганные птицы. А где-то дальше, за скалами и папоротниками, сердце Юньшу сжалось. Птицы взлетали только при опасности. И гонга не было — того самого, что всегда предупреждал о приближении своих. Значит… — Чужаки! — крикнула она, уже хватая лук и стрелы, перепрыгивая через корни. И, не оборачиваясь, бросила: — Жуйтао с детьми в лесу! Её владение, столько времени бывшее убежищем, затаило дыхание. А судьба — наконец перестала ждать. * Бойкую служанку некогда барышни Чэнь Император узнал сразу, даже не смотря на то, как сильно она изменилась.  — Твоя Госпожа здесь… — произнёс тихо. — Я прав? Хотя ответ был ему уже известен. Просто разум отказывался верить, что всё оказалось настолько близко. Настолько просто. Сжав сына крепче, Жуйтао боялась вдохнуть. Ни шагу. Ни слова. Даже мысль о бегстве казалась преступлением. А Чу Минцзэ, которому не было свойственно теряться, всё ещё не мог осмыслить увиденное: она родила его наследника и не сказала ни слова — потому и стоял, словно высеченный из камня. Но внезапно плач Линьчэня оборвался. Всматриваясь в сторону чащи, мальчик расплылся в улыбке и, вытянув свободную руку — вторую по-прежнему удерживала «его» вещь, — чётко, уверенно произнёс одно-единственное слово: — Мама. На вершине пригорка стояла Юньшу. Тетива была натянута до предела, стрела смотрела прямо в сердце; рядом, плечом к плечу, застыли те, кто пришёл с ней и не собирался отступать. — Отпустите ребёнка, Ваше Величество, — голос прозвучал ровно, без тени покорности. — Вас сюда не звали. Это проклятое место. Он видел только её — женщину, которую по глупости, и не в первый раз, потерял. Ту, чьё имя давно не решался произнести вслух. Осознание сына на руках ещё не пробилось сквозь этот взгляд, потому что вся боль и надежда были направлены лишь в одну сторону. Титул разорвал тишину. За спиной Юньшу луки медленно опустились, а тела благоговейно склонились в глубоком поклоне. Все. Кроме неё. Не шелохнувшись, наложница не отвела взгляда — он был прикован сразу к двум мужчинам: к сыну и к его отцу. Шагнув вперёд, Линжуй начал тихо: — Ты как никто другой знаешь, что я не боюсь проклятий. Я родился из них. Ещё шаг. — Опусти лук, Юньшу. На миг его взгляд скользнул в сторону. Оружие в руках Ван Цзыин было направлено прямо на беглянку — без колебаний, без эмоций. Слова Императора сорвались хриплым шёпотом — и стали страшнее любой угрозы: — Кто посмеет навредить ей — умрёт тотчас от моей руки. Всё вокруг притихло. И судьба, казалось, тоже затаила дыхание. Он шагал — она отступала. Медленно, шаг за шагом, так, что со стороны могло показаться: оба идут по тонкому льду, не глядя под ноги. Для неё путь назад оставался единственным возможным — не потому, что хотела умереть, а потому, что впереди жизни больше не существовало. Позади шумела река. Та самая. Разум оставался ясным, пугающе ясным. В глазах женщины не было страха, лишь расчёт: беглянка, мать наследника и та, что осмелилась поднять оружие на Сына Неба. Даже если сейчас лук будет опущен, прощения не существовало. Ни для неё. Ни для ребёнка. Расстояние между ними таяло, но всё ещё оставалось слишком большим, чтобы успеть схватить, и именно в этот миг нога Юньшу соскользнула по влажному камню. Тело дёрнулось инстинктивно, стрела сорвалась с тетивы, улетая бесполезно в небо. Лук выскользнул из ослабевших пальцев, звякнул о камень и исчез в пропасти, как и она сама, в последний миг пытавшаяся удержаться. Пальцы вцепились в край скалы, вот только силы, накопленные годами бегства, родов и выживания, иссякли окончательно. Линжуй рухнул на колени одновременно с её падением. Малыш оказался прижат под мышкой — защищённый телом, будто именно это имело значение превыше всего, и лишь вторая рука рванулась вперёд, успев схватить ткань её одежды. — Юньшу… — выдох сорвался с губ. — Дай руку… держись… Мужской голос сломался. Впервые — не приказ, не власть, не Император, а просто человек. Сверху навалились сразу: Ван Цзыин и Чу Минцзэ, ещё двое с личной охраны неслись на подмогу. Одни вцепились в плечи Господина, другие — в пояс, упираясь ногами в камни, сдирая кожу до крови, пока вес безжалостно тянул вниз. Скала не прощала ошибок. Звук рвущейся ткани прорезал воздух. Пальцы Юньшу соскользнули. Она больше не пыталась удержаться — только подняла взгляд. Глаза были спокойны. Светлые. Прощающие. По губам легко читалось всего два слова: «Береги его». Ткань лопнула. Ребёнка успели перехватить. Ван Цзыин вырвала его из рук Господина, прижала к себе, прикрывая маленькое лицо от пропасти и ветра, тогда как в ладони Линжуя остался лишь клочок ткани. Под тяжестью чужих тел он всё ещё рвался вперёд — вслепую, безумно, туда, где уже не было ни рук, ни голоса, пока силы окончательно не покинули его. И тогда из груди вырвался последний крик — глухой, звериный, лишённый слов, рвущийся изнутри. И почти сразу вниз, следом за первым, сорвалось ещё одно. — Шаньин! — выкрикнула Ван Цзыин, узнав движение, не лицо. — Ты… жива…! Ответом стал лишь всплеск тёмной воды. Река забрала обоих, сомкнувшись над ними. Тело, обмякшее на земле, уже мало напоминало величественного Правителя, будто вместе с женщиной в реку ушло всё, что удерживало его в этом мире. Когда ему помогли подняться, колени подогнулись вновь. Он опустился на землю, не заботясь ни о грязи, ни о взглядах, ни о том, что Сын Неба не должен склоняться. — Ты не можешь нас так оставить… — вырвалось хрипло, продолжая сжимать клочок ткани. — Небо, если ты слышишь… если позволило мне стать твоим посланником… Голос дрогнул, но не сорвался. — Верни её — и я отдам всё, что у меня есть, кроме дыхания. Я буду править не ради трона, а ради тех, кого легко растоптать. Ни один ребёнок не станет разменной монетой. Ни одна женщина — тенью во дворце. Клянусь не брать того, что не мне предназначено, и не удерживать силой того, кто хочет уйти. Он потянулся к сыну, и без единого слова Ван Цзыин вложила ребёнка в раскрытые руки. Прижатый к груди малыш оказался сжат так крепко, почти болезненно, словно именно это маленькое тёплое тело оставалось последней нитью, удерживавшей рассыпающийся мир от окончательного падения в пустоту. — Если же ты решило забрать её навсегда… — эти слова дались труднее всего, — тогда забери и моё счастье. Оставь лишь долг. Я понесу его до конца, не прося награды и не ожидая прощения. Ветер прошёлся по верхушкам деревьев, тревожа листву, словно и сам не знал, куда деться от случившегося. Река шумела всё так же равнодушно. А Небо… Небо, как всегда, не спешило отвечать. *** Но прежде, едва тела скрылись под водой, всадницы, ставшие немыми свидетелями развернувшейся трагедией, рванулись с места. Лошади взвились, срываясь галопом вдоль берега, женщины кричали друг другу сквозь шум воды и ветра, всматриваясь в течение, в камни, в каждый изгиб реки — будто можно было силой взгляда вытащить утонувших обратно из её жадных объятий… * Холод ударил сразу — в грудь, в виски, в плечи, уже разбитые о камни. Вода сомкнулась над Юньшу, сбивая дыхание, крутя, утаскивая вниз, точно река решила закончить начатое много лет назад. Течение било в спину, в бок, в раненую ногу, и сил — если говорить честно — уже не было: ни на крик, ни на сопротивление, ни даже на страх. Остались лишь тьма и гул в ушах. И вдруг — цепкие руки. Удар о подводные камни пришёлся вслепую: Шаньин ушла под воду глубже, чем рассчитывала, течение перевернуло, лишая направления, и всё же, не обращая внимания на боль, удалось вцепиться — в ткань, в волосы, рвануть вначале в сторону, а уже затем вверх, вырывая их обеих из водоворота, пока лёгкие не вспыхнули огнём от нехватки воздуха. — Дыши… — прохрипела, когда им удалось вынырнуть. — Слышишь меня? Дыши, проклятая ты женщина… не смей сейчас сдаваться. Захлёбываясь, Юньшу закашлялась, но судорожный вдох всё-таки прорвался, возвращая мир — холодом, резью в груди, острым пульсом в висках. Пальцы сами вцепились в предплечье воительницы, словно тело решило действовать раньше разума. — Вот так… — сквозь зубы хрипела Шаньин. — Вот так, держись. Тогда ты вытащила меня. Теперь моя очередь. Однако река не отпускала — тянула, выворачивала, пытаясь разорвать их хватку. Несколько раз Юньшу снова уходила под воду, ударяясь о скрытые камни, уже не чувствуя своего тела, но бывший императорский страж оставалась рядом — рывок за рывком, пока ноги не нащупали илистое дно. — Видишь? — выдохнула она, почти смеясь от боли. — Видишь берег? Значит, ещё не всё. Двигались сначала боком, шаг за шагом, срываясь, падая, снова поднимаясь. Последний рывок стал самым тяжёлым — их выбросило на мелководье, где обе рухнули в грязь, хватая воздух, кашляя, дрожа так, что стук зубов уже невозможно было остановить. Попытка подняться закончилась ничем: тело Юньшу отказалось повиноваться, и Шаньин перекатилась ближе, подтягивая её к себе, позволяя лишь тогда, на одно короткое мгновение, закрыть глаза, уже улавливая вдалеке крики женщин из поселения. — Мы спасены… слышишь, моя Госпожа… просто потерпи чуть-чуть. Кто-то подхватил под плечи, кто-то укрыл плащом, кто-то уже ощупывал раны — без вопросов, без слов, так, как умеют только те, для кого чужая беда никогда не бывает чужой. — Живы. — Дышат. — Уносите. Быстро. * Юньшу так и не пришла в себя полностью. Сознание держалось где-то на грани — там, где боль уже не кричит, но ещё не отпускает. Дыхание было ровным, неглубоким, будто она боялась сделать лишний вдох и снова сорваться куда-то вниз, в холод и темноту. Линжуй сидел рядом, не отпуская её руку. Тихо, осторожно просили уйти, чтобы привести женщину в порядок, смыть речную грязь, как следует перевязать раны, однако он в ответ лишь качал головой: ни слова, ни шага в сторону. Пока пальцы Юньшу оставались тёплыми, пока грудь поднималась, он оставался, потому что нужно было слышать дыхание, видеть, как дрожат ресницы, знать, что она здесь. Когда дверь всё-таки скрипнула, даже не обернулся сразу. Медленно вошла Жуйтао, прижимая к себе заплаканного Линьчэня. Малыш всхлипывал так, точно весь мир снова треснул пополам. — Ваше Величество… — голос дрогнул. — Он всё время ищет мать. Мы не можем его успокоить. А Госпожа… она ведь ещё кормит. Ответа не последовало. Император просто забрал малыша, и произошло то, чего никто не ожидал: едва оказавшись у него на груди, мальчик сразу притих, уткнулся лбом, сжал ткань пальцами и продолжил всхлипывать, но уже тише. А Линжуй медленно выдохнул, впервые за долгий день. — Я справлюсь, — сказал негромко. — С ними обоими. Иди отдохни. Поколебавшись миг, Жуйтао поклонилась и вышла, тихонько прикрыв дверь. Он сел на грубо сколоченную, но широкую кровать, осторожно устроив Линьчэня рядом, стараясь не потревожить любимую. Однако малыш, словно вспомнив нечто важное, сразу же зашевелился — серьёзно, целеустремлённо, как настоящий мужчина, и начал усердно пробираться к груди. Не удержавшись, уголки губ уставшего мужчины дрогнули. — Вот так сразу… — прошептал с неожиданной теплотой. — У меня, выходит, появился соперник. И претендуешь ты, сынок, на тело моей любимой женщины без всякого стыда, — продолжил, аккуратно развязывая завязки плотной рубахи, стараясь не потревожить Юньшу. — Подожди… помогу. Думал, я ненасытен, но, похоже, ты меня превзойдёшь. Дальше всё произошло быстро, даже не успев как следует уложить малыша — тот уже деловито нашёл своё, что-то возмущённо пробормотал, явно высказывая претензии за задержку, и тут же успокоился. Пальцы разжались, дыхание выровнялось, а ресницы пару раз дрогнули — и опустились. Тем временем Император лёг рядом, осторожно, неловко, прижимая к себе женщину с ребёнком сразу, боясь пошевелиться. Лес за стенами дома шумел. Река бурлила где-то вдали. А в этой комнате, впервые за очень долгое время, жизнь не убегала — она просто отдыхала. Наконец судьба, насытившись, отвернулась, дав им возможность насладиться друг другом. За свою слабость он будет думать потом и жалеть возможно тоже, однако сейчас она только его.

***