Часть 9. Первые годы эпохи Восходящего Дракона

И летописцы когда-нибудь напишут: «Так угас дом Чжао, и восстал Тайцзу из рода Лин — тот, кто вернул Поднебесной дыхание и покой». 🌿Пепел Династии Смерть Тяньжи стала знаком конца. И вот чёрно-синее знамя с серебряным драконом взметнулось над стенами столицы — уже не как символ скорби и битвы, а как рождение новой эры. Эры, где власть больше не передавалась по крови, а выковывалась из стали, ума и страха.  Ворота Императорского дворца сомкнулись за спинами тех, кто пал вместе с прежней династией. По мраморным галереям прокатилась гулкая тишина, и новые стражи, люди Линжуя, заполнили её своими шагами.  Армия стояла за ним. Знать — колебалась, но самые проницательные уже поняли: Мандат Неба сменил руку, а спорить с этим — всё равно что бросаться против ветра в сезон ураганов. Храмы поспешно заказывали новые таблички, жрецы переписывали молитвы, летописцы сглаживали старые имена, будто их никогда и не существовало. Империя меняла кожу. Пока дворец очищали от прежней шелухи, гарем нового правителя оставался в Синьане. И он был уверен — его женщины в безопасности. Вот только Синьань не знал покоя. Прошло всего несколько недель с тех пор, как Линжуй взошёл на трон, Двор праздновал молчаливо, поскольку траур длился сто дней. И всё же в женской половине не утихал шёпот — ликующий, завистливый, колючий. Особенно вокруг ванфэй Ланьюй, главной супруги, которая теперь с нетерпением ждала возведения в ранг Императрицы. Однако радость её имела привкус золы, а под нефритовыми шпильками пульсировала злость. Причина была проста: в покоях гарема всё ещё жила барышня Чэнь.  — Почему она не уезжает домой? — перешёптывались наложницы, поправляя румяна перед бронзовыми зеркалами.  — Разве не странно? — вторили им другие, заглядывая в щели ширм. Юньшу, словно не замечая враждебных взглядов, проходила по коридорам — лёгкая, в одежде цвета бледной сливы, с едва уловимым ароматом розы, остававшимся в воздухе после каждого её шага. Каждый раз, когда Ланьюй видела эту спокойную уверенность, внутри поднималось нечто жгучее. Казалось, сама тишина начинала звенеть от раздражения. Пыталась убедить себя, что всё под контролем, — но стоило лишь мелькнуть лёгкому силуэту, и сердце начинало колотиться. Не понимала — кто эта девушка теперь, почему ей позволено остаться. А ночью, когда лампады мерцали в полумраке, зависть медленно растекалась по венам, и даже шёлк на теле становился холодным, обволакивая ядом всё тело. Только маленькие дочери нового владыки радовались гостье. Им было всё равно, кто теперь правит Поднебесной. Барышня Чэнь рассказывала сказки, плела из рисовой соломки кукол, а в глазах девочек отражалось солнце и покой, которого не знали взрослые.  — Суньго, — не выдержала наконец она, когда евнух в очередной раз преградил путь. — С каких это пор я пленница? Моё поместье рядом, за лесом. Возвращаюсь домой. Хочешь, покажу указы двух прежних Императоров? Я сама себе хозяйка. Впервые он растерялся: формально — права она. Да и кто осмелится спорить с женщиной, у которой веление в рукаве. Поэтому только выдохнул, приказав подать повозку. Пусть едет. Ведь он — евнух Линжуя, а не страж её прихотей. Если судьба велит ей уйти, значит, в этом есть воля Неба… Колёса, задевая камыши у пруда, оставили за собой шуршащий след. Синьань исчез за изгибом дороги. Юньшу не обернулась. Чувствовала — наблюдают, но знала: позволить себе слабость теперь значило признать зависимость. Ветер нёс с полей запах рисовой шелухи и прелых листьев, и этот запах свободы был опьяняюще сладок. Позже, во дворце, за сотни ли от её дороги, Император стоял у раскрытых створок, где ветер играл тяжёлыми занавесями. На столе перед ним лежал свиток, скреплённый сургучом. — Из Синьаня, — негромко произнёс Чу Минцзэ, подавая. Развернув письмо, Линжуй пробежал взглядом по ровному почерку Суньго: «Барышня Чэнь покинула поместье. Без разрешения. Ссылаясь на указы двух прежних правителей». Прочёл до конца, взгляд не дрогнул, лишь пальцы сжали тонкий лист чуть сильнее. — Пусть идёт. Это ненадолго. Она всегда возвращается туда, где начинается буря. Военный советник не стал уточнять, о ком идёт речь — догадался сам. Великий зал почувствовал перемену: под высокими сводами зашептались придворные, делая вид, что обсуждают бумаги и карты, — хотя все слышали. * Умея лавировать, первые месяцы своего правления, Император проводил во дворце, удерживая в руках и нити власти, и более тонкую — ту, что тянулась к Синьаню. Гарем в поместье стоял под охраной, словно священная шкатулка: старшая супруга следила за порядком, евнухи — за поставками, а немногие, но верные воины — за безопасностью.   Появлялся он там редко, чаще ночью, без свиты, без знаков отличия — только тень скользила по бамбуковым переходам. Стража знала: в такие часы ни звука, ни шороха. Эти тайные визиты утоляли не власть, а плоть — то, что в нём оставалось от живого человека, не от правителя. Однако защищённым гарем был не от всего. Разбойные банды прекрасно знали цену одной-единственной жизни, если за ней стояла власть: зачем штурмовать целый дом, когда можно вырвать из него сердце? Охрана держала роту в резерве — верную, но слишком малочисленную, и эта надёжность оборачивалась слабостью, стоило противнику ударить сразу и много. Но кто рискнул бы на такое? Даже для самых отчаянных это выглядело безумием. И вот буря пришла не оттуда, откуда её ждали. Поместье Чэнь потихоньку готовилось к совершеннолетию Яньшоу — тихо, как полагалось при трауре по ушедшем Императоре Тяньжи: без музыки, с ритуальной скромностью, но с обрядами и подарками. Воспользовавшись моментом, Юньшу соврав младшему брату, что едет осматривать каналы, отправилась в «запретный лес» — туда, где когда-то стоял сгоревший дом шаманки. Теперь за грядой скал вырастало новое поселение, скрытое от чужих глаз. К нему не вела ни одна дорога — лишь узкие тропы, заросшие терном. Вдоль них висели колокольчики, выцветшие маски, полосы красной ткани с обожжёнными рунами, связки сушёных трав — всё выставлено так, чтобы отпугнуть верующих, суеверных и просто слабонервных, чтобы никто не смел сунуться в эту чащу.  Но стоило кому-то всё же забрести туда, как обратно люди уходили бледные, шепчущие о голосах духов и странном детском смехе между деревьями. Фантазии дорисовывали им целые легенды — порой настолько дикие, что сами рассказчики моргали, не веря собственным словам. А истина говорила намного тише: в той глуши росли дети, укрытые заботой своих матерей, и мир им отгородили вовсе не демоны… а сами женщины, спрятавшиеся от людских глаз и от самого Неба. * Барышня Чэнь возглавляла их небольшой караван: два осла с тюками, пара корзин с рисом, да она сама — верхом, в дорожном плаще цвета выгоревшего индиго. Позади следовала Жуйтао, прежняя щебетунья и задира, теперь бледная и молчаливая. — Что тебя тревожит? — в который раз спросила Юньшу, не выдержав затянувшееся молчание. — Барышня… разрешите остаться здесь, — прошептала та, не поднимая глаз. — Я чужая в вашем поместье. После возвращения молодого Господина всё стало… не так. — А обо мне ты подумала? Служанка не ответила. Лицо её оставалось неподвижным, но взгляд скользнул в сторону — там, где за холмами таилась дорога к Синьаню. Что-то она знала. — Ладно. Побудь немного. Может, передумаешь. Только смотри, назад не просись, — усмешка вышла натянутой и быстро растаяла. Пока ослы лениво тянулись по тропе, Юньшу терзала мысль, от которой не было спасения. Слухи о Линжуе расходились по округе быстрее ветра: говорят, император держит подчинёнными армию, дворец и собственные желания — три диких зверя на одной цепи. Хищный, расчётливый… и всё же внутри него тлеет огонь, который способен сжечь любую женщину дотла. Эти слова больно жалили. Она ловила себя на том, что хочет знать — кому он сейчас позволяет приблизиться, чьё имя шепчет в темноте, кому достаётся та нежность, что недавно согревала её. Чем сильнее старалась отогнать ревность, тем глубже она впивалась — как розовый шип, что кажется мелким, а потом пускает кровь. С таким настроением весь день прошёл в раздражённой тоске: дела, что раньше радовали, теперь казались тяжёлой ношей. К вечеру Жуйтао решительно отказалась возвращаться, так что Юньшу пришлось ехать домой одной.  Уже на выезде из леса лошадь внезапно насторожилась, остановилась посреди тропы. Уши дрогнули, мышцы под кожей заходились в напряжении. Зверь уловил то, чего не слышало человеческое ухо. Привыкшая доверять больше животным, чем людям, она соскользнув на землю, пригладила конскую гриву, успокаивая и, прижавшись к влажной земле, затаилась среди папоротников. Ветер принёс запах — дым, смешанный с потом и железом.  Вскоре на опушке мелькнул отряд — многочисленный, движущийся мягкой поступью, стараясь не спугнуть темноту. Сердце дрогнуло: это были не люди дворцовой охраны и не та боевая рота, что держала порядок в поместье Линжуя. Они шли согнувшись, избегая даже тусклого света луны, словно опасались не врага, а того, что их увидят. Мороз прокатился вдоль позвоночника — догадка сложилась в цельную картину. Проверять нужно было сразу. Тихо уводя коня в глубь, Юньшу одним рывком взобралась в седло и пустилась галопом сквозь лес, скорее чувствуя тропу под собой, чем видя её. Вскоре впереди вспыхнули фонари — поместье стояло настороже. Стоило ей показаться на дороге, как несколько стрел зарылись в землю у копыт, и сонный двор в одно мгновение превратился в гудящий улей.  — Свои! — выкрикнул один из стражников. Тот, что узнал её, побледнел. — Барышня Чэнь? Вас едва не убили… что вы делаете здесь одна среди ночи? — Срочно ведите меня к Суньго! — рвано ответила, расталкивая столпившихся воинов; подняв мешающий подол, она уже мчалась по мужской половине. Напряжённый евнух встретил её у дверей — похоже, он тоже что-то чувствовал. — Вы ждёте сегодня Господина? — выдохнула Юньшу, хватая его за рукав. — Это… тайная информация, — пробормотал, с каждой секундой мрачнея. — Почему вы спрашиваете?  — В лесу, в нескольких ли отсюда, движутся вооружённые люди. Суньго, без лишних расспросов, выкрикнул приказы; мгновенно стали собираться отряды. Тем временем Юньшу быстро соображала: охрану гарема недавно частично увели «чтобы не пугать людей в округе», потому сейчас прикрытие было ослаблено. Кому мог понадобиться гарем? Первой возникла мысль о Цзюньхане: выгодно перетянуть власть именно сейчас, на исходе траура — шантажом или похищением будущей императрицы с наследницами. Сам он, возможно, на такое лично не решился бы, а вот его сторонники — вполне.  — Мэйшао! — вырвалось у неё; имя произнесла как обвинение. — Суньго, нужно увести супругу и девочек. Вы не удержите такое большое поместье под натиском. Даже если пошлёте гонца во дворец, помощь не успеет до утра. Евнух задумался: удар рассчитан слишком точно, в самое сердце императора. Откладывать решение было нельзя. Тайный ход готов принять беглецов, но ночь долгая, а лес не навсегда скроет следы.  — Я выведу их к себе в поместье, — решительно сказала Юньшу. — Поверь: там надёжнее. Непонимающая наложница Цзиньни судорожно вцепилась в свою дочь — точно так же поступила и Ланьюй, прижимая к себе малышку, не в силах осознать происходящее. — Аи, Юэ Няо, — Юньшу наклонилась к детям, стараясь говорить спокойно. — Нас ждёт увлекательное путешествие. А в конце я покажу вам настоящее зимнее чудо — озеро, которое поёт подо льдом.  Девочки, ещё не успевшие впитать тревогу взрослых, смотрели широко распахнутыми глазами, а барышня Чэнь, крепко взяв их за руки, повела вперёд. Позади спешили две женщины, наспех переодетые в тёплые одежды служанок. Всего их было пятеро — три женщины и двое детей. Маленькая тень среди большого леса, которая могла раствориться, если идти быстро и тихо. — Юньшу… — на выходе Суньго догнал её, задержал на миг; в пальцах едва заметно дрогнул протянутый лук. — Ты ведь понимаешь, кого ведёшь? Они, его всё. — Понимаю, — ответила тихо. — И потому спасу. Доверься мне.  С этими словами она повела их в ночь, сквозь хрустящий снег и ветви, застывшие в морозной неподвижности. Лес хранил молчание, хотя ей чудилось, будто он дышал рядом, оберегал, заслонял. Зная каждый поворот, каждую ямку на тропе, и теперь она — как когда-то её мать — вела свой крошечный отряд сквозь зиму, только, в отличие от той, была готова ко всему. 🌿 Возвращение наследника До захода солнца молодой наследник рода Чэнь, Яньшоу, отправился с небольшим отрядом на поиски своей неугомонной сестры. Её след терялся где-то за старым трактом, там, где тёмный лес переходил в заснеженные поля. Лошадь нервно фыркала, будто чувствуя — воздух дрожал чем-то недобрым, словно сам вечер ожидал беды. Уже собирался мысленно отчитать Юньшу, когда впереди, в дрожащем свете факелов, показались знакомые силуэты. Однако шагнув ближе, Яньшоу резко остановился — рядом с сестрой стояла женщина, чьё появление перевернуло всё в его душе. Ланьюй — жена старшего брата, Императора Линжуя, — та самая, чьей красотой когда-то восхищались даже старейшины, теперь стояла посреди заснеженного пути, прижимая к себе двух девочек. Из детства в памяти юноши хранился совсем иной её облик. А сейчас, в простых дорожных одеждах, с дыханием, прерывающимся от страха и стужи, она казалась нереальным существом. И уж точно не могла представить, что перед ней, тот самый мальчик, которого девять лет назад оплакивали как погибшего. — Ваше… Величество, — прозвучало из-под глубокого поклона. — Откуда вы меня знаете? — Ланьюй всматривалась в незнакомое лицо. Ситуация была напряжённой: в любой миг из темноты могли вынырнуть преследователи. Пришлось Юньшу резко вмешаться: — Я рассказывала своему младшему брату о вас, — отчеканила, давая Яньшоу понять, что объяснения придется отложить, и коротко поведала о происходящем. Осознав всю серьёзность положения, наследник рода Чэнь рывком оказался у своего коня, бросив через плечо:  — Спрячь их и поднимай людей. Остальных поведу к поместью Повелителя. — Я тебя не отпущу! — она шагнула к нему, преграждая путь. — Не затем я тебя спасала, чтобы ты рисковал жизнью. — Сестричка… — мягкая, уверенная улыбка на устах Яньшоу прозвучала почти упрёком. — Посмотри на меня. Неужели и правда думаешь, что я такой слабый?  В его девятнадцати годах чувствовалась новая, спокойная сила — та, которая не нуждалась в разговорах. Притянув Юньшу ближе, коснулся своим лбом её лба, теплом стирая её страх. — Ты должна мне верить. Я — наследник нашего рода. В поместье Чэнь уже поднимали тревогу. По селениям разлетались гонцы, предупреждая каждого, кто мог держать оружие. На сторожевых холмах один за другим вспыхивали сигнальные костры: влажные брёвна давали густые, тяжёлые столбы дыма — их должны были увидеть даже издалека, чтобы весь Цзяннань понял: беда пришла. Пока гонец из Синьаня нёсся к столице, с пригородов уже мчалась императорская стража, докладывая офицеру гвардии. Весть дошла до дворца раньше, чем успел погаснуть первый костёр. Линжуй не стал ждать рассвета — сам возглавил отряд, отправив другую часть всадников к своему поместью, потому что точно знал: если барышня Чэнь подняла тревогу, значит, на то была веская причина. «Ты всегда была умницей… моя Юньшу. И останешься ею — что бы ни ожидало нас дальше». * Неприступные ворота поместья Чэнь распахнулись, едва в непроглядной тьме был опознан императорский штандарт. Не успел он соскочить с коня, как к нему, путаясь о подол своих не по размеру нарядов, бросились дочери; следом, позабыв о правилах и собственном достоинстве, спешили Ланьюй и Цзиньни — в неказистых, наскоро надетых одеждах, с волосами, взлохмаченными ночным ветром, и голосами, осипшими от страха и долгих часов тревоги. Обе заговорили наперебой: как их пытались похитить, как измождённые брели сквозь снег, шепча молитвы духам предков; как ждали его, своего Господина. Но ни одна так и не осмелилась назвать имя той, кто вывел их из самой пасти западни. Поодаль застыла Юньшу — бледная, молчаливая, с опущенной рукой, всё ещё крепко стискивая лук. Сердце колотилось слишком быстро: ведь ещё мгновение назад она не знала, чьи факелы прорежут тьму. Заметив её, Линжуй — не слушая ни причитаний, ни жеманства тех, кто висел на нём минутой раньше, — направился к ней. Его ладони, холодные после скачки, легли на её закоченевшие пальцы.   — Уже всё позади, барышня Чэнь, — прозвучало негромко, с той мягкой глубиной, что он всегда прятал от других и которую она почти забыла. От неожиданной нежности она очнулась, рывком выдернула руки и, склоняясь, выдохнула: — Ваше Величество… там Яньшоу. Наш Яньшоу… прошу, спасите его. Ответить он не успел — со стороны дороги донёсся топот. Из темноты вынырнули всадники. Впереди, усталый, но живой, скакал молодой наследник Чэнь; рядом с ним — Суньго, всё ещё держащийся за рассечённое плечо. Когда все спешились и факелы высветили их лица, время будто застыло на вдохе. Яньшоу, увидев мужчину, которого память хранила совсем иным — не грозным повелителем, а заботливым старшим братом из далёких детских лет, на миг растерялся. Просто смотрел, не в силах примирить прошлое с настоящим. Однако Линжуй шагнул вперёд и крепко заключил его в объятия. — Мой младший брат… — прошептал с восхищением. — Как ты вырос… и как же возмужал. Его женщины смолкли, переглядываясь: так кто же этот юноша, почему Император, всегда сдержанный, говорит с ним так? А Яньшоу, ещё тяжело дыша после схватки, опустился на одно колено. — Для меня будет величайшей честью, если Ваше Величество останется на моём обряде совершеннолетия, — сказал искренне, с едва заметной улыбкой. — Если позволите, я сочту этот день благословением.  Повелитель не ответил сразу. Его взгляд задержался на юноше — словно он искал в нём черты того мальчика, которого когда-то оплакивали. Ведь знал, что они не связаны кровью, но в глубине души ощущал родство, проверенное временем и утратами. — Ты всегда останешься для меня младшим братом, Яньшоу, — произнёс наконец, улыбнувшись так, как не улыбался уже давно. Юйчэн держался в стороне, оставаясь в тени огней и наблюдая за встречей. Когда-то он выжег свою семью из сердца ради любви — безрассудной, пылающей, затмившей всё. Теперь та женщина жила в небольшом поселении у границы, окружённая богатством, которое ничуть не согревало. Казалось, её жизнь застыла, это всегда приходит там, где нет настоящего счастья.  Не став забирать у неё детей, он не тронул прошлое, каким бы горьким оно ни было. Вместо этого выстроил для себя новое поместье, позволив начать всё заново, и женился на Минъи — мягкой, преданной, не слишком броской, но именно с ней впервые за многие годы ощутил не огонь страсти, а тихий, уютный дом.  Только Яньшоу он так и не смог назвать младшим братом — даже про себя. Горькое чувство вины за тот давний поворот судьбы не позволяло. Однако, когда взгляд лег на то, как Император держит юношу в объятиях, в нём что-то медленно, осторожно, немного болезненно начало таять. Ночь окончательно опустилась над поместьем Чэнь, но в ней уже не было страха — лишь предчувствие новой главы, в которой кровь, честь и верность вновь сплетались в единую нить. * Пока на мужской половине делились воспоминаниями, смеялись, пили за встречу и слушали, как сложилась жизнь друг друга, Юньшу было не до отдыха. Даже глоток воды казался роскошью. Для неё этот вечер тянулся бесконечно: гостей нужно было разместить, накормить, согреть, и всё это — в поместье, которое едва ли выдерживало такую толпу. Чжоу Шаньин и Ван Цзыин, гордые воительницы, напрочь отказались от предложенных удобств и приглашения передохнуть на женской половине. Обе давно считали себя принадлежащими иному миру — миру стальных клинков, гор и ветров, где мягкие подушки и аромат благовоний казались чем-то чужим. Когда воины развернули в саду наспех установленные шатры — услужливо предоставленные наследником Чэнь, а на деле благодаря бесконечным хлопотам Юньшу, — там уже клубился пар над чанами. Уставшие повара, сбившиеся с ног, сварили острый пряный бульон с мясом, поставили подогретое вино и подали горячие лепёшки с кунжутом. Женщины потянулись туда, но и за трапезой всё ещё косились на мелькающую то тут, то там барышню. Она словно не уставала вовсе — раздавала распоряжения, проверяла подачу, следила, чтобы никого не забыли. Несмотря на хлопоты, её взгляд упорно возвращался к дороге. Там, за чёрной полосой деревьев, должна была появиться Сяо — младшая сестра. Гонца отправили несколько дней назад, и теперь Юньшу всё чаще ловила себя на том, что прислушивается к ночному воздуху, различая каждый шорох, будто сердце само звало её. Ближе к рассвету у ворот поместья остановилась одинокая повозка. Колёса нехотя замерли в раскисшей за ночь дороге, где ещё угадывались следы копыт и человеческих ног. За пологом тихо зашуршала ткань, и на свет шагнула Сяоли — хрупкая, усталая, с глазами, в которых давно поселилась взрослая тревога.   Следом появился мужчина; движения его были неторопливы, чужды этому миру. Тёплые пальцы осторожно скользнули к её локтю, поддерживая девушку, чьи ноги всё ещё дрожали после долгой дороги и бессонных ночей. Под светом масляных ламп исчезали и родовая гордость, и когда-то безупречная осанка принца — оставалось лишь спокойное достоинство человека, чьи плечи помнили цену одиночества. Только в глазах, где вспыхивала знакомая мальчишеская искорка, угадывался Четвёртый принц, тот самый, что когда-то заставлял придворных девушек смущённо прятать взгляды. Теперь же его звали Вэнь Чжао. Без рода. Без привилегий. Без прошлого. Когда они встретились с женщиной, стоявшей на пороге с застывшим от неожиданности лицом, он уже знал, кто перед ним. В прошлом — евнух Юньжу, ставший ему не только слугой, но и другом. Теперь — старшая барышня Чэнь, сестра той, чьё имя давно уже отзывалось любовью где-то под рёбрами. — Сяоли… Ваше Высочество… — прошептала Юньшу, пытаясь опуститься в поклоне, однако мужская ладонь мягко коснулась её запястья, удерживая.  — Барышня Чэнь, это я должен склоняться перед вами. С дальнего крыла, привлечённые шумом, вышли всё ещё сонные Яньшоу и Линжуй. — Приветствую вас, мой Император, — Вэнь Чжао резко и глубоко склонился. И всё же взгляд, упорно возвращавшийся к младшему, оставался предательски тёплым — с тем еле заметным трепетом, который невозможно скрыть, когда перед тобой стоит человек, связанный с тобой кровью судьбы, а не династии. — Подымись, брат, — произнёс Линжуй, небрежным жестом освобождая руки от широких рукавов. Для него они так и останутся братьями — его семьёй, его кровью, даже если сама судьба когда-то перепутала, в чьих жилах эта кровь должна была течь. * Церемония совершеннолетия прошла с торжественной простотой, без лишнего блеска, но с тем редким теплом, что не купишь ни золотом, ни высоким положением. Под переливы бамбуковых флейт и тонкий дым сандала Яньшоу стоял перед алтарём предков; пламя свечей дрожало под дыханием ветра, словно само Небо наклонилось посмотреть, каким человеком стал наследник рода Чэнь. Чуть позади, Юньшу украдкой утирала выступившие слёзы — тихо, чтобы никто не заметил. В них переплелись гордость, облегчение и что-то иное, горячее и глубокое, чему не находилось имени. Когда гости обратили взгляды на юношу, она тихо, незаметно вышла из зала, растворившись в саду, где холодный вечерний воздух пах смолистой хвоей да дымом костров. Там её и нашла Сяоли. Просто обняла — не как младшая сестра, а как защитница, понимающая, через что пришлось пройти, чтобы этот день настал. — Только благодаря тебе, сестра, у нас есть дом, — голос дрожал, зато глаза светились. — Ты стала теми корнями, из которых род Чэнь сумел пустить новые ростки. Поодаль окончание разговора ожидал Вэньлинь. Ветер тронул край его одежды, но взгляд был твёрд. — Барышня Чэнь, — произнёс он, чуть склонив голову. — Прежде чем обратиться с просьбой к главе вашего семейства, позвольте сперва просить у вас руки вашей младшей сестры. Слёзы на ресницах Юньшу дрогнули ещё раз; в уголках губ появилась тёплая улыбка.    — Конечно… Вас Небо и создало друг для друга. * Прошло полтора года с тех пор, как Вэньлинь покинул двор. Поначалу странствовал без цели, словно искал самого себя, пока однажды не решил навестить род по отцовской линии. Его дед и бабка жили в провинции Сучжоу, где после гибели своего единственного сына открыли школу для детей. У них и гостила Сяо. Когда Вэньлинь впервые увидел её на школьном дворе — в простом платье, с распущенными волосами, сияющую в лучах утреннего солнца, — он не поверил глазам. Та, кого считал потерянной, стояла перед ним — с тем же мягким выражением лица, которое некогда заставляло сердце пропускать удары. Сначала он держался в стороне. Помогал старикам в делах, обучал учеников письму и удивлял всех своими кулинарными выдумками. Они почти не разговаривали — только взгляды выдавали то, что оба тщетно пытались скрыть. Однажды, войдя в покои старой госпожи, Вэньлинь остановился перед портретом мужчины — молодого, гордого, с глазами, в которых отражалось его собственное лицо. Старики заметили это уже давно, но до последнего боялись признать. — Кто ты, ребёнок, посланный нам Небом?.. — прошептал старый господин, едва удерживая слёзы. Тогда Вэньлинь рассказал всё, что знал. Долго ещё старики молились в храме Подаяния, благодарив Небеса за чудо, пославшее им внука. А вскоре, сам не выдержав, не желая больше скрывать ни чувств, ни прошлого — он сгрёб Сяо в объятия и поцеловал так, будто за эти годы накапливал дыхание только для этого мгновения. Девушка дрожала в его руках, готовая забыть обо всём, кроме него. Но он удержал её. — Ты достойна лучшего, Сяо. — Ты, сестра и младший брат — и есть моё лучшее, — ответила она, не отводя взгляда. Так они и вернулись — вдвоём, бок о бок, под свет рассвета — в поместье Чэнь, чтобы на девятнадцатилетие Яньшоу просить благословения на брак. * Когда смех и разговоры постепенно стихли, а над поместьем взошла бледная луна, Юньшу осталась одна у пруда. В воду, отражавшую колеблющиеся огни фонарей, тихо падали снежинки. Из дома доносился лёгкий смех Сяо, к которому вплетался низкий, удивительно мягкий голос Вэньлиня, а рядом — спокойный, тихий тон Яньшоу, уже без былой горечи, без теней прошлого. Она долго смотрела на воду, потом тихо выдохнула. Может быть, именно так и выглядела расплата рода — не через кровь и не через карающий меч Неба, а через прощение, пришедшее в момент, когда никто его уже не ждал. Сколько лет они жили, будто проклятые: теряя, прячась, обманывая. А теперь, глядя на сестру, на юношей, нашедших в себе смелость вернуться к жизни, казалось, что старые беды больше не держат. Пальцы коснулись поверхности воды — ледяной, живой, словно пробуждающей.  — Пожалуй, всё действительно встало на свои места, — шепнула себе. — Только где моё место? Ветер тронул край её плаща, принёс с дальнего крыла запах свежезаваренного чая и тонкую протяжную ноту флейты. За спиной послышались шаги — лёгкие, знакомые. Оборачиваться не хотелось: и без того было ясно, кто идёт. Впервые за долгие годы можно было позволить себе просто стоять у воды и смотреть на отражённые звёзды — без страха, без вечной настороженности, без мысли, что чья-то тень сейчас упадёт ей на плечи.  В эту ночь род Чэнь наконец обрёл своего главу, и ветвь, считавшаяся засохшей, вдруг стала историей, достойной памяти и уважения. 🌿 Когда будущее ещё спало — Кто же я для тебя, Юньшу? — голос Линжуя обвивал, словно шелк, пропитанный чарующим зельем, невесомо касаясь виска и обещая совсем не мягкое продолжение. — Вы моё божество… то, в котором я готова сгореть, — прошептала, удерживая взгляд ниже положенного, хотя сердце требовало поднять глаза. — Или просто ищешь моё слабое место? — усмехнулся, склоняясь ближе. — Значит, я тот, на кого смотрят? — Вы были таким всегда. Даже до меня.  — Возможно. Но, быть может, теперь хочу смотреть я. Смотреть, не отводя взгляда. А может — и сгореть. — Крепкие руки сомкнулись на её талии, притягивая вплотную, явно давно решив, что право на неё — уже данность. — Все долги должны быть оплачены, Юньшу. — Вы… считаете мою любовь долгом? — Теперь я Император. А значит, мне все должны, — слова прозвучали спокойно, почти лениво, хотя под этим спокойствием чувствовалось командное «так будет».  Она едва слышно выдохнула: — Но… — Не смей противиться моей воле, барышня Чэнь, — голос стал стальным. — Указ бывшего императора можешь выбросить… или оставить на память. Здесь решаю я. Затем прошептал ей на ухо: — С согласия наследника твоего рода ты становишься моей наложницей.  От этого ей стало не по себе. Жар и холод смешались воедино, порождая внутри хаос. Линжуй же смотрел так, будто видел в ней не просто женщину — судьбу, и в то же время игрушку, которую выбирают, зная, что никто не посмеет возразить.  Рука легко подняла её подбородок; большой палец скользнул по нижней губе, и на его лице проступила хищная, удовлетворённая ухмылка — дьявольская, уверенная, словно охотник уже чувствовал биение пойманного сердца. Ни признаний в чувствах, ни хотя бы лживой лести. Да она и не ждала этого. Пожалеет — возможно, но точно не сейчас. От каждого его прикосновения разгорался густой, почти тягучий жар, собираясь глубоко внизу живота и растекался по телу, обжигая каждую жилку. Кожа покрылась колючими мурашками, когда его губы, завладевшие её дыханием, лишили остатков воли.  — Чего ты желаешь больше всего сейчас, Юньшу? — голос Линжуя, чуть охрипший от удерживаемого нетерпения, едва коснулся её уха. Мягкий язык на её коже и пальцы, оплетающие талию, — вот что только заполняло мысли. Она подняла глаза — прямо, смело, дерзко. — Вас, мой Повелитель. Этих слов было достаточно. Подхватив её на руки, он направился не в покои, временно выделенные ему в поместье Чэнь, а на женскую половину — прямо в её комнаты. Всё между ними уже давно шло не так, как предписывали строгие обряды эпохи Тан: ни выкупа, ни алого паланкина, ни благословения первой ночи. Их пути слишком долго тянулись мимо друг друга, чтобы теперь соблюдать хоть какую-то условность.  В коридорах, освещённых масляными лампами, тянулись запахи сандала и свежевыпавшего снега; на лакированных ширмах плавали тени павлинов и цветущих слив — тех узоров, которыми украшали комнаты женщин. За окнами шелестели бамбуковые стебли, будто сам древний Китай наблюдал, как переплетаются нити предначертанного, которые судьба сколько лет упрямо пыталась развести в разные стороны. Император вошёл в зрелую силу — тридцать шесть, возраст, когда власть и плоть сливаются в уверенности, а сердце всё реже поддаётся чувствам. Ей — тридцать один; поздний возраст для женщины, решившейся переступить грань между убеждениями и любовью. Становясь наложницей, Юньшу не дрожала, как юная девица. Напротив, в её покорности чувствовалась зрелая решимость: будто, обнажаясь перед ним, она принимала всё без исключения, становясь его частью. * В покоях стоял мягкий свет круглой лунной лампы, отбрасывавшей тёплые блики на парчовые занавеси. На низком столике тлели благовония — терпкие, тягучие, с лёгкой горчинкой древесной смолы. Когда он опустил её на расстеленную циновку у ложа, по спине прошёл ток — не от холода, а от его близости. Шёлк одежды медленно раздвигался под его руками; движения Линжуя не были поспешными, пальцы коснулись плеча — тёплые, внимательные, вызывая едва слышный вздох. Слова не понадобились — только дыхание, сбивающееся в тот момент, когда его губы коснулись ключицы, оставляя горячие поцелуи и прокладывая дорожку ниже, к вздымающейся груди. Попытка прикрыться рукой вышла неловкой и мгновенно пресеклась: запястье оказалось перехваченным — его ладонь, крепкая и горячая, завела её руку за шею, где под кожей ходили напряжённые мышцы.     Сев на пол, прислонившись спиной к кровати, Линжуй одним уверенным движением перетянул её к себе, усаживая верхом, любуясь тем, как Юньшу судорожно проглотила тихий всхлип, грозящий вырваться от ощущения его стоячего члена под тканью, желающего вклиниться в её лоно. — Ты ведь взрослая девочка… не будем тратить время зря. Всё же всхлипнула, когда ладони сжали округлые полушария ягодиц, давая понять, что приближается неизбежное. Понадобилось время, чтобы избавиться от нижних слоёв одежды: Линжуй не отрывался от неё, продолжая осыпать поцелуями кожу, даже не собираясь снимать ни мохун, ни платье.    — Ваше Величество… не стоит так спешить… — Спешить? Скоро ты поймёшь: мужчину заводят не только долгие ласки. Иногда достаточно нескольких взглядов или лёгких прикосновений. Хочешь сказать, что ты не готова? С этими словами, он развязно провёл пальцами по её скользкой промежности. — Такая… чувствительная, — прозвучало с той ленивой иронией, за которой пряталось плохо скрытое напряжение.  Она и сама ощущала, насколько сильно откликнулось тело. Собрав влагу, остановился на чувствительном комочке нервов, легко скользя — это движение нашло самый уязвимый путь к её дыханию: оно сорвалось, сбилось, вплетаясь в медленный, тягучий поцелуй. Линжуй ловил губами её судорожные вздохи и тихие стоны, пока она впивалась ногтями в его плечи, будто пытаясь удержаться в этом нарастающе-сладком безумии.   — О, Небо… я… — прошептала, и именно в этот миг его выверенные движения стали мучительно медленными, отдаляя её от желанного освобождения. — Мой Господин, не будьте так строги… — Ты даже не представляешь, что тебе уготовлено. Уже сама ёрзаясь по твёрдой плоти, немного приподнялась и, помогая рукой, направила член в себя. Она не смогла даже застонать, лишь закусив губу, насаживалась, принимая его. Линжуй продолжал придерживать её за бёдра, направляя, не позволяя ни боли, ни резкости войти между ними, опуская до самого конца. И тогда застыла, чтобы ощутить его полностью внутри. Теперь она управляла своим божеством. Видела, как в его взгляде вспыхнула тёмная, плотная искра — он, обычно непоколебимый, затих, переживая близость так же остро, как и она. Время для медленных ласк давно ушло — их обоих тянуло к разрядке, к тому, что нельзя откладывать. Его руки задали движение, медленное, глубокое, иногда задерживающее, из-за чего Линжуй выдыхал сипло, удерживая себя от того, чтобы сорваться раньше времени. Юньшу же, привыкнув к ощущениям, задвигалась быстрее, дрожа всем телом, получая неимоверное наслаждения от твёрдой плоти, от того, как клитор тёрся об его лобок. Мир сузился до двоих. До рук, обнимавших её крепко, до тепла их переплетённых тел. Пот блестел на коже, но им было всё равно; ноги затекали, но и это значило мало — ведь сейчас они принадлежали друг другу. В какой-то момент она запрокинулась назад, чувствуя, как мир под ней качнулся, словно пол из гладкого дерева превратился в зыбкое облако. Пальцы, сжимающие его плечи, дрогнули, а дыхание стало рваным — таким, что казалось, ещё чуть-чуть, и оно вырвется криком, разбудив всю округу. Линжуй перехватил её за талию крепче, не позволяя утонуть в этом вихре, направляя движение так, словно знал её тело лучше, чем она сама. Сосредоточенный взгляд скользнул выше — к её лицу, где влажные пряди прилипли к пылающим щекам, а губы, приоткрытые от напряжения и жадного ожидания, отражали весь накал той страсти, что кипела между ними. Он подался к ней, коснулся грудью её груди, позволяя теплу смешаться, а телам — найти общий, мучительно-сладкий ритм. Это был придел — тот самый, о котором не говорят вслух, чтобы не спугнуть. Когда пальцы Юньшу вцепились ему в волосы на затылке, а из рта вырвался безмолвный, пылкий выдох, сдерживать себя Линжую стало совсем невозможно. Кульминация накрыла их безжалостно, неся ту сладкую боль, что ломает волю и рвёт нити мыслей. Обессиленная, она обмякла в мужских руках, прижавшись к нему всем телом, а губы метались по его щеке, по виску — скорее горячие, сбивчивые касания, чем поцелуи, — пока сильное тело под ней ещё некоторое время откликалось последними рывками и глубокими ударами пульса. Через некоторое время он первым попытался пошевелиться. Попытался — ключевое слово: позвоночник хрустнул так выразительно, что пришлось сморщиться, будто старик, которого внезапно заставили потаскать мешки с рисом. — Н-да… — протянул, глядя в потолок, словно тот был ответственным за их недавнюю близость. — Император я, конечно, Император… но почему ощущаю себя как после трёхдневного марша по горам? Всё также полусидя, полулёжа на его груди, Юньшу не решалась поднять глаза от стыда, только выдала нечто похожее на стон — не томный, а искренний, страдальческий. — Потому что кто-то… — пытаясь встать и тут же зашипела, вроде прикоснулась голыми коленями к раскалённому металлу, — …не знает меры. Фыркнул, но, когда помог ей подняться и сам сел на край постели, его лицо тоже дёрнулось. Потянувшись к ней, желая приобнять, как рука Линжуя, видимо, решила саботировать идею — и тянула с собой весь торс. — Ай!.. Небо, — замер, стиснув зубы. — Кажется, у меня больше нет мышц. Только сплошная… мука. Девушка, прижав ладонь к губам, не удержавшись, прыснула от смеха. — Ну вот, — проворчал снова, хотя в глазах Императора вспыхнуло то редкое мальчишеское — яркое, живое, едва ли не озорное. — Смеёшься? А ещё совсем недавно в моих руках шептала, чтобы не останавливался.  Затем рывком привлёк к себе, помогая стянуть последние слои одежды. Подмяв под себя, тихо хмыкнул — в этом коротком звуке сквозило и досада на собственную слабость, и неожиданное, тёплое смирение перед тем, как всё складывается. Будто именно так и обязана проходить ночь у двоих, где ласка неизбежно сплетается с огнём. Усталость накрыла их почти одновременно — та самая густая, изматывающая, когда мышцы дрожали от перенапряжения, а мысли уже не могли держаться на поверхности. Он ещё собирался что-то сказать, может, даже уколоть её напоследок, однако Юньшу, прижавшаяся всем телом, дышала уже размеренно и глубоко. Оттого лишь обнял её, позволяя векам опуститься, а ночи втянуть их обоих в сон. Сновидение обрушилось внезапно. Размытые коридоры, тянущиеся без конца; шаги, что отдавались в голове странным, каким-то чужим эхом. Перед ним метался образ — то тонкая фигура евнуха Юньжу, то мягкий силуэт Юньшу, и каждый раз, когда рука тянулась к ним, образ рассыпался, исчезал дрожащей дымкой. Звал, кричал, но собственный голос не слушался, проваливаясь в вязкую тишину. Где-то на периферии грёз прошелестел слабый звук — то ли скрип половиц, то ли кто-то тихо всхлипнул во тьме. Линжуй отмахнулся внутренне, решив, что это всего лишь тягучий шум пустого дворца. Хотя даже во сне зябкий холод пробежал по коже, не давая забыть этот крошечный, едва уловимый зов. Продолжая искать её в темноте, он спотыкался, врывался в пустые залы, где только ледяной пол отвечал шагам глухим стуком. И чем дальше шёл, тем сильнее рвало внутри, точно кто-то выдёргивал жилы одну за другой. — Юньшу! Крик сорвался с пересохших губ — и в тот же миг что-то тёплое, живое, реальное коснулось его бока. Дёрнувшись, Владыка вдохнул резко, как человек, которого вытащили на поверхность. И увидел: она, спящая, доверчиво придвинулась ближе, словно ощущая его страх. А после, выгнувшись дугой и потираясь, её мягкие ягодицы вжались в него.  От сердца отлегло так мощно, что он выдохнул вслух, уткнувшись лбом в её спину; сквозь тепло кожи почувствовал знакомую неровность старых шрамов, что впивались в него и возвращали к настоящему. — Ты со мной… — прошептал в пространство между ними, едва слышно, больше для себя. — Будь ты Юньжу или Юньшу… всё равно останешься моей. Ладони, сначала лежавшие спокойно, начали медленно скользить по её телу — проверяя, что она действительно здесь, не исчезла, не растворилась, не стала очередной обманкой сна. Он гладил её рёбра, талию, изгибы, позволяя тревоге уходить из пальцев. Когда тёмное предчувствие растворилось окончательно, движения сами собой стали настойчивее, требовательнее; дыхание участилось, воспоминание о страхе уступило место чему-то более земному, жадному, не желающему ждать. Он приник влажными губами к шее, провёл там языком — лёгкий, горячий след, после которого её тело дрогнуло, подалось, само прося продолжения. Линжуй почувствовал, как дыхание Юньшу сбилось, как по коже пробежала нетерпеливая дрожь. Она ещё толком не проснулась, но уже жила его прикосновениями, словно инстинктом отвечала на зов. И именно это — отдача без слова, без просьбы — разжигало в нём жажду сильнее любой страсти. Ладонь скользнула ниже, а за ней последовал и он сам, мимолётно целуя грудь, впалый живот, приподнимая её бёдра, ощутил, как она раскрывается навстречу, приглашая, доверяя, не сомневаясь в том, что он способен подарить ей то самое — высшее, редкое, то, от которого женщины теряют голову. Конечно, он знал, как это дать. В юности сам не раз пользовался этим, наслаждаясь, как женщины млели под такими ласками, как забывали своё имя, царапали спину, как после такого становились шёлковыми, мягкими, готовыми на всё. И именно поэтому тогда поклялся себе никогда — никогда — не валяться между ног женщины, потому что услышал в коридорах шёпот: как наложницы насмехались над Императором, как служанки ухмылялись, рассказывая, что Императрица «держит его под собой», как весь двор видел в этом позор, сладкую удавку на мужской шее. Решил, что не станет никому таким. Ни игрушкой, ни рабом своих красочных желаний, ни женского тела. Но сейчас… Сейчас, когда почувствовал, как Юньшу выгибается навстречу, как замирает на вдохе, предвкушая — будто всё её существо зовёт его вниз… его тянуло. Неприлично, яростно, до боли в паху. Корпус подался вперёд — один короткий миг, один порыв… Его пальцы прошлись по горячему влагалищу …и он видел, как она ждёт, как тело жаждет, отвечая на движение. Как в этом ожидании есть искра, зовущая, доверяющая без остатка. Замер. А Юньшу тихо выдохнула — почти удивлённо, почти разочарованно. Не упрёк — признание. Потому что слишком хорошо знала эти границы. Как бывший евнух Юньжу понимала то, чего женщинам за дворцовыми ширмами не положено ощущать: Сыну Неба не пристало склоняться, не пристало терять лицо там, где правит он. Только понимая это, она всё равно хотела. Не власти — его. И Линжуй отстранился. Медленно, будто выдирал себя из чьего-то сладкого плена. Его дыхание стало тяжёлым, как у зверя, которому дали почувствовать добычу, но не позволили прикоснуться. Посмотрел на неё — глаза ещё затуманены сном, губы слегка приоткрыты, тело горит под его ладонями. — Не смотри так… — хрипло произнёс, сам чувствуя, как рушатся собственные запреты. — Я и так на грани. Дальше провёл рукой по её боку, выше — к груди, согревая кожу своим жаром, возвращая себе контроль. Но желание не исчезло. Оно лишь переменило путь, становясь глубже, яростнее, требовательнее. Во взгляде Императора родилось то самое — когда мужчина не просто хочет женщину… а жаждет подарить наслаждение ей, достаточное, чтобы она вспомнила о нём в каждом своём сне. И именно от этого желания он и спасал себя. И её... Но затем его пальцы неожиданно цепко впились в округлости её груди — уверенно, настойчиво, так, что у Юньшу сорвался тихий вскрик:  — Линжуй… Имя — без титулов, без правил, одним дыханием. Он же, сдерживая хлынувшее предвкушение, чувствовал, как воображение уносит его в такие грязные глубины, о которых лучше было бы не думать. Тем более сейчас, когда её тело едва успело привыкнуть к его страсти, к его размерам. Но в чём он не сомневался, так это в желании почувствовать, как её губы обхватывают его твёрдый, возбужденный член, блестящий от сочащейся смазки на кончике головки. Больше не раздумывая, придвинулся ближе к лицу девушки, и, прежде чем она уже хотела что-то сказать, выдох растворился в другом звуке — в настойчиво вбивающейся плоти в её горло. Решив, что накопившаяся за столько дней потребность стала слишком сильная и времени на более нежные игры просто не осталось. — Теперь… будешь являться ко мне быстро, как только я тебя позову, и ублажать столько раз, сколько прикажу, будущая наложница Юньшу. Возражать могла разве что мысленно, да и то слабо, ведь двигался в таком темпе, что не хватало дыхания. А Линжуй хотел всё наблюдать, любоваться её обнажённым телом. На миг позволяя ей отдышаться, отстранился буквально на поллоктя — только для того, чтобы подняться, выпрямиться во весь рост перед ней и снова наклонился, поддев пальцами её подбородок, возвращая к себе. — И кто же это научил тебя так… искушать мужчин, развратница? Хм. Хотя прекрасно знал ответ — сам же. Она вновь продолжала с наслаждением впускать в рот достоинство мужчины, схватившего её за волосы и сдавленно дышащего. На его лице расплылось полное блаженство, веки стали прикрытыми, ноздри раздувались от тяжёлого дыхания. Усерднее облизывала, сосала, заглатывала; стоя на четвереньках на кровати и выгибая спину, оттопыривая попку. Довольное мычание подталкивало его к тому, чего оба давно хотели. — Смотри-ка… задираешь свой хвост, блудница… даже не пытаешься скрывать, насколько сильно хочешь меня, — прошептал, позволяя ей подняться, слизывая языком слюну с её припухших, влажных губ. — Что ж… придётся заняться тобой всерьёз. С этими словами он перевернул её к себе задом, прижимая рукой поясницу. От вида, открывшегося перед ним, непроизвольное шипение сорвалось с его губ. — Ваше Величество, я не хочу так, — это было не совсем правдой —хотела, но боялась его необузданного напора. — Смеешь перечить своему Господину?.. — Легкий шлепок коснулся обнаженной кожи ягодиц. Внезапно, не сильно, но неожиданно. Вскрик застрял в горле, грудь сдавило от волнения, а кровь словно быстрее стала бежать по венам. Широко распахнув глаза, она с предвкушением ожидала продолжения. Легкое жжение, но не такое, от которого хотелось закрыться. Ладонь Линжуя опустилась на место удара, нежно сминая, а вторая скользнула по её внутреннем бедру, провоцируя потереться. — Нравится... — уверенно прохрипел. Внутренние мышцы Юньшу сводило, узел затягивался внизу живота. Она хотела, чтобы он наконец-то заполнил её, даже была готова сама накинуться на него. — Так что должна сказать прилежная наложница? — уже последовал более обжигающий удар. — Исполню всё, чтобы не пожелал мой Повелитель… — проскулила она и в тот же миг, он рывков вошёл, шипя: — Умница… Её дыхание путалось с его именем, едва успевая превращаться в приглушённые стоны. Он держал её за бёдра, задавая беспощадный ритм, и удовольствие поднималось в ней всё выше, пока в какой-то миг не вспыхнуло вулканом, расплескавшись по каждому нерву. Подобного Юньшу ещё не знала — не от ласки, а от резкого, глубокого проникновения. Колени задрожали, по коже прокатился жар, глаза сами собой закатились, и на короткое мгновение казалось, что дыхание оборвалось, оставив её одной пылающей точкой. Распластавшись на постели, она всё же ощущала, как он продолжает движение, не давая ни секунды передышки, явно стремясь настичь собственное удовлетворение. Последний толчок вырвался из него глухим, насыщенным рыком, и он с силой пролился в неё, представляя, как тёплая сперма растекается по её лону, заполняя каждый скрытый уголок. Когда Линжуй, обессилев, рухнул рядом и через минуту притянул к себе усталое, раскрепощённое тело, на губах его появилась довольная усмешка — он ясно ощутил, как тонкая струйка его семени сочилась наружу, медленно стекая по её бёдрам и пачкая постель вместе с его кожей. Ночь затянулась — полная тихих вздохов, требовательных шёпотов и той осторожности, что со временем превращается в жадность. Снаружи кружил снег. Внутри — пахло жаром и телами. Ни одна служанка так и не посмела войти: стража у двери знала, что приказ Императора был прост — никого не впускать. Первый солнечный луч коснулся её руки, не его. Линжуй редко делил утро с кем-либо: растрёпанные волосы, непривычно мягкий, почти тёплый взгляд — всё выдавало мужчину, забывшегося среди ночи сильнее, чем собирался. А вот Юньшу рассвет застал совершенно врасплох. После бурной ночи — и ведь далеко не первой — она, медленно перелезая через горячее мужское тело, тщетно пыталась выскользнуть из ленивых, но цепких рук Линжуя. Добравшись до лёгкого сяньюй — тонкого, совсем невесомого халата из прозрачного шёлка — ловко соскользнула с постели, накинула ткань на плечи и торопливо запахнула, пряча наготу от его слишком внимательного взгляда. Пальцы дрожали едва заметно, когда она подняла волосы, закрепляя их нефритовой шпилькой и пытаясь вернуть себе вид приличной, уравновешенной барышни — хотя бы внешне. Внутри же всё ещё трепетало от воспоминаний о ночи, которую стоило бы забыть… если бы она не хотела повторить её снова. Повелитель тем временем раскинулся на постели, лениво потягиваясь, словно сытый, самодовольный хищник, которому удалось пиршество, и теперь он не собирался покидать своё тёплое логово. В каждом движении ощущалась неторопливая уверенность мужчины, чьё право владеть этим миром никто не обсуждает — включая женщину, пытающуюся в спешке спрятать следы их ночи. Хотя его взгляд полный скрытого желания, продолжал скользить по округлостям, просматривающимся через ткань. Собираясь снова протянуть к ней руку, как за дверью раздался беспокойный шум: перебитые шёпоты, торопливые шаги, неуверенные попытки кого-то остановить. Жуйтао, способной одним словом перекрыть путь любому смельчаку, не было. А без неё никто не рискнул бы задержать молодого хозяина дома. «Императорская охрана на женской половине?» — проскользнуло у Яньшоу на лице едва заметным холодком. Но удивление сменилось лёгким изумлением, когда стражники сами распахнули двери, позволяя войти. — Юньшу!.. Привычка врываться в покои старшей сестры без предупреждения на этот раз обернулась полным ступором: перед глазами вспыхнула сцена, которую в приличных домах обычно завешивают десятью занавесями из плотного шёлка. Девушка вздрогнула и едва успела юркнуть за широкую спину Линжуя. А тот, опёршись на локоть, наблюдал за происходящим с выражением истинного шулера, который получил именно то, что хотел. — О, Небо... — прохрипел молодой господин Чэнь. — Моя сестра… доступная развратница! Что скажут люди?! Я ведь пришёл обсудить с тобой просьбу… Его Величества! Ты же уверяла, что ни за какие сокровища мира не вернёшься во дворец, а тут... это! Готовая исчезнуть, будто ловкая лисица-дух из старых легенд, Юньшу лишь прикусила губу, продолжая кончиком пальца осторожно скрести по тёплой коже Императора; не представляя, как вообще ведут себя те, кого застали в такой безумно неловкий и до обидного откровенный момент. — Но… но… — пробормотала она, высунувшись из-за его плеча, — ты же сам меня… отдал в наложницы… Или нет?.. Последнее прозвучало уже в сторону виновника провокации. И совсем позабыв, кто перед ней, она резко схватила Линжуя за плечи, заставляя повернуться, чтобы уцепиться взглядом за его наглые, блестящие от довольства глаза: — Ваше Величество, вы… обманули меня?! — Обманул? — протянул лениво, едва усмехнувшись. — Ты не слишком сопротивлялась. Коротко чмокнув в её пальцы, всё ещё сжимающие плечо, Владыка отвёл взгляд. На лице мелькнуло что-то трудноуловимое — тень расплаты или смешок — и, прежде чем она успела понять, что именно, он поднялся. Полностью. И совершенно без тени смущения. Служки с Суньго у порога синхронно отвели глаза, будто впервые увидели мужское тело, а не обслуживали его с раннего утра уже много лет. Юньшу же вспыхнув ярче переспелого граната, сорвалась с места, босиком выскакивая в холодный коридор. По пути она успела чертыхнуться, запутаться в рукавах халата и, кипя от злости, обиды и… чего-то похожего на любовь, проклясть всех мужчин на свете, бегом скрываясь в покоях сестры. 🌿 Новая эра Сто дней двор оплакивал бывшего Императора Тяньжи, но даже в шелесте траурных одежд уже чувствовался новый ветер. Великие дома приносили клятвы не памяти, а будущему. В день, когда скорбный срок подходил к концу, небо над Чанъанем затянули тяжёлые серые облака, будто сама небесная канцелярия замерла в предвкушении слов, на которые раньше никто не осмеливался. И когда в тишине распахнутых дверей, ведущих в женские покои, раздался голос Линжу́я, он звучал без упрёка и без жалкого торжества. Стоя перед Матерью-Императрицей — женщиной, что долгие годы управляла страной через руки своего третьего сына, — произнёс тихо, почти ласково, как произносят истину, которую больше нельзя откладывать: — Отдохни, матушка… в монастыре. Это прозвучало не как приговор — как милость, опоздавшая лет на двадцать. Позже, ступив в павильон, где жила Великая бабка, подарившая ему единственное тёплое воспоминание из детства и воспитавшая императора, которого он так долго считал отцом, — он не стал просить благословения или произносить длинных речей. Просто стоял в ожидании, пока аромат старого сандала растекался по комнате, как медленно тающая память. Она долго всматривалась в уже взрослого мужчину, потом едва уловимая улыбка дрогнула на её губах, та, которую могла позволить себе только женщина, повидавшая четырёх императоров и пережившая каждого, потому что осознала: род Чжао закончился. Но под тем же небом рождался другой — холодный, решительный, готовый отсечь прошлое, как гнилую ветвь. * На рассвете, когда над городом поднимался первый золотой свет, новый Повелитель облачился в наряд, символизирующий смену эпохи. Тяжёлый чёрный шёлк с серебряной оторочкой отражал холод стали, а на груди расстилался дракон, вышитый белыми и лазурными нитями. Резной нефритовый пояс с подвесками из лазурита глухо звякал при каждом движении. Волосы, собранные в высокий узел, держала шпилька из чёрного золота с инкрустацией облаков. Он больше не был принцем — теперь каждый его жест нёс в себе власть, управляя судьбами. Линжуй стоял неподвижно, со взглядом устремлённым в даль. Где-то там далеко, за горами и полями, журавли возвращались домой. Впрочем, думал он совсем не о птицах. Предстояло переписать правила дворца, составленные кровью предков и страхом потомков. Бесконечные наложницы, сотни евнухов, слуги, размножавшиеся словно плесень в сырости — всё это требовало сокращения. Делать он собирался осторожно: шаг за шагом, чтобы внутренний порядок не рухнул. Тем временем округа спешно признали нового Владыку, посылая во дворец дары: золото, нефрит, редкие ткани, птиц с окраской, будто вырванных из легенд, и, конечно, женщин — тех, кого считали украшением любой династии. Именно под этим шумом и роскошью, в числе прочих «даров», во дворец собирались доставить старшую дочь рода Чэнь. Император, зная её норов, приставил стражу — женщину-воительницу Чжоу Шаньин, некогда носившую тяжёлую косу и владеющую мечом лучше любого мужчины. Она была ненамного старше своего господина, и за годы службы не раз спасала его жизнь. Он уже предлагал ей небольшой дом и отдых за верность, но столкнулся с отказом: жить иначе она не умела, кроме как рядом с ним. Однако, когда узнала, что ей предстоит наблюдать за новой наложницей, восприняла это как личное оскорбление. С того дня между ней и Юньшу установилась холодная вражда. Так начиналась новая жизнь — не только для Императора, но и для тех, кого судьба связала с ним слишком тесно, чтобы вырваться без боли. Двор, наполненный роскошью и шелестом шелков, уже предвкушал новые интриги, секреты и испытания, которые поджидали всех, оказавшихся в орбите власти Линжуя. 🌿 Та, что вернулась под своим именем Над столицей опускались тяжёлые сумерки — те, в которых свет факелов казался не теплом, а вызовом ночи. Караван из трёх повозок вошёл во двор Золотого Лотоса, и лишь средняя заставила замереть всех, кто оказался поблизости. Когда из-за опущенной завесы на землю ступила женщина в светлом шелке, её не встретили ни удары барабанов, ни музыка — только сдавленные голоса людей, не умеющих скрывать любопытство. — Это… она? — Говорят, Император сам велел привезти её. — Но ведь… Фразы растворялись в воздухе, не успевая оформиться — в этих стенах даже шёпот умел жить дольше своих хозяев. У мраморной колоны с величественным видом стояла Ланьюй. Внутреннюю борьбу молодой Императрицы выдавала только рука, сжимающая подол так, что ногти впивались в тонкую ткань. В груди всё кипело — раздражение, горечь… и неприятное щекочущее чувство, подозрительно похожее на страх. Она прекрасно понимала — взгляд Его Величества всегда менялся, когда речь заходила о той, что сейчас переходила внутренний двор. Юньшу двигалась спокойно, и в этом спокойствии была тихая дерзость. Каждый шаг — выверенный, каждая линия тела — собранная. Интерес к ней ощущался кожей — от первых наложниц у лестницы до стайки служанок, что забыли, зачем они здесь. Но она хорошо помнила: девушек, предназначенных для покоев Императора, обычно встречали жестко — холодные, безжалостные руки проверяли их тела, словно товар для жертвоприношения. Прекрасно понимала, что это испытание пройти не сможет. Однако, к её удивлению, никто даже не пытался прикоснуться. Лишь молча облачили, вплели в волосы тонкие нефритовые штифты, туго затянули парчовый пояс, от которого по комнате поплыл терпкий ароматных трав. — Повелитель желает, чтобы вы ожидали его в Восточных покоях, — произнесла старшая служанка, не поднимая глаз. Путь привёл Юньшу в помещение, которое пахло не сладким ладаном, а новизной: подушки ещё не хранили человеческое тепло, столы не знали ни следов вина, ни спешки рук. Казалось, всё говорило о предвкушении, об ожидании… которое никто так и не пришёл разделить. Сидя у зеркала, она чувствовала, как тяжелеет шея под вычурной причёской, её точно специально придумали старые мастерицы, мечтавшие мучить молодых девушек перед первой ночью с господином: пусть, мол, хоть что-то будет больнее страха. Для неё эта наука была излишней. Потеряв терпение, вынула шпильки одну за другой; тяжёлые пряди осыпались на плечи, подобно перьям птицы, окончательно уставшей притворяться небесным созданием. На столе ждал кувшин — тот самый, из которого должны были пить вдвоём. — Ну… за возвращение, — хмыкнула, щедро наполняя чашу, демонстративно нарушая каждую мелочь дворцового этикета. Пила медленно — глоток за глотком — заедая молчание блюдами, предназначенными избранницам трона. Ела так, как человек, который давно понял: выбора нет, зато есть искусство выживать и выглядеть при этом прилично. Затем откинулась на подушки, наблюдая, как одна за другой гаснут свечи, будто им тоже надоело освещать ожидание, в котором никто не собирался появляться. Так Юньшу, как многие до неё и куда больше тех, кто будет после, впервые уснула в покоях для избранных… но посещаемых Императором далеко не всегда. * За стенами Восточных покоев всё стихло. Лишь ветер трогал бумажные фонари, заставляя их дрожать, словно сердца тех, кто прятался внизу под карнизами. К дверям подошла Ланьюй — не в императорских узорах, а в простой одежде, в которой молодая Императрица казалась ещё опаснее. Шаги её почти не звучали; по гладким плитам тянулась лишь тень. Охрана — её люди — инстинктивно отвела глаза. Никто не рискнул спросить, что заставило жену Повелителя прийти сюда, где каждый шорох теперь мог стать началом новых бедствий. Остановившись прямо перед порогом, она прислушалась не только к своему быстрому сердцебиению, а и происходящему внутри. — Спит, — прошептала служанка, стараясь не смотреть своей госпоже в глаза. Её Величество кивнула. В этом коротком наклоне головы промелькнуло что-то такое, чему никто не осмелился бы дать имя — не ревность, нет… Скорее, то опасное чувство, которое испытывают те, кто понимает: именно здесь, за этими дверями, сейчас решается, кому будет принадлежать сердце Владыки. В глубине души она знала: если он войдёт сюда хотя бы однажды — всё изменится. Если не войдёт — тоже. Пальцы, украшенные нежным нефритом, едва заметно дрогнули. — Слишком тихо, — произнесла она глухо, обращаясь к придворной даме. — В Чанъане тишина всегда предвещает беду. Развернувшись, Ланьюй ушла так же бесшумно, как появилась. * На следующий день, когда солнечные лучи стекали по лакированным колоннам и цеплялись за золото трона, в Главный зал вошли женщины. Таков был старый порядок: наложницам дозволялось присутствовать на торжествах, а императрица — как хранительница ритуалов — обязана была стоять рядом с правителем во время чтения указов. Линжуй, сидя чуть откинувшись и позволяя уверенности свободно течь в каждом движении, уже ощущал вкус власти — спокойный, глубокий, будто давно ему принадлежавший. За спинами наложниц, рядом с шумом шёлковых платьев и приглушённым шепотом, у самого края стояла Юньшу. В море нарядов её фигура терялась, и именно это причиняло боль: видела, как Его Величество неторопливо скользит взглядом по залу, не задерживаясь там, где находилась она. Лишь едва заметное движение его губ — короткое, насмешливое — вспыхнуло, когда взгляд Императора остановился на Ланьюй. — В главном дворце, — голос был негромкий, но каждому резал слух, — останутся только те, кто действительно полезен. Те, кого я зову. Остальным стоит вспомнить, ради чего им дарована жизнь при дворе. Начните… — поднявшись, он сделал лёгкий шаг, — …с себя, мои женщины. Никто не понял, кому это сказано, кроме Юньшу. Холод прокатился по позвоночнику. А где же остались те восхищённые взгляды, которыми он ещё недавно прожигал её? Слова, нашёптанные ночью? Где ласки, которые её тело вряд ли забудет? Неужели всё оказалось простой расплатой за её невольные ошибки? Или обидой, задетым мужским самолюбием? «Так какой вы на самом деле, мой Господин?» Императрица, стоявшая по правую руку от мужа, чуть склонила голову. Лёгкая тень радости скользнула по лицу — не злорадство, нет, а тихое удовлетворение: ведь вновь рядом с правителем оказывалась она — гибкая, покорная на вид, правда теперь способная укусить, когда потребуется. После церемонии приближённые наложницы собрались в крытой беседке среди бамбука. Ветерок шуршал по стенам увитым плющом, чай покачивался в тонких чашках, а на низком столике громоздились блюда, от которых остальные женщины лишь украдкой отворачивались — голодным положено терпеть. Удерживая на коленях фарфоровую пиалу, Императрица неторопливо отломила кусочек сладкого риса, позволила ему растаять на языке и только тогда, будто между прочим, произнесла мягко, но так, что некоторые почувствовали безысходность: — Наложнице Юньшу и всем новоприбывшим этой недели — в оранжерею. Сегодня же. Пусть помогут садовникам. «Значит — цветы. И сорванные ногти вместо нефрита на столе», — с этой горечью и ощущением своего болезненного падения она отправилась в дальние, забытые павильоны. Оранжерея издавна считалась местом ссыльных: туда убирали тех, кого хотели стереть из памяти, но не решались стереть из жизни. Там пахло влажной землёй, прелыми листьями и терпким унижением. Некогда звонкоголосую дочь министра земледелия, потом девочку, которую вытащили из небытия под именем евнуха Юньжу, затем юную барышню, возродившую дом Чэнь, а теперь — наложницу… Небеса в очередной раз швырнули вниз, ударив об реальность без снисхождения. — Хотела большой любви… получай сполна, — шептала себе, таская тяжёлые вёдра, не смея надеяться, что Линжуй когда-нибудь сменит гнев на милость. К ней часто заходила Ланьюй — «проверить порядок». — Даже трава под её руками вянет. Удивительно, как Император вообще не заметил, кого решил пригреть при себе. То нечаянно уронит горшок, изображая, будто Юньшу задела его. То наложницы, проходя мимо, плеснут лишней воды, превращая дорожку в вязкую грязь. Но она молчала, стискивая озябшие пальцы, позволяя шороху метлы стать единственным ответом на каждую издёвку. Лишь однажды, когда в оранжерею вошла Цзиньни — та самая, что ещё недавно считала себя любимицей Линжуя, — случилось неожиданное. Будто невзначай из рукава у неё выпало саше. Наклонившись, она ловко подтолкнула его под ближайший куст, так, чтобы ни одна служанка не заметила. Затем подняла взгляд и задержалась на Юньшу — в её глазах мелькнула не злоба, а тихая, едва уловимая тень прошлого. В мешочке оказалось немного монет. Голод и сырость вновь сомкнулись плотным кольцом вокруг неё, казалось больше не выдержит. А эти крохи, подкинутые ей, ранили глубже, чем слова. Когда пальцы сомкнулись на холодных монетах так, что костяшки побелели, в ту ночь впервые за долгое время слёзы всё-таки вырвались наружу. Не от облегчения — нет. От понимания: Цзиньни не забыла. И, пожалуй, он тоже. Только первая выбрала молчание, а он — расплату за давний обман. Шаньин, всё так же приглядывавшая за ней с ледяной злобой, не давала ни передышки, ни малейшей возможности передать письмо. Любую попытку незаметно вложить посыльной записку она разрывала прямо у Юньшу на глазах — с той самой наглой, самодовольной усмешкой. — Кому-то же надо работать во дворце, а не милостыню выпрашивать. Одних, знаешь ли, силой вырывают из родного дома и бросают сюда в юности, а ты вдруг удумала стать любимой наложницей в таком возрасте? — произносила ядовито, смакуя каждое слово. Так, среди издёвок и бесконечной монотонной работы, пролетели два долгих месяца. Император отбыл в северные округа — осматривать пограничные войска. С его отъездом дворец словно выдохнул: напряжение спало, но воздух стал не теплее. Скорее наоборот — будто стены поняли, что хозяин вернётся нескоро, и позволили себе холод. В одну из длинных ночей, Юньшу зажгла маленький огонёк, сложив ветки под медной чашей. Вода вскипела, и, бросив в неё горсть османтусовых лепестков, она надеялась хоть ароматом обмануть голод. Но едва сладковатый пар коснулся ноздрей, как под ложечкой свело так резко, что земля качнулась под ногами. Шатаясь, едва успела добежать до кустов. Тело выгнулось, горло свело — и когда рвота стихла, холодный пот скользнул по вискам. Сердце гулко стучало, а мысли шептали ей страшное: Она — беременна. — О, Небо... — сорвалось едва слышно, когда руки сами легли за живот. — Это же приговор… Входя во дворец, она не прошла осмотра — проверяющие попросту «забыли» о своём долге. Ни одной ночи здесь с Императором. Ни единой возможности доказать происхождение ребёнка. Любая попытка — всё равно что прыгнуть в водоворот, чтобы выплыть… «Нет», — подумала, вдохнув морозный воздух и чувствуя, как от страха перехватывает горло. — «Хочешь спастись — идти ко дну. И там… плыви, Юньшу. Плыви по самому дну». 🌿 Невидимая партия. Сколько раз ей уже приходилось обманывать не только людей, но и саму судьбу — она не помнила. Всё давно смешалось: ложь, выживание, притворство, страх. Однако и на этот раз в голове поселилась безумная, по-настоящему безрассудная мысль. Дворец она знала лучше любого писца, стража или евнуха. А Шаньин, её надзирательница, давно видела в девушке лишь пустую оболочку — осунувшуюся, исхудалую фигуру с потухшими глазами. С каждым днём позабытая всеми наложница всё чаще валилась на убогую постель после работы, поджимая под себя ноги, как раньше, и проваливалась в тревожный сон. Жалости от суровой воительницы ждать было глупо: ревность и холодное раздражение выжгли из той последние крупицы сострадания. «Зачем господину эта полудохлая мышь при гареме, полном красавиц? Почему он будто играет ею», — размышляя так, Шаньин куда охотнее смотрела в сторону тренировочных дворов и блеска оружия, чем на наложницу. Вот только Юньшу спала так напоказ. В те ночи, когда дворец наконец стихал, она подливала в вечерний чай каплю настойки из дурманных семян и корня белладонны, скрывая горечь ароматом лотоса с османтусом. Одурманенные сторожки спали до рассвета. А сама девушка, бесшумно, точно развеивающийся дым, скользила через просторный внутренний двор, уходила в тени и пробиралась туда, где когда-то хранила свои тайны. Императорская библиотека встречала неподвижным холодом. За все эти годы никто так и не обнаружил тайные ниши в задней стене, спрятанные между томами хроник и философских трактатов. Там, под потрескавшимся лаком старого дерева, Юньшу нашла то, что готовила ещё в те дни, когда мечтала лишь о свободе: несколько высушенных корней, завернутых в ткань, одежду евнуха, старое разрешение с печатью Великой бабки.  Всё было готово. Оставалось только рискнуть. Ведь что могло быть хуже, чем то, что уже есть. …И тогда всплыли слова, однажды сказанные Тяньжи, когда он двинул камешек по доске в их тихой партии: — Знаешь, Юньжу... смерть в вэйци не всегда означает конец. Иногда отдаёшь часть, чтобы спасти остальное. Жертва — тоже стратегия. Особенно когда борьба уже не за победу, а за воздух. Почему-то именно эта фраза въелась в память. Теперь она понимала — для чего. И знала, как действовать дальше. * Раннее утро выдалось серым и густым от тумана. Через западные ворота, Си цзяомэнь, во дворец завозили овощи, тюки с тканью и корзины с благовониями. Поток возов, слуг, евнухов, стражи настолько смешался, что в нём терялся любой. Среди этой сутолоки худощавый евнух с опущенной головой стоял в очереди, прижимая к груди свёрток. Когда настал его черёд, он протянул дежурному писцу свиток с разрешением. Тот, морщась от холода и едва продрав глаза, развернул его, щурясь, всматриваясь в подпись. — Великая Императрица?.. Давненько её печать не попадалась, — пробормотал, поднимая взгляд. Перед ним застыло худое, измождённое лицо, старый халат, чуть дрожащие руки. Ничего примечательного — один из сотен. За спиной грохотали повозки, спорили погонщики, скрипели телеги, толпа нетерпеливо подступала ближе. — Проходи, — бросил писец, уже тянувшись к следующему свитку. Разрешение привычно отправилось в стопку — так требовал порядок: бумаги оставались у ворот, как след в дневнике выхода. У самой калитки молодой стражник мельком кивнул, даже не удостоив её взглядом. Проход был открыт. Выдохнув с облегчением, Юньшу не оглянулась. Позади растворялись крики, лязг металла и гул голосов. Там же оставались несбывшиеся надежды да похороненная в дальнем уголке души любовь — та, с которой она простилась навсегда. Впереди тянулся туман, сырость и свобода, больше похожая на боль. Откуда-то донёсся окрик: — Эй, ты! Евнух! На мгновение в середине всё сжалось в нервный комок: шаг — ещё один, и ещё. Позади хлопнули ворота. Она ускорилась, не думая, не ощущая. В груди что-то трепетало — то ли страх, то ли жизнь. Сквозь облака прорезался первый бледный луч солнца, скользнув по её пальцам, вцепившимся в узелок. Под ногтями ещё оставалась земля, на ресницах — иней. А глубоко внутри бился едва слышный пульс — крошечное сердце ребёнка, только её ребёнка. 🌿Запретный лес Куда идти — она знала. По крайней мере, пока. Бежать вслепую, значило, обречь себя с малышом. В поместье Чэнь путь был закрыт: туда первым делом отправят гонцов. Да и к Юйчэну с Сяоли тоже погибель и ей, и им. Никто во дворце не признается, что «евнух» сумел сбежать, зато все, кто имел с ней хоть тень связи, заплатят сполна. Мысль о том, что Шаньин не переживёт гнева Императора, оставляла её сердце холодным. Не жалела, не думала. Душа словно покрылась льдом — ровным, мутным. Теперь всё происходило ради другого: крошечного, ещё бесформенного существа, которое билось у неё под сердцем. Оставался один путь — в Запретный лес, на «проклятую землю», как называли её многие. В ту чащу, где много лет назад появилось поселение людей, ушедших от мира. Там никто не спрашивал, что с тобой было, кто твои родители, какие у тебя грехи. Просто жили. Дышали. Называли себя свободными. Именно там когда-то жила шаманка, воспитавшая их с сестрой. Именно там, среди туманов и старых корней, Юньшу перестала быть ребёнком — и стала тем, кем велела судьба или кем сделала беда. «Лесная девчонка. Евнух. Барышня Чэнь. Наложница…» Слова вновь и вновь звенели в голове, пока по узкой тропе шагали её измученные ноги, собирая холод росы. В воздухе смешивались запахи мокрого мха с дымом далёких костров. Это была её земля. — Так кто же ты на самом деле, Юньшу? И где твоё место? — пробормотала, поднимая небольшой бронзовый гонг и ударяя, вложив в звук надежду. Глухой звон прокатился по верхушкам сосен, утонул в тумане. Где-то близко каркнула чёрная птица. Потом наступила тишина — вязкая, древняя. Лес не отталкивал и не звал. Просто ждал. У границы «проклятой земли» она впервые за долгие месяцы не ощутила страха, лишь странное чувство, будто неродившийся ребёнок знал — они вернулись туда, откуда всё началось. Её появление вызвало нескрываемое удивление, но — ни одного вопроса. Такой существовал негласный закон. Из-за нависших скал навстречу выбежала Жуйтао — служанка, отказавшаяся когда-то возвращаться в поместье Чэнь. Теперь причина стала очевидна: под скромным платьем отчётливо округлился живот. — Госпожа!.. — выдохнула, схватив её за руки, не удерживая слёзы. Та только кивнула, не находя слов. В мягкой улыбке скользнуло прощение, а в тёмном взгляде — усталость, накопившаяся за все эти месяцы. Мысль пришла сама: «В этом мире женщины и дети нужны только себе. Ни род, ни титул, ни дворец — никто не защищает слабого по-настоящему». Они двинулись по давно знакомой тропе, и уже вскоре до ноздрей донёсся густой, тёплый запах — сушёной дичи, копчёного корня и сладковатого пара от котлов, где варили лапшу на бульоне. Поселение меж скал жило тихо, но не впроголодь: ещё раньше о людях в Запретном лесу позаботилась сама Юньшу — учёбой, деньгами, и тем, что переправляла припасы. Жили здесь в основном женщины с детьми — те, кому мир оставил мало выбора. Держались вместе, держались крепко. В узких, почти незаметных ущельях стояли добротные дома: древесина обработана маслом, крыши покрыты пластинами коры, стены украшены простыми резными символами защиты. Продукты брали не только охотой. По тайным тропам женщины ходили в старую харчевню «Дым у воды», располагавшуюся на окраине города — там, куда редкий страж забредал в утренние часы. Работники харчевни принимали всё: дичь, ягоды, древесные грибы и сушёные травы из Запретного леса, которые стоили дорого. Качество было таким, что купцы из столицы выстраивались в очередь, лишь бы получить мешок «проклятых грибов» или «лесного мяса», как их называли за нежность и вкус. Деньги поступали и из другого источника: несколько женщин умели плести особые корзины из чёрной лозы, растущей только у потайного ручья. Такие корзины покупали даже богатые дома — они считались удачливыми. Другие делали уголь из сосновой смолы, лучший для каллиграфии. Писцы любили его больше столичного. Шагая вдоль домов Юньшу вдыхала запах распаренного риса, а откуда-то тянуло пряными парами — сушили корицу и апельсиновый цвет, особенно ценный для зимних отваров. Дом, к которому привела Жуйтао, стоял чуть в стороне от остальных. В резных ставнях угадывались облака, журавли, сосны — рисунки, отсылающие к столичным мастерским, но выполненные рукой умелой женщины. Уют, тишина и чистота будто ждали хозяйку, будто всё в этом доме затаилось, дожидаясь её. Он снова становился их домом. По крайней мере пока.

***