1. Пижма

      Когда-то Билл Уизли считал себя счастливым человеком; у него была большая дружная семья, они жили небогато, но и не бедствовали, он смог выучиться грамоте и матушка мечтала, что сын уедет в столицу, веря, что ему хватит таланта и удачи, чтобы стать придворным писцом, или церковным проповедником, или же он заключит выгодный брак с богатой красавицей — внешность Билла это позволяла… Перед ним были открыты все дороги, а он выбрал самую неудачную из всех.       Хотя сначала ему так не казалось, да и матери с отцом тоже; они им гордились, а пятеро младших братьев — завидовали, тоже желая себе такой судьбы (возможно, только Перси этого не хотел). Вот только охотником на оборотней мог стать не каждый, мастер Муди брал в свои ученики избранных, сильных, быстрых и ловких, способных справиться с диким зверем.       Билл был способен; он убил оборотня в соседнем селе и стал после этого настоящей знаменитостью, и золотых галлеонов от благодарного войта получил целый мешок, и после этого успеха вдохновился еще сильнее. Следующий волколак пал от его руки через год, еще один — через полтора, и Билл загордился. Муди предупреждал: не задирай нос, не бессмертный, сомневаться в себе в какой-то степени необходимо, и бояться иногда необходимо, чтобы выжить, а Билл и бояться будто перестал. Настолько привык побеждать, так много о себе возомнил, что решился попробовать найти самого Сивого.       О Сивом ходили легенды, одна другой страшнее: мол, он чуть ли не взглядом убивает, поедает людей целиком — с костями, нечеловечески сильный даже когда находится не в обличье волка, продал душу дьяволу… Мало кто из охотников решался бросать ему вызов, а те, кто решался, домой не возвращались.       И Билл тоже не вернулся.       Можно было сказать, что ему все-таки повезло: он выжил, а Сивый пал от его руки. Билл притащил его труп войту, получил в награду целых три мешка золота, собрал все имеющиеся у него деньги и в тот же день уехал из родного села, куда глаза глядят. Родителям сказал — искать счастья.       Правду Билл не сказал никому; это было стыдно, омерзительно и жалко. Ему пророчили великое будущее и называли героем, и он все разрушил из-за собственной глупости. Из-за собственной самонадеянности, чрезмерной веры в себя — лучше бы он умер вместе с Сивым. Он был уверен, что умрет, столько на его теле было ран — с такими ранами не выживают, и, проваливаясь в бездну обморока, знал — это смерть, и даже испытывал облегчение, потому что смерть была не худшим исходом.       Когда Билл открыл глаза после той битвы — ни одной раны на нем не было. Все кости были целы, он чувствовал себя слишком хорошо для того, кто накануне дрался с оборотнем. Труп Сивого валялся рядом с ним. Билл сел, и тогда плечо прострелило болью — одна рана у него все-таки была, одна-единственная, глубокая и кровоточащая.       Укус.       Стать оборотнем — хуже смерти; обычно охотники, если допускали промах и были укушены, сами пускали себе в лоб серебряную пулю. Билл долго вертел в руках свой кольт, подносил к виску — и опускал. Муди назвал бы это трусостью и малодушием, но Билл не боялся смерти — он просто очень сильно хотел жить.       Это была не жизнь, скорее, жалкое существование, но пусть хотя бы так. Вдали от родного дома и семьи, чтобы не подвергать их опасности и чтобы в них не тыкали пальцем; оборотни были изгоями, их все ненавидели и Билл это понимал. Даже если волколак был милейшим человеком (хотя такое случалось крайне редко и обычно они были злыми и жестокими) — в полнолуние он становился кровожадным чудовищем и мог разорвать кого угодно: друга, любимую женщину, мать, отца, собственного ребенка, все они становились для него всего лишь мясом.       Вдвойне паршиво было то, что Билл успел стать чуть ли не легендой — молодой охотник, уничтоживший трех чудовищ. О нем сочинил песню их сельский менестрель, он скопил достаточно денег, чтобы построить отдельный от родителей дом, открыть свое дело, жениться и жить безбедно, и надо же было ему полезть в логово Сивого…

***

      В селе, находящемся как можно дальше от родного, Билл купил не уютный дом в центре, а старую заброшенную водяную мельницу на отшибе, и начал пытаться ее чинить. Селяне о нем, конечно, болтали всякое, но в основном пришли к выводу — если и разбойник или нечисть какая, так безобидный, поэтому пусть живет себе, пользы от него побольше будет, чем вреда. Девчонки поначалу пробовали глазки ему строить: навещали, угощали пирожками, звали на вечерницы. Билл брал угощения, но на вечерницы не приходил и на попытки кокетничать с ним реагировал со спокойной безразличной вежливостью, так что они быстро потеряли к нему интерес. И хорошо — этого ему только не хватало. Знали бы они, кто он такой — не пироги бы свои несли, а в лицо бы плюнули.       Но никто не знал. Что творилось на мельнице по ночам, селяне проверять не стремились, а Билл, к тому же, всегда уходил в лес и там переживал свою агонию — две агонии, ночью и утром, когда происходило превращение сначала в волка, а потом обратно в человека. Это было так дико больно, что он начал сочувствовать волколакам и даже понимать причину их озлобленности — сложно быть добрым, когда каждый месяц тебя накрывает невыносимая боль, когда кости буквально ломаются, и ты всякий раз не знаешь, придешь в себя один или рядом с растерзанным телом. Последнего Билл боялся больше всего, и если бы такое случилось — точно застрелился бы, не раздумывая.       Ему удавалось жить на удивление спокойно. Он чинил мельницу — та не могла прийти в порядок быстро, но потихоньку подвижки виднелись, он завел огород, он пока никого не убил и привыкал к новой жизни отшельника.

***

      Река несла свои воды неспешно, на ее поверхности танцевали блики, отражая ясное небо. Среди густых трав на берегу особенно выделялись желтыми цветки пижмы, благоухающие терпким летним ароматом.       Боковым зрением Билл уловил знакомый золотой блеск в воде и мысленно улыбнулся — снова она. Когда он поселился здесь, то не рассчитывал на соседей, и все же это соседство было не худшим. Она не вредила, не нападала, не зазывала его в воду, чтобы защекотать насмерть — просто наблюдала. Иногда по ночам Билл слышал ее пение — у нее был красивый голос, полный пронзительной грусти.       Он бы заговорил с ней, но не решался — русалки были особенными существами, непохожими на других, что населяли леса, реки и горы. Русалки когда-то были людьми, девушками, которые утопились, и не просто упали в воду и утонули, а бросились туда по своей воле.       Билл не представлял, какую надо испытывать боль, чтобы добровольно убить себя, и боялся столкнуться с такой болью.

      Русалка мелодично засмеялась из воды, и Билл вспомнил — сегодня начинается Русальная неделя, об этом говорили селяне. Неделя, когда русалки танцуют в лунном свете, и там, где они танцевали, остаются круги, вытоптанные в траве.

***

      Поддев стебелек у основания, Флер отломила его с едва слышным хрустом. Скрестила два стебля у основания, обернула один вокруг другого, фиксируя узел: желтые головки пижмы сияли, как маленькие солнышки.       Говорят, если посмотреть в венок из пижмы, увидишь суженого — хотя Флер это было уже не нужно. У нее был суженый, как она думала. Она его любила, он ее тоже, а потом… приняла ее река к себе, утянула на дно, убаюкала, и стала Флер русалкой, и не была так уж опечалена своей судьбой. Грустно было, но… но всем русалкам грустно.       А у нее река была хорошая и чистая. И люди в окрестном селе жили хорошие — Флер не осталась там, где утопилась, не хотела пугать тех, кто знал ее при жизни и любил, двинулась вниз по течению и поселилась здесь — у водяной мельницы. Сначала была одна, потом появился рыжий парень — неведомо откуда пришел. Красивый — отросшие волосы собраны в хвост, острые и мужественные черты, на лице тонкие шрамы, будто от когтей. Если замечал Флер, делал вид, что не заметил, и это было забавно — не боялся и не пытался рассматривать ее, будто ее рядом и не было.       Отложив венок, она прислушалась — кто-то приближался к реке. Кто-то со стороны села, не парень с мельницы. Вот и хорошо, подумала Флер, с ним она бы в эту игру не играла, а селян не жалко.       Почему вдруг жалко рыжего с мельницы, Флер решила не задумываться. Встав на ноги, она тенью метнулась вперед, преградив дорогу сыну кузнеца — высокому толстяку с багровым лицом и кулаками размером с ее голову. Обычно Флер избегала таких людей, но первый день Седмицы придавал то ли храбрости, то ли нахальства.       — Полынь или петрушка? — задорно спросила она. Предполагалось, что человек ответит либо «петрушка», либо «полынь». Если первое — русалка имеет полное право его защекотать, если второе — она его отпустит.       — Терпеть не могу траву, — оскалил редкие зубы кузнеческий сын, и вдруг крепко схватил Флер за запястье. — Попалась! Ни разу еще с русалкой не пробовал, интересно, ты между ног девка или рыба?       Он грубо потянул Флер на себя, она трепыхнулась, пытаясь вырваться, но куда там — младший кузнец был намного сильнее, притянул ее к себе, зашарил рукой по телу, поднимая прозрачную сорочку, стиснул грудь, Флер тонко закричала — и тогда увидела того самого рыжего с мельницы; он вышел из-за ветвей плакучей ивы.       — Отпусти ее, — приказал. Младший кузнец нахмурил широкие брови:       — Еще чего. Кто ты такой, что указывать мне вздумал?       — Отпусти, — повторил рыжий. Тихо, но таким тоном, что Флер подумала — для держащего ее человека правда лучше ее отпустить. И извиниться заодно.       — Пошел ты, — посоветовал сын кузнеца. И тогда… Флер не заметила движения рыжего. Просто вдруг он шагнул вперед, хватка на ее руке разжалась, а младший кузнец взвыл от боли, зажимая разбитый нос.       — Я сказал, отпусти.       — Чокнутый! — выплюнул здоровяк, но в драку не полез — не решился. — Забирай свою русалку!       И ушел, приминая траву. Флер посмотрела рыжему в лицо — у него были синие глаза, такие синие, как небо. Наклонилась, взяла отложенный венок из пижмы и посмотрела через венок на него.       — Что ты делаешь? — спросил он. Флер смутилась — и правда, что она делает…       — Ничего.       — Зачем к нему полезла? — продолжил рыжий.       — А зачем он у реки бродит? — надулась она. — Сказал бы «полынь», я бы его не щекотала. Да и если бы сказал «петрушка» — тоже, дался он мне…       Рыжий чуть склонил голову набок, рассматривая ее внимательнее.       — Я думал, русалки щекочут до смерти всех мужчин.       — Мне это уже не нужно, — сказала Флер. — Иначе ты бы на этой мельнице и дня не прожил.       Ей показалось, что он улыбается одними глазами.       — Что ж, я рад, что могу жить здесь спокойно… Как тебя зовут? Раз уж соседи, надо познакомиться.       — Флер, — сказала она. — А тебя?       — Билл.       Флер протянула ему руку, не задумываясь — привыкла знакомиться и здороваться так. Пожать руку леди считалось грубостью, следовало поцеловать, только откуда селянам это известно…       Все еще посмеиваясь, Билл взял ее руку и невесомо коснулся губами тыльной стороны ладони.       — Очень приятно познакомиться, — сказал он.       — Да, — растерянно согласилась Флер, взмахнув ресницами. — Очень… приятно.