2. Тимьян

      Спрятавшись в камышах, Флер смотрела, как Билл что-то делает с мельничным колесом — она понятия не имела, что, и как работает мельница, тоже не представляла. Откуда берется хлеб, в свое время она совершенно не задумывалась; знала, что колосья растут на поле, что их собирают во время жатвы, а потом из них делают муку, но как делают эту самую муку, ей было безразлично. Печь хлеб она тоже не умела и не стала бы учиться — еще чего, пачкать нежные руки работой.       Но за Биллом она наблюдала очень внимательно — потому что он был без рубашки. Июньское солнце палило немилосердно, даже Флер в прохладной реке и то было жарко, а человеку — тем более.       У него были широкие плечи, рельефные мышцы и сильное тело. Спину пересекало пару шрамов, и где он их получил — оставалось только гадать, но выглядело это… чарующе.       Он спустился в воду по скользким ступеням, ведущим к основанию колеса, и принялся водить ладонями по лопастям, ловко снимая с них налипшие пучки водорослей. Когда он наклонялся или тянулся выше, мышцы перекатывались под кожей.       Флер закусила губу. Он был слишком красивым — чересчур. Не смазливым, какими иногда бывают парни, в нем было много скрытой силы и мужественности, и Флер с самого начала это заметила, как только его увидела, но когда он ее спас — начала присматриваться внимательнее.       Он был человеком и потому не представлял для нее интереса — не должен был представлять, и она однажды уже влюбилась, и ни к чему хорошему это не привело.       Флер легонько хлопнула себя ладонями по щекам — что значит — влюбилась? Она почти не знала этого парня с мельницы, ничего, кроме имени, и то, имя узнала недавно, а еще — он был живым, а она…       …не совсем мертвой. Став русалкой, Флер не превратилась в живой труп — ее кожа все еще была теплой, она могла есть и пить (если хотела), она была почти как живые люди, но все равно она умерла, чтобы переродиться в немного иной ипостаси, и обитала в реке, а не в обычном доме. Это была не жизнь — иллюзия жизни.       А Билл был живым. Вся его фигура источала жизнь, он казался пропитанным теплым солнцем, он нравился Флер все больше и больше, и он был добрым, и вежливым, и он ее спас… Ей нельзя было поддаваться этому. Их пути все равно никогда не пересекутся по-настоящему.       Может, его утопить?       Она задумчиво сузила глаза. Если утопить, он останется на дне реки. Конечно, долго красивым он тогда не будет… но и не будет вот так работать на берегу, смущая ее до жгущего щеки румянца. Откуда он вообще взялся? Что он здесь забыл? Почему не может убраться домой?       Почему она не может отвести взгляд от того, как по его телу стекают капли воды? Как к шее и плечам липнут намокшие волосы? Он был полностью в ее вкусе, и это злило; Флер шлепнула ладонью по воде, поднимая речные воды. Он стоял по пояс в реке, и когда волны резко накатили — не удержался, теряя равновесие, и со всплеском ушел под воду. Забарахтался, явно умея плавать — выплыл бы обязательно, если бы река позволила. Если бы Флер позволила, а она не позволяла.       Он не станет русалкой, если утонет — такое происходит только с девушками… он просто умрет. Если умрет — его больше не будет… совсем. Флер представила, что мельница снова становится пустой и покрывается мхом, что по ночам в ее окне не горит теплый свет свечи, что Билл не чинит колесо… она бы скучала тогда, наверное.       Она бы скучала.       Черт.       Он упрямо не сдавался реке, изо всех сил старался выплыть, но начинал терять силы, и Флер, окончательно передумав его топить, отпустила — но вместо того, чтобы вынырнуть и продолжить работу, Билл медленно пошел ко дну.       — Нет-нет-нет, — вырвалось у нее.       Он не должен был тонуть сейчас, она сказала реке остановиться, но река будто еще не поняла… или поняла, но не захотела ее слушать.       Билл не барахтался больше — медленно и тяжело оседал вниз.       Флер коротко вскрикнула и нырнула за ним. Подплыв к нему, обхватила одной рукой под голову, другой — под плечо; он был тяжелее нее, но у мельничного колеса было неглубоко, и вода снова помогала — только теперь не тянула на дно, а наоборот, поддерживала, не давая погрузиться. Флер медленно попятилась назад, перетаскивая Билла к берегу, и, уложив его на берег, всмотрелась в лицо. У него были длинные ресницы, почти такие же рыжие, как волосы. Губы — не тонкие и не пухлые, и она задумалась, какие они на вкус. Может, пока он без сознания… он же даже не узнает… Флер наклонилась над ним, медленно сокращая расстояние, не веря, что она это делает — и когда почти коснулась губами губ, он распахнул глаза и закашлялся. Флер отпрянула в сторону, но в речку не прыгнула. Откашлявшись, Билл посмотрел на нее, сфокусировал взгляд, чуть сощурившись.       — Ты… ты меня спасла? — его голос звучал хрипло.       — Не совсем, — честно сказала Флер. — Но почти.       — Почти?..       — Если бы не я, тебя бы не пришлось спасать.       Билл растерянно моргнул, а потом наконец понял.       — Ты хотела меня утопить?       — Ну-у, — Флер смущенно покраснела. — Я просто… ну да, хотела.       Она думала, он рассердится, или испугается, или начнет ругаться, или бросит в нее полынью (хотя он был только в штанах, которые теперь намокли и облипали ноги, и хранить полынь ему было негде) — но он снова ее удивил, просто печально спросив:       — Я тебе мешаю?       — Мешаешь, — сказала Флер.       — Я что-то порчу в реке? Или эта мельница не должна заработать снова?       — Не портишь, и на мельницу мне плевать, — она подтянула колени к груди. — Ты просто… ты мне нравишься.       Сказав это, Флер тут же захотелось забрать слова обратно, засмеяться, скрыться под водой и сделать вид, что ничего не было.       — Я не хочу, чтобы ты мне нравился, — добавила она почти шепотом. — Но, оказывается, я не хочу, чтобы ты умер.       Билл изумленно на нее уставился.       — Русалки все такие? — наконец спросил он.       — Не знаю, — Флер повела плечом. — Я не видела других.       Билл откинулся на спину, подняв взгляд к ярко-голубому небу. Флер неуверенно спросила:       — Ты что… не злишься?       — Ну, я пытаюсь осознать, что меня только что чуть не убили. Хотя… — он покосился на нее, — если честно, умереть от руки такой красивой девушки не так уж плохо. Только ты в следующий раз предупреди, что ли…       — Я больше не буду, — возразила она. — Хотя не могу ручаться.       — Прекрасно, — Билл издал короткий смешок. — То ты хочешь меня убить, то нет. Но все равно, если вдруг захочешь, дай знать. Я оденусь во все чистое, приготовлюсь…       Флер растерянно на него посмотрела — она никак не могла понять этого человека. Он должен был хотя бы выругаться, а он был таким спокойным, будто только что не тонул, а купался, и ее признание, что она хотела его убить — и могла — не вызвало у него ничего. Совсем. Будто он даже не был бы против.       — На самом деле, — сказал Билл, — я тебя понимаю. Если ты не знаешь других русалок, получается, ты была одна? Тебе одиноко, ты привыкла к одиночеству, а тут явился я. Я бы на твоем месте тоже был недоволен.       Флер недоверчиво покачала головой — он вел себя слишком мило. Он не должен был быть таким милым, это делало только хуже — теперь он нравился ей еще больше, а топить его она уже не хотела.       — Вообще-то, я и людей других не очень хорошо знала, — пробормотала она. — Не то, что русалок.       — И людей? — удивился Билл. — Почему?       — Я родилась в замке. В крепости… я не принцесса, но дворянка, — гордо проговорила Флер. — У меня были родители… точнее, мать, отец тоже, но он постоянно отсутствовал… нянюшка, гувернантка, слуги… они все были старше или намного младше, и все они были мне не ровня — с кем разговаривать? Мать все время была занята, а гувернантка говорила только про вышивку, танцы, манеры и остальные вещи, которые мне нужно было знать. Потом меня познакомили с моим женихом. Я в него влюбилась, и он в меня тоже. Мы готовились к свадьбе, и вдруг началась война. Мой жених поехал в свой замок, отбивать нападение врага, и там его убили. Я узнала, что его убили, и кинулась в реку. Мне было шестнадцать… собственно, мне до сих пор шестнадцать. И прошло не так уж много времени. Мои родители живы и здоровы, у них есть еще одна дочь, моя сестра. Она была совсем маленькая, когда я утонула, так что я даже не успела с ней познакомиться… что? — Флер вскинула бровь, увидев лицо Билла.       — Ничего, просто… это же ужасно. То, что с тобой произошло.       — Как есть, — протянула она. — Я не сильно жалею. Если бы я не утопилась, меня бы выдали замуж за какого-то хмыря, пришлось бы торчать в его замке и рожать от него сыновей. Или дочерей, как получится.       — Да уж, — протянул Билл. — Это тоже звучит жутко. Теперь я еще больше тебя понимаю. Но все равно, захочешь утопить снова — предупреди, ладно?       Флер смущенно-виновато кивнула.

***

      Солнце опустилось низко, окрасив край неба в оттенки сиреневого. Легкий прохладный ветерок шелестел в высокой траве и доносил аромат тимьяна — пряный и чуть землистый. Стрекотание цикад становилось все громче, небо постепенно темнело, и в этой сумеречной дымке казалось, что весь мир замедлился.       Билл вышел во двор, сел на нижнюю ступеньку крыльца и прислушался — кроме цикад, где-то закричал козодой, ухнула сова, в траве шелестели мелкие звери — полевки или кролики; когда-то он ничего этого не слышал, но после обращения слух обострился.       Он не хотел ничего знать про русалку, но… но узнал и это не давало покоя. Хотя она рассказывала о себе без боли, сухо, просто как факт, будто это ее уже не беспокоило, и даже если так и было, за ее словами таилось много горечи. Она выросла почти что наедине с собой — неудивительно, раз дворянка, Билл знал, что дочери аристократов, даже мелких, так и растут. Влюбилась в своего жениха, наверное, была рада свадьбе, готовилась к этому, представляла себе счастливую жизнь, и вдруг ее возлюбленный погиб, и она была потрясена настолько, что кинулась в воду.       То, что она пыталась его утопить, а потом сказала, что он ей нравится — Билла не сильно удивило: она все-таки была русалкой. Нечисть — она и есть нечисть, русалки, насколько он знал, были импульсивными и не поддавались никакой логике. Захотелось — сделала, передумала — расстроилась. Он немного испугался, когда река тянула вниз, но не так сильно, как мог бы; отчасти, если бы он все-таки утонул, это бы означало для него избавление, и все равно — жить хотелось сильнее.       Несмотря на то, что близилось полнолуние. Одно из череды многих, и сколько их еще будет…       С берега реки донеслось пение — пронзительное, грустное, рвущее душу. Слов было не разобрать, русалочьи песни — всегда просто мелодия, и всегда такая печальная, что, услышав ее, у многих на глазах выступали слезы. Билл не стал бы плакать, но печаль передавалась и ему.       Обычно, слыша ее пение, он даже не думал выйти на берег — не хотел мешать, да и это было опасно. Русалки выглядели красиво, но за обличьем нежных хрупких речных дев скрывались чудовища, способные убить легкими касаниями пальцев, проникающими под ребра, и тем самым заставляя смеяться до смерти. Летом русалки становились еще сильнее — после их недели и до самой первой осенней жатвы. Раньше Билл бы не пошел на ее голос… но теперь он знал ее имя, знал ее историю и ее признание тоже не мог забыть, хотя не принимал всерьез. Он понравился ей, потому что был ей незнаком, и все, а может, она уже решила, что разонравился, и ему самому тоже не стоило очаровываться ее красотой. Красотой, бесхитростностью и наивностью, и одновременно — лукавым блеском в небесно-голубых глазах, и золотом шелковистых волос, и тонкой изящной фигурой… Билл встряхнул головой; стоило признаться хотя бы себе, что она ему тоже нравится. Такая, как она, не может не нравиться, и, лишь увидев ее, он был поражен этой нечеловеческой красотой, но думал, что она хладнокровная и злая, что ненавидит весь мужской род, как все русалки, о которых ему доводилось слышать — а оказалось…       Песня все не затихала, становилась надрывной, как плач, и, поднявшись, Билл зашагал к реке.

***

      Флер сидела на замшелом камне у самой кромки воды, одно колено подтянув к груди. Смотрела на звезды, пела тоже будто бы им. Билл приближался медленно, боясь спугнуть и стараясь ступать почти бесшумно. Когда он приблизился на несколько шагов, ее пение оборвалось и она медленно перевела взгляд со звезд на него. В глубине синих глаз блеснули опасные хищные огоньки.       — Полынь или петрушка? — тихо спросила она.       — Тимьян, — сказал Билл. — Чувствуешь, как пахнет?       Флер улыбнулась краем губ, и ее взгляд стал мягче — угроза погасла, она стала просто девушкой.       — Чувствую.       Подойдя к ней, он сел на камень рядом и их плечи соприкоснулись. Поднял глаза к звездам:       — Смотри, сегодня такой яркий Млечный Путь.       — Угу, — Флер не посмотрела. — Зачем ты сюда пришел?       Билл пожал плечами.       — Просто. Ночь сегодня красивая. Скажешь — уйду.       — Нет, — быстро выпалила она. — Посиди со мной. Расскажи что-то… Ты знаешь какие-то истории?       — Одну, — подумав, произнес Билл. — Жил когда-то охотник на оборотней. Молодой и глупый, но считал себя умным и сильным. Троих волколаков положил и в логово самого жуткого зверя на многие мили окрест направился. Убить зверя убил, но и сам таким зверем стал, и с тех пор нет ему покоя в лунные ночи.       — Поэтому он разговаривает с русалкой? — прошелестела Флер.       Немного поколебавшись, Билл кивнул — что толку было скрывать? Она легко коснулась его руки — у нее оказались неожиданно теплые ладони.       — Я про оборотней только слышала. А иногда слышала вой — обычно поздней осенью или в холодные зимы. Простые волки тоже выли, только иначе. Оборотни… будто плакали.       Плакали… знала бы она, как эти твари плачут, но Билл решил не уточнять. Хотел что-то ответить, но вдруг Флер положила ладошку на его губы и восторженно выпалила:       — Тихо! Соловей запел, слушай!       Из густой рощи послышалась первая, робкая трель. Соловей начинал петь мягко, словно только пробовал, а затем, набравшись смелости, громче запел настоящую симфонию летней ночи. Хрустальные переливы сменялись глубокими, низкими руладами, а затем взмывали вверх в виртуозных, почти невозможных трелях. Маленькая птица выводила сложные ноты, полные тоски и нежности, страсти и одиночества, его голос был чистым, сильным, заполнял собой все пространство, проникал сквозь листву деревьев, отражался от водной глади реки, убаюкивал и завораживал, и Билл слушал, а когда Флер опустила голову ему на плечо — не пошевелился.       Давно ему не было так спокойно.