Глава 37: Возвращение в Коноху

Утро вспыхнуло нестерпимо ярким светом, обрушившись на веки, словно поток расплавленного золота. Ветер, напоенный ароматом цветущей сакуры и манящей сдобой из пекарен, ласкал лица. Сакура и Саске шли рука об руку по дороге, ведущей к воротам Конохи. Она ощущала, как едва заметная дрожь пробегает по его пальцам, сжимающим её ладонь. Это была не трусость, нет, а что-то гораздо более глубокое и всеобъемлющее. У самых ворот их ждали. Наруто, облаченный в белоснежный плащ Хокаге, застыл впереди, с воспаленными от бессонницы глазами. Рядом с ним — Какаши, Цунаде, Шикамару, Хината. А за их спинами — безбрежное море человеческих лиц, тысячи жителей Конохи. Знамена трепетали на ветру, словно крылья огромных птиц. В детских руках алели бумажные журавлики — хрупкие символы надежды. Женщины не стыдились своих слез, они текли ручьями, отражая всеобщее ликование. Когда они, наконец, показались из-за поворота, толпа взорвалась единым гулом приветствий. Сначала прозвучал один голос — старческий, дрожащий от волнения: — Саске… А затем, как эхо, его подхватили тысячи: — Саске-сама! — Сакура-сама! — Добро пожаловать домой! Сакура почувствовала, как жгучие слезы навернулись на глаза, застилая обзор. Саске остановился, словно споткнулся о невидимую преграду. Он смотрел на ворота Конохи — те самые, через которые когда-то ушел в непроглядную ночь, окровавленный, проклинаемый и абсолютно одинокий. Теперь же они были распахнуты настежь, словно приглашая его войти. И его ждали. Наруто шагнул вперед. В его голосе звучала неприкрытая дрожь: — Добро пожаловать… домой, придурок. Саске сделал один шаг. Затем еще один. И еще. И когда, наконец, он переступил порог Конохи — впервые за долгие-долгие годы — земля под его ногами показалась теплой и живой. Толпа разразилась таким оглушительным ревом, что, казалось, задрожали сами стены деревни. Сакура крепче стиснула его руку, до боли. Он посмотрел на нее, и в его глазах, больше не скрываемых, блестели слезы. «Я дома. И меня ждут».

***

Площадь перед монументом Хокаге превратилась в бескрайнее море лиц. Люди заполонили все пространство от подножия памятника Первому Хокаге до самых крыш домов. Даже ветви деревьев гнулись под тяжестью усевшихся на них детей. Наруто выступил вперед. Его голос звенел от гордости и переполнявших его чувств: — Сегодня мы собрались здесь не для того, чтобы праздновать победу над врагом. Сегодня мы празднуем победу над ненавистью! Он повернулся к ним лицом. — Слово предоставляется Сакуре Харуно… и Саске Учиха. Толпа взорвалась аплодисментами. Сакура хотела выйти первой, но остановилась и нежно взяла Саске за руку. — Это он должен сказать, — прошептала она, и голос её дрогнул от нахлынувших эмоций. Саске решительно шагнул на трибуну. Шарф, развевающийся на ветру, казался алым знаменем. Бумажный журавлик в руках Сакуры трепетал в унисон с её слезами. Тишина опустилась на площадь, тяжелая и плотная, словно свежевыпавший снег. Саске начал говорить. Его голос сначала дрожал от волнения, но с каждым произнесенным словом становился все сильнее и увереннее: — Когда-то я стоял у этих ворот и ушел в ночь. Я был врагом этой деревни. И я заслуживал ненависти. Он сделал короткую паузу, позволяя своим словам достичь каждой души. Его взгляд скользнул по тысячам лиц, собравшихся на площади, и не встретил в них злобы или осуждения. Только сочувствие и слезы. — Но я прошел через ад, чтобы понять одну простую истину: ненависть — это яд, который мы сами пьем в надежде отравить других. Я пил этот яд годами. И чуть не умер. Его голос прогремел над площадью, словно раскат грома, возвещая о перемене: — Прощение — это не слабость! Это единственный путь к настоящему миру! Мы все — жертвы войны! Мы все носим шрамы! И мы все заслуживаем исцеления! Он посмотрел на Сакуру, стоявшую внизу у трибуны. Она плакала, но на ее лице сияла искренняя улыбка. — Я возвращаюсь сюда не для того, чтобы просить прощения… а для того, чтобы даровать его. Всем, кого я предал. Всем, кого я подвел. И самому себе. Он поднял в руке белого бумажного журавлика, словно символ новой надежды. — Пусть правда станет нашим новым символом! Пусть Коноха больше никогда не пожирает своих собственных детей! Толпа взорвалась. Сначала раздался один отчаянный крик: — Учиха! А затем его подхватили тысячи голосов, слившись в едином ликующем хоре: — Учиха! Учиха! Учиха! Сакура не выдержала, выбежала на трибуну и крепко обняла Саске. Он обнял ее в ответ, крепко, до хруста костей, до слез благодарности. Толпа рыдала и аплодировала, приветствуя их воссоединение. Наруто спустился с трибуны. Два АНБУ внесли саженец сакуры — молодой росток из их собственного сада. Саске и Сакура опустились на колени возле подготовленной ямы. В корни деревца они положили: нового белого журавлика, свежий лепесток сакуры. Сакура прошептала, и ее голос дрожал от переполнявших ее чувств: — Пусть это дерево растет из нашей боли… и цветет нашей любовью. Саске осторожно засыпал корни сакуры землей. Затем полил саженец водой из лейки. Его руки слегка дрожали. Наруто объявил во всеуслышание: — Все обвинения с Саске Учиха сняты. Он — полноправный шиноби Конохи. Навсегда. Какаши протянул Саске новенький протектор. Саске принял его и повязал на свой верный шарф, рядом с вышитым узором. Толпа взревела от восторга. Дети бежали к ним, осыпая цветами. Старики плакали навзрыд, не скрывая своих эмоций.

***

Вечер. Крыша их дома. Саске и Сакура сидели на самом краю, свесив ноги. Шарф лежал рядом на перилах. Рядом с ним — бумажный журавлик. Внизу раскинулись сверкающие огни Конохи. На площади виднелось их дерево, усыпанное мерцающими фонариками. Саске тихо произнес: — Я дома. Сакура положила голову ему на плечо. — Мы дома. Он взял ее руку и нежно поцеловал кончики ее пальцев. — Я больше не изгой. — Ты никогда им и не был. Ты просто шел долгой дорогой домой. Закат окрасил небо в нежные оттенки розового и золотого. Их силуэты — двух людей, прошедших через ад и выстоявших вместе — четко вырисовывались на фоне рождающегося нового мира. Саске: «Я больше не тень. Я — часть этого света». Сакура: «Мы вернулись. И теперь мы свободны навсегда». Дерево на площади сияло, словно маяк надежды. Коноха ликовала. А они уже были дома.