Глава 12 Опасность

…в которой сообщение можно перечитать сто раз, но всё равно не понять, что за ним стоит. Сообщение она прочитала не сразу. Сначала оно просто появилось — как уведомление. Как короткая строчка на экране, которую мозг отказывается воспринимать, потому что это он. Он написал. Ты хорошо смотришься на фоне книжных витрин. Даже если с тортом. Она уставилась на экран. Сердце, как будто решив, что имеет право на собственную драму, сжалось и ударило так громко, что отозвалось в ушах. Он это действительно написал? Не сухо, не в духе «отправьте тезисы к пятнице». А… будто он видел. Замечал. Как она стояла. Как нервничала. Как тянула коробку к подбородку, чтобы спрятать улыбку. В груди — глухой шум, как будто кто-то включил вентилятор прямо под ребра. Гул. И биение. Она раз десять открывала сообщение, перечитывая, и каждый раз убеждала себя, что это всё ещё существует. Что это не сон. Ответ родился не сразу. Первые попытки были или слишком смешными, или слишком трепетными. В итоге — честно. Немного дерзко. Немного на грани. Но по-настоящему. А вы всё равно выглядите, как будто читаете меня насквозь. Даже без очков. Она отправила и… затаилась. Никакой истерии, только легкая дрожь в пальцах. Как перед сценой, когда знаешь, что зрительный зал уже в тишине, но занавес ещё не открылся. Он не ответил. Но и не нужно было. Сам факт того, что всё это — не в её голове — грел сильнее пледа и горячего чая. Лера уснула под утро. С телефоном в руке. С ощущением, будто мир сдвинулся на пару миллиметров — и теперь в нём стало больше воздуха. Следующий день был обычным. Почти. Пары, кофейный автомат, записи в тетради. Ни он, ни она ничего не сказали, не взглянули дольше положенного. И только однажды, в коридоре между занятиями, она увидела его спину — и вздрогнула. Он стоял, разговаривал с кем-то из коллег. Жест рукой. Легкий поворот головы. Привычная сдержанность. Никаких следов того вечера. Но ей вдруг стало ясно: он тоже чувствовал. Просто… всё по-другому. Сложнее. Взрослее. Она ушла раньше. И не ожидала, что вечером её позовёт на разговор заведующая кафедрой. Сначала это показалось чем-то обычным — она часто проверяла студентов из "группы риска" по записям. Но стоило Лере войти в кабинет и увидеть холодное, аккуратное выражение лица — сердце сжалось. — Лера, — мягко начала та, перебирая листы. — Нам бы не хотелось вмешиваться в ваши личные границы, но в университете, как вы понимаете, существуют определённые нормы. Лера не понимала. Молча кивнула, хотя внутри всё сжалось в комок. — Нам сообщили, что вы, возможно, слишком близко общаетесь с одним из преподавателей. Это — недопустимо. Даже если это происходит вне стен университета. Каждое слово — как холодный душ. Она не могла говорить. Только сидела, ощущая, как по коже пробегает мороз. Кто? Кто сообщил? Как? — Я не прошу объяснений, — продолжала заведующая, — но вы должны понимать, что слухи — это не просто слухи. Это может повлиять на вашу репутацию, и на его. Её. Репутацию. И его. Лера с трудом подняла взгляд. — Простите... я... Она не знала, что сказать. Ей восемнадцать. И она просто — не хотела ничего плохого. Не думала, что за взгляд, за короткую прогулку по городу можно будет так... наказать. Когда вышла из кабинета, руки дрожали. Мир снова стал другим. Слишком громким. Слишком острым. Она стояла у окна в пустом коридоре и впервые за долгое время почувствовала себя маленькой. По-настоящему. Не потому что ей девятнадцать не исполнилось. А потому что всё, что только начинало выпрямляться — снова стало шатким. Она не помнила, как вышла из университета. Не помнила, как перешла дорогу, как свернула к трамвайной остановке. Ноги будто шли сами, пока мысли летали в крошечном замкнутом круге. Сказали. Кто-то видел. Он в опасности. А я? Гул в ушах снова вернулся. И теперь не из-за одного короткого сообщения, а от страха. Тяжёлого, как сырая вата, оседающего в лёгких. В груди было тесно. Она всё перепутала. Или... нет? Они ведь не сделали ничего. Даже не прикоснулись. Она просто чувствовала, что он… видит её. Не как студента. Не как девочку. Как человека. И ей этого было достаточно. До сих пор. Она остановилась у подъезда. Мокрые листья прилипали к подошвам. Пальцы сами набрали код домофона. Она вошла, не включая свет. В квартире было темно и тихо. Сумку кинула на пол. Куртку — мимо вешалки. Телефон всё ещё лежал в кармане джинсов, но она не доставала его. Не могла. Её знобило, хотя отопление включили ещё на той неделе. Она села прямо на пол, прислонившись к стене, и закрыла лицо руками. В голове — только один вопрос: А если он теперь оттолкнёт? Если решит, что всё это — ошибка? Что она ошибка? Слёзы подступили медленно. Сначала — одна, тёплая, упала на колено. Потом — ещё. И уже не остановить. Как будто весь стресс этих недель, каждый взгляд, каждое молчание, каждый шаг — превратился в солёную воду. Она всхлипывала тихо, стараясь не издать ни звука, будто кто-то всё ещё мог услышать, упрекнуть, наказать. И всё равно — вместе с болью в ней жила надежда. Слабая, неуместная, но цепкая, как корни сорной травы в трещинах асфальта. Он мог бы сказать что-то. Мог бы написать. Поддержать. Или хотя бы — не исчезнуть. Она сидела так минут сорок. Может, час. Пока свет из окна не начал блекнуть в вечерней тени. Пока телефон сам не подал голос — короткое вибро. Она резко подняла голову. Пальцы дрожали, когда она достала его из кармана. Сообщение. От него. Мне нужно увидеть тебя. Завтра. Если ты не передумала. Она смотрела на экран. И снова заплакала. Но уже по-другому. Как будто кто-то взял её за руку и осторожно потянул наружу. Из ямы. Из паники. Из ощущения, что она — просто маленькая глупая девочка, которая не знает, как быть. Завтра. Если не передумала. Она не передумала. Она просто боялась.