Ночь первая

      Анна Шепард лежала в своей каюте и считала заклёпки на потолочной панели. Их было тридцать две — она проверила уже три раза. Занятие идиотское, но лучше, чем закрывать глаза и видеть лица тех колонистов, которых она не успела спасти. В груди ворочался холодный комок — смесь вины, усталости и злости на собственное бессилие. Часы на прикроватной тумбочке светились издевательски яркими цифрами: 03:47. Корабельное время, разумеется, потому что в космосе понятие «ночь» было условностью. Но организм всё ещё помнил земные ритмы, и в четыре утра полагалось спать, а не размышлять о том, стоило ли эвакуировать школу вместо госпиталя.       — Командир всегда прав, — пробормотала Анна в потолок. — Особенно когда неправ.       Попытки заснуть стали невыносимыми. Горло пересохло, в висках пульсировала тупая боль, а мысли крутились в бесконечном цикле сожалений. Анна поднялась, накинула форменную куртку поверх майки и вышла в коридор. Может, хотя бы стакан воды поможет — или кружка того кофе, который Джокер называл «топливом для бессонных». «Нормандия» в ночную смену жила своей особой жизнью — приглушённое освещение, тихое гудение систем, редкие шаги дежурных. Корабль словно дремал, и только она одна никак не могла найти покоя.       Ноги сами несли её к камбузу, и Анна замерла на пороге. За столом сидел знакомый силуэт — высокий, угловатый, с характерным наклоном головы. Гаррус держал в руках кружку с дымящимся содержимым и смотрел в стену так, словно пытался прожечь в ней дыру взглядом.       — Лечишь бессонницу декстрокофе? — спросила Анна, подходя к автомату с напитками. — В четыре утра? Гаррус обернулся, и в тусклом свете камбуза она увидела его усталое лицо. Вернее, то, что у турианцев считалось усталым выражением — опущенные мандибулы, прищуренные глаза. Плечи были напряжены, словно он готовился к бою.       — А вы что здесь делаете, коммандер? — парировал он. — Планируете рацион на завтрак?       — Считаю заклёпки на потолке в каюте, — честно ответила Анна, нажимая кнопки на автомате. — Их тридцать две, кстати. А ты действительно пьёшь кофе или просто сидишь здесь, потому что не спится?       Гаррус поставил кружку на стол и тяжело вздохнул — звук получился почти человеческий.       — Пытаюсь переварить то, что случилось сегодня. Пока безуспешно.       Анна забрала свой кофе из автомата и села напротив него. Жидкость в кружке была мутной и пахла горелой пластмассой, но она была горячей. Тепло помогло унять дрожь в руках.       — Знаешь, что самое поганое в нашей работе? — спросила она, обхватив кружку ладонями. Керамика была приятной на ощупь, и это простое ощущение неожиданно успокаивало.       — Что мы всегда опаздываем?       — Что мы думаем, будто можем всех спасти. А потом удивляемся, когда не получается.       Гаррус промолчал, но она чувствовала его взгляд. Наверное, не стоило так откровенничать с подчинённым. Командиры должны быть сильными, уверенными, непогрешимыми. По крайней мере, снаружи. Но усталость подтачивала привычные барьеры, а горечь в груди требовала выхода.       — В детстве, когда я не мог заснуть, отец рассказывал мне истории, — неожиданно сказал Гаррус. — О старых временах Палавена, о героях древности. Говорил, что герои не спят потому, что несут ответственность за тех, кто спит спокойно.       — И что, помогало?       — Тогда да. Я засыпал, мечтая стать героем. — Он усмехнулся, и звук получился горький. — Никто не предупредил, что героям снятся кошмары.       Анна обернулась к нему. В тусклом свете камбуза его лицо казалось особенно усталым, а шрамы — особенно глубокими. Она поняла, что они оба выглядят так, словно только что вернулись с войны. Что, в общем-то, было правдой.       — А что рассказывал твой отец?       — О воинах, которые защищали слабых. О чести, долге, правильном выборе. — Гаррус пожал плечами. — Странно, но тогда всё казалось простым. Есть хорошие, есть плохие, и ты всегда знаешь, на чьей стороне.       — А теперь?       — А теперь я понимаю, что иногда приходится выбирать между плохим и очень плохим. И что хорошие люди умирают не потому, что кто-то плохой, а потому, что мы не можем раздвоиться.       Анна кивнула, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Она прекрасно понимала, о чём он говорит. Сколько раз ей приходилось выбирать — спасти десять человек или сто? Эвакуировать больницу или школу? Рискнуть жизнью одного ради многих? И каждый раз этот выбор оставлял шрамы на душе, невидимые, но болезненные.       — Знаешь, что мне сказала мать, когда я решила идти в военные? — спросила она. — «Аня, у тебя слишком мягкое сердце для этой работы».       — И как, была права?       — Не знаю. Иногда думаю, что мягкое сердце — это единственное, что не даёт нам стать машинами для убийства. А иногда… — Анна замолчала, потом продолжила тише: — Иногда думаю, что она была права. Что я слишком много беру на себя.       — Коммандер…       — Анна, — поправила она, и голос у неё дрогнул совсем чуть-чуть. — Здесь, в четыре утра, когда мы оба пьем бурду из автомата и считаем собственные ошибки, я просто Анна.       Гаррус кивнул, и что-то в его взгляде изменилось — стало мягче, теплее.       — Хорошо, Анна. Тогда позволь дать совет, как другу: ты делаешь всё, что можешь. И даже больше.       — Этого недостаточно.       — Для кого? Для тех, кого мы спасли? Или для тех, кого не смогли?       Вопрос повис в воздухе между ними. Анна крутила кружку в руках, наблюдая, как по стенкам стекают последние капли кофе. Простое движение, но оно помогало сосредоточиться на чём-то, кроме тяжести в груди.       — Расскажи мне одну из историй твоего отца, — попросила Анна, поднимая взгляд. — О героях древности. Может, она поможет нам обоим заснуть. Или хотя бы перестать жевать одни и те же мысли.       Гаррус удивлённо посмотрел на неё, потом улыбнулся — настоящей, тёплой улыбкой, а не горькой усмешкой.       — Ладно. Но предупреждаю: турианские сказки не отличаются оптимизмом.       — После сегодняшнего дня мне и такая сойдёт.       И пока «Нормандия» летела через бесконечную темноту к новым мирам и новым проблемам, в полумраке ночи звучали древние истории о героях, которые тоже не всегда могли всех спасти, но продолжали пытаться. И может быть, впервые за много дней Анна почувствовала, что не одинока в своей бессоннице.