Часть 14

Едва они оказались в квартире, Ремен прижал девушку к стене, так что весь воздух вышел из легких. И сразу, впившись жадным поцелуем в губы, не дал ей момента на передышку. Он был резок и груб, в его движениях не было нежности, хотя моментами казалось, что Сукуна и так прилагает усилия, чтобы сдерживать свои дикие порывы. Т/и была не против. Наоборот, это было возможностью выплеснуть все свои эмоции и желания, отдаться, забыться в этой всепоглощающей страсти. Радостей в ее жизни и так было немного, а с каждым днем сама жизнь становилась короче. Поэтому почему бы не прожить ее как следует? С трудом держась на ногах от возбуждения и нехватки сил, Т/и цеплялась за его руки, как за якорь, связывающий ее с реальным миром. Его поцелуи, покрывающие шею, доводили до исступления, заставляя прогибаться под его напором все сильнее. Когда уже одних прикосновений губ стало мало, Ремен поднял девушку на руки и в пару шагов оказался около кровати. Не опуская ее, мужчина лег на постель, продолжая свой путь губами по ее ключице, одновременно срывая с нее одежду своими большими, грубыми руками. В его власти она казалась маленькой драгоценной фарфоровой куклой. Одно неловкое, неумелое движение и она сломается. Но мужчина, не смотря на всю свою силу, действовал умело, словно знал ее дано. Каждое прикосновение рук, каждый поцелуй приносили одно лишь удовольствие. Порой вырываясь из сладкой неги Т/и припадала к его груди проводя руками по рельефным мышцам пресса. Ремен никогда не ходил в квартире полностью одетым, поэтому девушка каждый день видела его тело, но прикоснуться к разгоряченной коже было совсем другим ощущением. Когда Сукуна сбросил с себя последнюю одежду, обнажив тело, Т/и затаила дыхание. Страх смешался с предвкушением. Ее тело, долгое время спавшее и тосковавшее по близости, отозвалось жаром, который разлился изнутри. С ним это должно было быть иначе. Его пальцы, грубоватые и сильные, обхватили ее бедра, и она вздрогнула не от страха, а от нахлынувшего ощущения. Когда он раздвинул ее ноги, в его движении была не повелительность, а нетерпение. Затем он наклонился. Первое прикосновение его языка к самой сокровенной, чувствительной точке было неожиданно... мастерским. И она ответила всем телом, выгибаясь и впиваясь пальцами в его волосы. Каждое движение его языка и губ было посвящено одной цели: довести ее до края. Т/и забыла, как дышать. Ее крики не были отчаянием — это были мольбы и одобрение, смешанные воедино. Волны наслаждения накатывали, лишая ее сил, но не желания. Он не дал ей опомниться. Когда ее тело еще содрогалось от первой, насильно вырванной кульминации, он ввел в нее палец. Затем второй. Ее внутренние мышцы судорожно сжались, пытаясь приспособиться к вторжению, но он методично, почти скучающе, подготовил ее, растягивая и наполняя. Третий палец вошел с легким сопротивлением, и Т/и закусила губу до крови. Боль и удовольствие смешались в одно ощущение. Когда он вошел в нее, глубокий, протяжный стон вырвался из них обоих. Ремен замер на мгновение, позволяя ей привыкнуть, и в этом была нежность, которую никто от него не ожидал бы. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. А потом он начал двигаться. Каждый толчок был глубоким, настойчивым, выбивающим из нее дух. Она отвечала ему с той же силой, впиваясь ногтями в его спину, обвивая его ногами, пытаясь притянуть его еще глубже. — Смотри на меня. — выдохнул он, и она открыла глаза, утопая в его взгляде. В этот момент в них не было ни Короля Проклятий, ни мага. Были только мужчина и женщина, доведенные друг другом до предела. Ее мир сузился до точки — до жара его тела, до лязга его зубов на ее коже, до сокрушительной волны нарастающего внутри давления. И только тогда, почувствовав, как ее тело содрогается в конвульсиях наслаждения, он позволил себе потерять контроль. Тишину, которая последовала, нарушало только тяжелое, учащенное дыхание. Он не отстранился сразу, позволив ей несколько секунд чувствовать всю его тяжесть, весь его жар. Затем, когда она убрала руки с его тела Ремен лег рядом, глядя в потолок. Т/и лежала, приходя в себя, чувствуя, как по ее телу пробегают последние судороги. Воздух пах кожей, потом и чем-то металлическим. Когда он наконец приподнялся, чтобы взглянуть на нее, в его глазах не было ни безразличия, ни триумфа. Была усталость, странная мягкость и все еще тлеющие угли того же желания — Неплохо. — пробормотал он, но в его голосе звучало нечто большее, чем просто оценка. Было удовлетворение, глубокая, общая услада. Т/и, не в силах говорить, лишь потянулась и притянула его к себе для медленного, липкого поцелуя.