Часть 16

Прошло несколько дней. Ремен появился в коридоре без звука, как призрак — привычная для него манера, которая уже не заставляла сердце сжиматься от испуга. Он сорвал с себя рубашку и бросил ее на спинку кресла, не глядя. Из приоткрытой двери в спальню струился желтоватый, болезненный свет настольной лампы, выхватывая из полумрака пылинки, замершие в тяжелом воздухе. Рядом с кроватью, ритмично покачиваясь, сидело проклятье. Оно дремало, подперев голову, но при появлении хозяина мгновенно встрепенулось, соскочило на пол и замерло, потупив взгляд. — Господин. — Как она? — Голос Ремена был низким, без эмоций. Он лишь бросил короткий взгляд в сторону постели, уже направляясь туда. На кровати лежала тень той, кем она была раньше. Т/и казалась хрупкой и угасающей, ее формы проступали острыми углами под тонкой тканью футболки и легким пледом. Лицо было мертвенно—бледным, восковым, с синеватыми прожилками у висков. От нее исходил ужасный жар, еле сдерживаемый холодной водой. Грудь с трудом вздымалась, борясь за каждый вдох. Но больше всего пугали глаза — даже сейчас, когда они были закрыты, глубокие, темные впадины под ними казались фиолетовыми печатями. Капли пота блестели на ее лбу и в ложбинке ключиц, подчеркивая худобу и хрупкость. — Госпожа только что уснула, — тихо доложил проклятье, отступая в тень, чтобы дать место. — Приступы… они становятся продолжительнее. И тяжелее. Сукуна не ответил. Он подошел к прикроватному столику, где стояла чаша с водой и вынул сложенное полотенце, позволил излишкам воды стечь обратно, и, присев на край ложа, легким, почти невесомым движением прикоснулся влажной тканью к ее пылающему лбу. От прохлады Т/и вздрогнула и открыла глаза. Взгляд ее, некогда живой и острый, теперь был мутным. Но в их глубине тут же вспыхнуло знакомое упрямство. — Как ты? — спросил он, не убирая руки. Она слабо, но решительно схватила его за запястье, отводя его руку вместе с полотенцем в сторону. Прикосновение ее пальцев было горячим, как раскаленные угли, но пока еще были терпимы. — Зачем ты возишься со мной? — ее голос был тихим с хрипотцой. Уголок его рта дрогнул — нечто между усмешкой и раздражением. — А что, если мне это нравится? — он наклонился чуть ближе, чтобы лучше расслышать ее. Его тень легла на ее впалые щеки. — Не смеши, — она отвернулась, сдерживая новый приступ кашля, от которого ее исхудавшее тело согнулось и затряслось. Горло саднило. — У Короля Проклятий наверняка есть дела поважнее, чем играть в сиделку. — Я сам решаю, что для меня важно, — отрезал он, и в его глазах промелькнул холодный, острый луч. Он скользнул взглядом по резко очерченной линии ее скулы, по впадине у горла. — Если я поставлю тебя на ноги, все мои «важные дела» пойдут куда быстрее. Она закашлялась снова, глухо и надрывно, прикрывая рот рукой. — И как… как ты собрался это сделать? –Т/и забрала у Ремена полотенце и вытерла о него окровавленную руку. Сукуна медленно выпрямился, забирая полотенце обратно, убирая в чашу. —Есть один вариант, — его губы растянулись в чем—то, отдаленно напоминающем улыбку, но без тени тепла. — Но для этого придется кое—куда прогуляться.

***

Город отступил, растворившись в сумерках и клубах дорожной пыли. Через пару часов пути они оказались на заброшенной окраине, в том самом месте, где, по слухам, решались дела, о которых не говорили вслух. Ремен привел Т/и в низкое, закопченное строение, больше похожее на старую мастерскую. Воздух внутри пах пылью, металлом и травами. Без лишних слов Ремен указал ей на стул у стены, такой же старый, как и все вокруг. — Подожди здесь, — сказал он, и вышел, оставив ее наедине с пульсирующей болью и давящей тишиной. Когда он вернулся, за ним, шаркая ногами, шел старик. Тот ступал медленно, его движения были размеренны и полны какой—то древней, неторопливой важности. Полуслепые глаза, казалось, видели не стены и мебель, а саму ткань реальности. Подойдя к девушке, он без страха и колебаний коснулся ее лица иссохшими пальцами, приподнял подбородок, заглянул в глаза. Взгляд его был подобен тихому проникновению в самую суть вещей. Минуты тянулись мучительно долго, наполненные лишь биением ее огненного сердца и этим всевидящим, слепым взором. Наконец он отстранился и тяжело вздохнул. — Ну, что скажешь? — спросил Ремен, стоя в тени у двери. В его тоне сквозило не терпение, а ожидание факта. — Помочь можно, — произнес старик, оборачиваясь к нему, а затем снова к Т/и. — Но ключ не в моих руках. Все будет зависеть от нее. От того, хватит ли сил пройти через это и не сломаться. Т/и с трудом сфокусировала взгляд. Усталость и внутренний жар делали сознание ватным, мысли расползались. — О чем… речь? Я не понимаю. Старик сделал шаг ближе и положил тяжелую, теплую ладонь ей на голову. Это был жест, полный неожиданной, отрешенной доброты. От него исходила сила — не давящая, как у Ремена, а глубокая, укорененная, словно мудрость старых камней. — «Сердце Феникса» слишком велико для человеческого сосуда, дитя, — сказал он тихо. — Ты — глиняный кувшин, в который налили расплавленное железо. Тебе суждено треснуть и сгореть. Оно уже часть твоего духа. Разделить вас — значит убить и его, и тебя. Но можно… переродить сосуд. Сделать его прочнее. Приспособить к пламени, а не пламя — к сосуду. — Переродить? — она медленно повторила, и ледяная ясность стала пробиваться сквозь туман в голове. — Тебе нужно перестать быть человеком, — четко и без прикрас произнес Ремен, выходя из тени. Его взгляд был пристальным и аналитическим. — Стать проклятием. Только так твое тело сможет выдержать такую энергию внутри. Слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые. Старик кивнул. — Да. Но это переход через смерть. Твое нынешнее «я» должно раствориться, чтобы дать жизнь новому. Боль будет нестерпимой. Многие теряли себя в этом процессе, их разум гас, оставляя лишь пустую оболочку силы. Шанс есть, но только от крепости твоего духа зависит, выживешь ли ты и останешься ли собой. Т/и замерла. Тишина вокруг стала оглушительной. Она посмотрела на свои руки, на тонкие, знакомые линии тату на ладонях, по которым струился огонь. Стать проклятием. Вечным духом, изгоем из мира живых. Как он. Она резко поднялась, ухватившись за спинку стула, чтобы не упасть. Мир поплыл, но внутри что—то затвердело. — Так, — ее голос прозвучал неожиданно ровно. — Чтобы не сгореть завтра, мне нужно сегодня добровольно сгореть и возродиться чем—то другим, и это не факт, что я выживу. А если я откажусь, то артефакт все равно убьет меня, только медленнее и вернее. Я правильно понимаю? — Да, дитя, — начал старик, но она подняла руку, мягко, но твердо останавливая его. Мысли неслись, но среди них уже не было паники. Был лишь холодный, безжалостный расчет, подсказанный инстинктом выживания. Между верной гибелью и ужасным шансом — выбора не было. — Мне… нужно подышать. Минуту. Она не стала ждать ответа, отодвинулась от стула и, не глядя на мужчин, вышла наружу, в прохладные, пахнущие гарью и свободой сумерки. Прислонившись к шершавой стене, она вдыхала полной грудью, пытаясь остудить пожар внутри. Вдали тускло светились окна обычной жизни, которая теперь казалась иллюзией. Т/и чувствовала, как тяжело бьется сердце. Страх был. Отчаяние — тоже. Но поверх них поднималось что—то иное — острое, почти яростное принятие. Если это пламя — ее судьба, то она не позволит ему быть своим палачом.