𝐓𝐇𝐎𝐌𝐀𝐒

Томас шел впереди, стиснув зубы так, что челюсть сводило. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым гулом, но он не мог позволить себе замедлиться. Люди за его спиной – выжившие, такие же измученные, но всё же верящие в него. В его голос, его решения, в то, что он доведёт их до конца. Когда-то он сам бы не поверил, что сможет нести такую ответственность. Но Лабиринт сделал из него лидера, даже если он никогда не просил об этом. И вместе с этим даром пришла тяжесть – ощущение, что любое неверное слово или шаг может стоить жизни. А всё потому, что рядом всегда была она. Тереза. Её взгляд, её голос, обрывки воспоминаний. Томас верил, что именно она его якорь. Что их связь дана не просто так. В прошлом, в лабораториях, до начала всей этой безумной игры они были вместе. И он цеплялся за это, будто за единственную нить, связывающую его с тем, кто он есть. И потому предательство ударило сильнее, чем любое лезвие. Он помнил, как она стояла напротив, опустив глаза. Помнил её дрожащий голос – Томас… я должна это сделать. В тот миг земля ушла из-под ног. Казалось, легче было бы принять удар ножа, чем это признание. Потому что нож он бы выдержал. А потерю её – нет. Он смотрел на неё, не веря. – Мы… мы же вместе. Мы всегда были вместе! Ты мой… – голос сорвался, он так и не смог договорить. Но её взгляд был холоднее, чем он когда-либо видел. И в этом взгляде не было ни соулмейта, ни спасения. И тогда, среди криков, среди разлетающихся в пыль надежд, Томас впервые понял – он ошибался. Все это время он держался за иллюзию, за придуманный образ. Он хотел, чтобы она была его опорой, но на деле оставался один. Совсем один. Но в этой пустоте зарождалось что-то новое. Боль выжигала внутри, освобождая место для чего-то иного. Для правды. Для того, чтобы увидеть тех, кто действительно был рядом.

***

Ночь после похищения тянулась вечностью. Перед глазами одно и то же: как Минхо исчезает в руках врагов, как его собственные руки не успевают схватить, как слишком поздно, слишком медленно он бросается вперёд. "Ты должен был спасти его", – шептал внутренний голос, ядовито, безжалостно. Он сжал кулаки до боли, но это не заглушало пустоту внутри. Он уже потерял Терезу. Ту, кого считал своей половиной, своей судьбой. Он до последнего верил, что она будет рядом – и всё же остался с обманом и холодом. Теперь Минхо. Его друг, его брат, тот, кто всегда прикрывал спину…исчез. И Томас впервые подумал: а может, я и правда не лидер? Может, все эти люди следуют за мною зря? Он сидел на камнях, укрывшись тенью, будто сам хотел исчезнуть вместе с ней. Костёр давно остался позади, а люди, которым он когда-то клялся быть лидером, спали или притворялись, что спят. Томас не чувствовал ни сна, ни отдыха. Только пустоту, вязкую и тяжелую, как смола. Шаги он услышал сразу. Лёгкие, осторожные, но слишком целеустремлённые, чтобы быть случайными. Диандра. – Томас, – её голос был мягким, почти несмелым, но всё же пробивался сквозь его скорлупу. – Ты здесь? Он не обернулся. Не мог. Стыд придавил его к земле сильнее, чем любой удар. Ты потерял всех. Ты предал их ожидания. Ты не достоин даже смотреть ей в глаза. – Я волновалась, – продолжала она, подходя ближе. – Ты ушёл, и я… я знала, что с тобой что-то не так. Он зажмурился. Хотел, чтобы она замолчала. Чтобы ушла. Чтобы не видела его таким — сломанным, жалким. – Всё в порядке, – выдавил он хрипло, даже не пытаясь придать словам убедительности. – Возвращайся к остальным. Она шагнула ближе. – Томас, я же вижу. Ты не обязан всё тащить один. Позволь хотя бы… И тогда он сорвался. – Хватит! – голос взорвал тишину, глухо отразился от камней. Он резко повернулся, глаза горели злостью, которая была направлена не на неё, а на самого себя. – Я сказал оставь меня! Диандра застыла, но не отступила. Её губы дрогнули, но взгляд остался ясным и твёрдым. А он снова отвернулся, тяжело дыша. Ему хотелось, чтобы она исчезла. Чтобы забыла его, оставила там, где он сам себя похоронил. Потому что терпеть её доброту было хуже пытки: она напоминала ему, каким он должен быть, но больше не мог. Диандра сглотнула боль от его крика, но не двинулась с места. Глаза защипало, в груди всё сжалось, но она не собиралась разворачиваться и уходить. Ты же всегда знала, что он вот так и будет отталкивать. Что его гордость и вина сильнее здравого смысла. Но если уйдёшь сейчас – он останется в этой тьме один. – Знаешь, что самое обидное? — её голос зазвучал ровнее, чем она сама ожидала. – Что я предупреждала тебя. Я говорила, что Терезе нельзя доверять. Но ты смотрел на меня, будто я просто ревную или придираюсь. Томас дёрнулся. Эти слова вонзились глубже, чем он хотел признать. – А теперь что? — спросил он глухо, – Будешь добивать? Скажешь, что была права? Что я идиот? Что я подвёл всех? – Нет, – твёрдо ответила она, делая ещё шаг ближе. Теперь её голос дрожал, но не от страха, – Я скажу, что даже сейчас ты не один. Даже когда сам себя ненавидишь. Даже когда думаешь, что всё потерял. Он стиснул кулаки, не в силах повернуться к ней. Горло жгло, будто слова застряли и не выходили наружу. – Почему… – прошептал он, почти сорвавшись, – Почему ты не сдаёшься? Я же сам гоню тебя прочь. – Потому что я тебя знаю, Томас, – тихо, но отчётливо сказала она. – Всегда знала. И потому что… – она замялась, но всё же выдохнула, – Потому что ты для меня гораздо больше, чем ты думаешь. Тишина повисла между ними. В ней было всё. Её боль, его вина, их общий страх потерять то немногое, что у них осталось. Томас не ответил. Он боялся даже вдохнуть. Потому что понимал: ещё шаг, ещё одно её слово, и его броня окончательно рухнет. – Томас… – в её голосе было мольба и сила одновременно, – Не отталкивай меня. Он сжал зубы и резко поднялся на ноги, будто ему стало тесно в собственной коже – Ты не понимаешь! – выкрикнул он, – Я… я не могу. После всего… после Терезы. После Минхо. Я не имею права! Я уже всё разрушил! Он обернулся к ней на миг, и в глазах было столько боли, что Диандра едва не отшатнулась. – Я не могу от одной к другой, будто это… будто это ничего не значит. Я не такой. – Но ты и не такой, – её голос дрогнул, и она впервые позволила слезам покатиться по щекам, — Ты просто не хочешь признать правду. – Какую ещё правду?! – почти сорвался он. И тогда Диандра разорвалась. – Что я была здесь! – закричала она, слёзы душили каждое слово, но она не остановилась, — Всё это время, Томас! Когда ты слепо верил Терезе, когда она лгала, когда она тянула тебя в пропасть – Я была рядом! Я поддерживала тебя, даже когда ты не хотел слышать! Он застыл, не в силах отвести взгляд. – Я берегла нашу дружбу, – её голос надрывался, превращался в крик и рыдание одновременно, – Потому что знала, что если скажу хоть слово лишнее, потеряю тебя. А теперь… теперь я смотрю на тебя, и вижу, как ты сам себя убиваешь! Она замолчала, глотая рыдания, её плечи дрожали. В ночной тишине это звучало громче любых криков. Томас чувствовал, как каждое её слово прожигает его изнутри. Его собственная вина, её признание, её боль — всё смешалось в гулкую бурю, от которой некуда было бежать. – Ди… – только и смог выдохнуть он, но слова застряли. Потому что в груди всё разрывалось от противоречий: долг, совесть, вина и нечто новое, что он боялся назвать. И в эту секунду между ними уже не осталось прежней дружбы. Было слишком поздно для недомолвок, они сказали слишком много. Её крик ещё звенел в ушах, когда тишина обрушилась. Диандра стояла неподвижно, будто её тело разучилось слушаться. Но потом ноги сами вынесли её прочь. Она не знала куда – просто дальше от него, дальше от этой стены, в которую билась снова и снова. Слёзы застилали глаза, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Я всегда отступала. Ради него. Ради нашей дружбы. Ради его хрупкой веры в Терезу. Но сейчас она бежала не ради него, а ради себя. Потому что иначе сломалась бы окончательно. Она больше не могла тащить их двоих. Томас остался один. Снова. Он сел обратно на камень, закрыв лицо руками. В груди всё пустело, будто кто-то вырвал из него последние силы. Её слова резали больнее любого ножа. Потому что она была права. Потому что он знал: в тот миг должен был сделать другое. Поднять глаза. Остановить её. Сказать хоть что-то, что удержало бы её рядом. Но он молчал. И теперь тьма вновь сомкнулась вокруг него. Вина давила сильнее, чем прежде. Потеря друга. Предательство Терезы. И теперь её слёзы. Обоим было больно. Слишком больно.

***

Ночь на базе выдалась холодной. Коридоры стихли, только редкие шаги охранников разрезали тишину. Диандра лежала, уткнувшись лицом в подушку, и больше не пыталась сдерживать слёзы. Она устала. Устала тянуть его, устала от собственной верности, устала от надежды, которая ломала её сильнее, чем любое испытание. Но всё равно сердце глухо ныло, потому что, как бы она ни пыталась себя убедить – без него она не представляла этой борьбы. А Томас лежал в другой комнате, не моргая смотрел в потолок. Сон не приходил. Голова была тяжёлая, но мысли становились яснее, чем днём. И тогда пришли воспоминания. Не о Терезе. Не о тех иллюзиях, за которые он цеплялся. О Диандре. Как она сидела рядом с книгой, оживлённо рассказывая сюжет, размахивая руками и сияя глазами, будто сама жила в этих историях. Как спорила с ним о любимых героях, так горячо, что он забывал, о чём был спор – помнил только её смех. Как она, гордо улыбаясь, делилась своими маленькими победами. Как внезапно становилась тихой, когда речь заходила о её недостатках. Он тогда только качал головой, потому что не видел в ней ничего лишнего, ничего неправильного. Он помнил, как она обещала себе больше не переедать, а спустя день снова смеялась и тянулась за сладостями. И как он втайне радовался её упрямству. Помнил её в пледе, с кружкой горячего чая, склонённую над страницами, вносящую аккуратные заметки на полях. Помнил, как лучи заката ложились на её смуглую кожу, делая её облик почти нереальным, словно она была создана из самого света. И её улыбку. Эту открытую, смешную и такую настоящую улыбку, которую он никогда не мог забыть. В груди что-то сжалось. Томас вдруг понял: все самые тёплые воспоминания у него связаны именно с ней. Не с прошлым, не с иллюзиями, не с предательством. А с ней. И эта мысль ударила сильнее, чем всё, что случилось за день. Не выдержав он резко ринул с постели отметая всё на своём пути к ее комнате. Томас шагал всё быстрее, пока не почти бежал по коридору базы. Внутри его грызло тревожное чувство: пустая кровать Диандры будто хлестнула по сердцу сильнее любого удара. Где она? Он знал – спать после такого невозможно. Значит, она ушла. Но куда? Дождь стеной обрушивался на улицу, и холодные потоки моментально промочили его насквозь. Томас не обращал внимания. Он мчался по лужам, вслушиваясь в ночь, пока впереди не заметил слабое, почти нереальное мерцание света. Шалаш. Его сердце ёкнуло. Он помнил, как они вместе с ребятами смеялись, строя это укрытие – маленькое место тишины посреди хаоса. Диандра всегда любила приходить туда, когда нужно было перевести дух, пережить бурю внутри себя. Томас пошёл быстрее, пробираясь сквозь мокрый газон, пока не остановился. Дверца шалаша приоткрылась, и в проёме появилась она. Диандра вышла первой. Свет лампы за её спиной очертил её силуэт, а дождь моментально укрыл волосы и плечи каплями. Она застыла, заметив его. Томас стоял в нескольких шагах, весь мокрый до нитки, дыхание сбивалось от бега и волнения. Его лицо, обычно собранное, теперь было оголено до самой сути – растерянность, тревога и отчаянное желание хоть что-то исправить. Дождь смывал с её лица следы слёз, но он и так знал. Видел в её глазах боль, которую сам туда поселил. И теперь слова застряли у него в горле. Потому что впервые он не знал, как к ней подойти. Диандра стояла под ливнем, замерев в нескольких шагах от него. В груди всё сжималось – слова рвались наружу, но она глотала их обратно. Снова говорить? Снова биться в стену? Обида и усталость оказались сильнее. Она отвела взгляд и шагнула к шалашу, к своему единственному укрытию. Но Томас больше не мог позволить никому уходить. – Ди, – вырвалось у него хрипло, почти с отчаянием, но она не остановилась. И тогда он рванулся вперёд. Мокрая трава скользила под ногами, дождь хлестал в лицо, но он догнал её мгновенно. Его рука легла на её плечо, крепко, решительно, не давая войти внутрь. Она обернулась резко, почти с вызовом, её глаза блеснули в свете лампы и в потоках дождя. В этом взгляде было всё – злость, боль, обида и гордость. Но Томас не дрогнул. Он стоял так близко, что между ними оставалось лишь дыхание. Вода стекала по его лицу, по его мокрой одежде, но он будто не замечал. – Я не дам тебе уйти, – сказал он низко, отчётливо, так, как говорил только в самые решающие моменты, — Ни сейчас. Ни больше никогда. Он чувствовал, как его пальцы дрожат от напряжения. Но отпускать её он не собирался. Потому что впервые понял: это его выбор. Его решение. Его ответственность не только за чужие жизни, но и за неё. Она молчала, дыхание сбивалось. Дождь бил по их плечам, но мир вокруг будто перестал существовать. Главное – это она. Диандра почувствовала, как её собственное тело предательски дрожит. Не от холода, не от дождя — от страха. Страха снова разбиться, снова заплакать до хрипоты, снова вложить себя всю и остаться с пустыми руками. – Не надо…пожалуйста, не надо, –прошептала она, качая головой, отступая на полшага. Голос сорвался на мольбу, и сердце болезненно сжалось. Но Томас не позволил. Он перехватил её руки и прижал к себе, обнял так крепко, словно боялся, что она растворится в следующей капле дождя. Его дыхание было неровным, слова вырывались из глубины груди, как будто от них зависела его жизнь. – Прости меня… – хрипло, глухо, будто каждое слово резало изнутри, – Прости за всё. За то, что не видел. За то, что отталкивал. За то, что заставил тебя нести всё это одной. Он уткнулся лицом в её мокрые волосы, цепляясь за неё, как утопающий за спасение, – Я клянусь, Ди, – его голос сорвался, стал отчаянным, почти детским, – Я больше никогда не дам тебе уйти. Никогда. Только не уходи…пожалуйста. И впервые за долгое время Томас говорил не как лидер, не как спаситель, а просто как он сам – сломанный, испуганный, но настоящий. Она пыталась держаться. Обещала себе, что больше не даст ни одной слезе сорваться. Но когда услышала его сдавленный голос, когда почувствовала, как дрожат его руки, то всё рухнуло. Словно плотина внутри неё треснула, и слёзы хлынули, обжигая лицо даже сквозь дождь. Она обняла его в ответ – резко, сильно, будто боялась, что иначе он исчезнет. Но вместе с этим в её голосе прорвался надрыв, вся её боль. – Ты… – её голос сорвался на хрип, – Ты такой идиот, Томас! Настоящий идиот! – она ударила кулаком по его груди, снова и снова, хоть и без силы, – Почему ты никогда не видел?! Почему всегда отталкивал?! Почему мне пришлось столько раз уходить?! Её слова рвались наружу, как крик души, смешиваясь с рыданиями. – Я ненавижу тебя за это… ненавижу! – она захлебнулась, снова ударяя его в грудь, а потом сжалась в его руках, прижимаясь лбом к его плечу, – А ещё… я так люблю тебя, что это убивает меня. Томас не спорил. Не оправдывался. Не пытался отмахнуться, как раньше. Он просто стоял, крепко удерживая её, и позволял ей бить, кричать, плакать. Потому что знал: всё это он заслужил. – Я знаю, Ди, – шептал он тихо, едва слышно сквозь шум дождя, – Я знаю. Ты права во всём. Я идиот…и я виноват. Но если ещё есть хоть малейший шанс. Я буду бороться за тебя, и за нас. Она снова ударила его, но уже слабее, почти бессильно. Её руки дрожали, но она не отпускала его. Томас слышал, как её дыхание ломается рядом, но вдруг в груди что-то щёлкнуло, как будто все куски пазла встали на места. Он отпустил яйца прошлых оправданий и, дрожа всем телом, выдохнул прямо ей в лицо, отчётливо, чтобы каждое слово достигло сердца. – Я люблю тебя, – проговорил он так тихо, что сначала подумал, что это ему показалось. Но она ответила слабым всхлипом, и он повторил громче, уже не стесняясь, уже не пряча правду от себя самого, – Я люблю тебя, Ди. Я любил тебя всегда. Даже когда не видел. Даже когда делал ошибки. Больше, чем боюсь я, больше, чем боюсь потерять кого-то ещё. Больше, чем боюсь Терезы и всего, что было. Её глаза широко раскрылись; в них одновременно сверкнуло удивление и что-то тёплое, старое и надёжное. Томас приблизил голову, осторожно, как тот, кто боится разбить стекло. Его лоб коснулся её лба; холод дождя и тепло её кожи смешались, и в этом прикосновении оказалось больше обещания, чем в словах. Он прижал её к себе крепче. Руки дрожали, но не отпускали. Он хотел, чтобы она почувствовала: если он падёт, она останется в его сердце; если он умрёт, то умрёт с мыслью, что сделал всё, чтобы её защитить. Голос его стал хриплым и очень близким: – Если понадобится я отдам всё, — шепнул он, – Даже жизнь. Ради того, чтобы тебе больше никогда не было больно. Понимаешь? Только не дай мне тебя потерять. Диандра закрыла глаза. Слёзы лились по щекам, но в них теперь не было только боли – там было облегчение, как будто под тяжёлой крышкой наконец прорвалась струйка света. Она всхлипнула, прикрыла лицо руками, а потом осторожно обхватила его в ответ, будто проверяя, настоящий ли он. – Я… — её голос был ломким и тёплым одновременно, – Томас… я тоже люблю тебя. Больше, чем пыталась признать. Больше, чем боялась. Они стояли под дождём, лбы прижаты, сердца в унисон. Ветер гнал по траве блестящие струи воды, но их мир сузился до двух человек и этого мгновения – честного, уязвимого, настоящего. Он сжал её сильнее, как будто, удерживая, мог не допустить, чтобы мир снова развёл их по краям. Она уткнулась в его шею и позволила себе плакать, но уже не от бессилия – от того, что боль могла сменяться на что-то другое. – Я буду рядом, — прошептал он ей на ухо. – Всегда. Даже если придётся умереть, я защищу тебя. Диандра ответила тёплым, едва слышным смехом, и в том смехе было всё: прощение, жалость к тому, сколько им обоим пришлось пережить, и надежда. Они держались друг за друга под дождём, пока ночь не начала сгущаться в более спокойный тон, и каждый шаг назад к шалашу был уже не шагом в одиночество, а шагом двоих людей, обещавших не оставлять друг друга. Дождь с каждой минутой лил всё сильнее, но Томас даже не замечал, как промок до нитки. Всё вокруг потеряло значение: гул грозы, холодные капли, ночь. Была только она — его Диандра, такая близкая и такая реальная, с её дрожащими губами, опухшими глазами, с дыханием, которое он ощущал прямо у себя на коже. Он прижимал её к себе так крепко, будто хотел стереть все границы между ними, и не мог отпустить. Его лоб всё ещё касался её, дыхание рвалось, и в какой-то момент он понял: слов уже не осталось. Ничего, что могло бы объяснить то, что бушевало в груди. И тогда он просто сделал шаг – последний барьер исчез. Его губы накрыли её губы резко, отчаянно, как человек, который слишком долго ждал и боялся. Поцелуй был сырой, горячий, полный боли, вины и такой же невыносимой нежности. В этот миг он словно говорил – Прости меня. Услышь меня. Поверь мне... Диандра на секунду замерла, всё ещё дрожа, но потом подалась навстречу. Она ответила так же жадно, словно ей тоже больше не хватало воздуха без него. Слёзы смешались с дождём, но ни он, ни она не могли уже отличить одно от другого. Всё вокруг исчезло. Остались только два сердца, которые наконец нашли путь друг к другу сквозь ошибки, предательство и боль. Поцелуй длился вечность и миг одновременно. Когда они наконец отстранились, всё ещё держась лбами друг к другу, Томас тяжело выдохнул, будто впервые вдохнул по-настоящему. – Больше никогда, – прошептал он, едва слышно, губами касаясь её, – Я больше никогда не отпущу тебя. А Диандра, сжимая его пальцы, только кивнула. И в её взгляде под проливным дождём светилось то самое обещание, которое уже не нуждалось в словах. Они долго стояли под дождём, пока губы снова и снова находили друг друга, будто боялись потерять даже это короткое прикосновение. Но холод пробирал до костей, и Томас наконец отстранился, с трудом переводя дыхание. – Пойдём внутрь, – прошептал он, глядя в её глаза так, будто только сейчас нашёл свой дом. Он не дал ей возразить, взял за руку и повёл в шалаш. Внутри пахло деревом и мокрыми травами, и шум дождя казался далёким. Здесь было тихо, почти интимно. Томас присел рядом с ней на старое покрывало, коснулся её щеки, стирая капли дождя, которые всё ещё стекали по её коже. Их взгляды снова сцепились, и слова уже были не нужны. Он склонился ближе, и новый поцелуй оказался другим – медленным, глубоким, тёплым. Его пальцы дрожали, когда скользнули по её волосам, по плечам, и каждая её реакция будто разбивала в нём последние стены. Диандра не отстранялась. Она доверилась ему, прижалась ближе, и её руки нашли дорогу к его спине. Между ними больше не было недосказанности. Только желание наконец сказать всё – не словами, а телом, каждым прикосновением. И в этой тишине шалаш стал их укрытием. Не от дождя, а от всего мира. Они опустились на старое покрывало. Он склонился над ней, взглядом прожигая каждую черту её лица, как будто видел впервые. Диандра дрожала, но уже не от холода – её дыхание сбивалось, сердце стучало слишком быстро. После нежного поцелуя за ним последовал ещё один. Жадный, требовательный, полный отчаяния. Он словно говорил – Я так долго не видел тебя. Так долго гнал прочь то, что всегда было здесь... Его ладони скользнули к её лицу, потом – по шее, по плечам. Каждое прикосновение было осторожным, будто он боялся спугнуть, но вместе с тем в нём чувствовалась сила, которую он больше не мог держать в себе. Диандра сама потянулась ближе, обняла его за шею, прижимая к себе. В её поцелуях тоже была жажда – показать всё, что она скрывала, всё, что так долго сдерживала. Она целовала его так, словно этот миг был последним в их жизни. Томас прервал поцелуй только на секунду, уткнувшись лбом в её висок. Его дыхание было горячим, сбивчивым около ее кожи. – Ты даже не представляешь… как сильно я тебя хочу, – прошептал он, почти болезненно, и тут же снова поцеловал её, глубже, смелее. Её пальцы сжали ткань его мокрой рубашки, и в этот момент она уже не могла и не хотела сдерживаться. Всё, что было между ними, сливалось в едином порыве: обида, прощение, любовь и тоска. Одежда мешала, липла к коже от дождя, но они не обращали внимания. Каждый сантиметр близости был как освобождение. Он проводил губами по её шее, ловил её дрожащие вздохи, а она скользила пальцами по его спине, цепляясь за него, будто только так могла убедиться, что он настоящий. Шалаш наполнился тишиной их прерывистого дыхания и тихих стонов, сливающихся с шумом дождя. Всё остальное исчезло – остались только они, два сердца, которые наконец нашли путь друг к другу. Томас скользнул ладонями по её бокам, чувствуя под пальцами каждую дрожь её тела. Его губы снова нашли её губы, потом — шею, ключицы. Она запрокинула голову, и тихий стон сорвался сам собой. Он услышал его и словно сошёл с ума. Его пальцы нетерпеливо заскользили к её талии, цепляясь за мокрую ткань. Диандра помогла ему, сама срывая с себя липнувшую одежду. Она чувствовала, как его руки дрожат от желания, от того, что он наконец позволил себе это. Когда её кожа оказалась открыта, Томас замер на секунду, только чтобы посмотреть на неё. Свет фонаря касался её смуглого тела, и он не мог сдержать тихого выдоха. Ее аккуратная грудь вздымалась и опускалась. – Ты… ты самая красивая, что я когда-либо видел, – прошептал он, склонившись снова, покрывая её кожу поцелуями. Его губы и язык спускались ниже, оставляя горячие следы на её груди, животе, а руки прижимали её к себе крепче, словно он боялся, что это всё исчезнет. Она выгнулась навстречу, её пальцы вцепились в его волосы, и голос сорвался с губ, – Томас… Это имя в её исполнении было для него как огонь. Он поднялся обратно к её губам и поцеловал так, будто в этом поцелуе заключалась сама жизнь. Он был нежен и одновременно отчаянно страстен, каждый его жест говорил лишь об одном. Его набухший член не оставлял места для воображения. Стенки ее влагалища сжались внутри него делая трение ещё более интенсивным. Облизав два пальца парень помогал ей и стимулировал нужные зоны. Он наклонился к её уху, горячо шепнув и двигаясь внутри ее гибкого тела: — Скажи только одно… что ты этого хочешь. Диандра прижалась к нему обхватив ногами за талию, её дыхание сбивалось, голос прозвучал ясно сквозь дрожь и хныканье: — Хочу. Только тебя. Осталось только движение, только ритм их сердец и тел. Его спина горела от царапин девичьих ногтей. Старая кровать грозилась сломаться под натиском его толчков. Их близость была не просто страстью – это было освобождение, признание, обещание, что больше никаких преград. Каждый её стон, каждый его шёпот сливались с шумом дождя, и мир снаружи перестал существовать. Они растворялись друг в друге, будто заполняли все раны, нанесённые раньше. Это было грубо и нежно одновременно, медленно и стремительно, но всегда – до боли честно. Оргазм подкрался незаметно, но этого было достачно для Томаса чтобы толкнуться вперед и излиться в нее своей горячей спермой. Знаком ее принятия. Когда всё закончилось, они остались лежать на старом покрывале, прижавшись друг к другу, обессиленные, но впервые за долгое время спокойные. Томас прижимал её к груди, уткнувшись лицом в её волосы, и шептал: – Я люблю тебя. Я клянусь, что больше не предам. А она, дрожа, но улыбаясь сквозь слёзы, отвечала: – И я люблю тебя. И больше слов не нужно было.