Часть 4. Sayonara mother

«Почему она не спит? — лихорадочно подумал Григорий. — Самое неподходящее время… Нельзя, чтобы она увидела его». Услышав шаркающие шаги за дверью, он быстро набросил свою окровавленную кофту на тело отца, пытаясь хоть как-то прикрыть кровавое месиво. Дверь скрипнула. В проёме стояла Людмила — растрёпанная, с мутными глазами. Она явно ещё была в трипе: зрачки расширены, движения вялые. — Почему ты не в своей комнате, Гриша? — спросила она усталым, раздражённым голосом. Отсутствие мужа её, похоже, совершенно не волновало. В последнее время они только и делали, что орали друг на друга, и Матвей часто ночевал где попало. — С работы пришёл, — соврал Григорий ровным тоном. Людмила прищурилась, но спорить не стала. Она почти никогда не выходила из дома, поэтому и не знала, что сын уже давно никуда не ходит, кроме школы — да и там появлялся редко. — Сколько заработал? — Ничего. Завтра зарплата. Двадцать тысяч обещают. — Семьдесят пять процентов мне, — отрезала она и, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла обратно в спальню, громко хлопнув дверью. Григорий стоял неподвижно несколько секунд, потом медленно выдохнул и… сам того не заметив, опустился прямо на труп отца. Тёплая кровь пропитывала его штаны. Голос Плута зазвучал почти ласково: — Теперь её. Пока она снова не вырубилась. Григорий молча поднялся, вытащил нож из тела отца и тихо вошёл в спальню. Людмила уже лежала на кровати, что-то невнятно напевая себе под нос. В полумраке Григорий заметил небрежно брошенный у кровати топор — несколько дней назад отец зачем-то достал его из кладовки. Он взял топор в руки. Лезвие было тяжёлым, холодным. На секунду он задумался. Не о том, как жить дальше. Не о том, как прятать тела. Он думал только об одном: как сильно хочется есть. Желудок сводило от голода уже третий день. Григорий подошёл ближе и тихо позвал: — Мама… Людмила приоткрыла глаза. — Чего тебе?.. — Sayonara, mother. Топор с глухим влажным звуком опустился ей прямо в лицо, разрубив череп надвое. Кровь и мозговая масса брызнули на стены, на простыни, на самого Григория. Часть тёплой каши попала ему на губы. Он не вытер лицо. Наоборот — медленно облизнул губы и почувствовал солоновато-металлический привкус.

***

Через полчаса оба тела уже лежали на кухонном столе. Григорий работал молча, методично. Вырезал крупные куски мяса с бёдер, рук и живота, бросал их на раскалённую сковороду. Когда от тел остались только кости и бесформенные остатки, он запихнул то, что осталось, в большие чёрные мусорные пакеты. Завтра он вынесет их в мусорку. Или в подвал. Или куда-нибудь подальше. Об этом он подумает позже. Сейчас важно было другое. Он добавил масла, соли, специй — тех, что нашлись в почти пустом шкафчике. Через сорок минут кухню заполнил запах жареного мяса. Григорий сел за стол, взял вилку и нож. Первый кусок он положил в рот медленно, почти торжественно. — Довольно неплохое мясо… — тихо сказал он, жуя. — Мне нравится. Он улыбнулся — впервые за очень долгое время настоящей, широкой улыбкой. — Приятного аппетита мне. И тебе тоже, Плут. Хоть ты и молчишь сейчас… надеюсь, тебе по вкусу наш ужин. Он отрезал ещё кусок, отправил его в рот и добавил почти мечтательно: — Это начало моей новой жизни. Жизни великого Григория Потаскушкина. Я стану бо… Внезапно он закашлялся, подавившись. Кусок застрял в горле. Григорий несколько секунд хрипел, стуча кулаком по столу, пока наконец не смог протолкнуть его. Из темноты коридора раздался тихий, насмешливый смех Плута: — Не стоит говорить с полным ртом, Гриша. Так можно и помереть… не успев начать свою «великую» жизнь.