Пролог. Поцелуй со вкусом приторного яда.

Это была бы отличная идея для старого доброго приключенческого фильма с долей романтики и карамельного попкорна на заднем сидении кинотеатра, если бы не одно маленькое «но» — это не история любви. Это история о том, как ты умираешь в розовом вычурном платье, шесть раз перед тем как твой мозг, наконец, выключится. Это история о том, как ты всё ещё веришь, что тебя можно спасти, даже когда яд уже лижет твой позвоночник. Это история про девочку, которую трахнули деньгами и оставили умирать с фальшивыми ресницами на щеках. Таблетки под шампанское. Шампанское под поцелуй. Поцелуй под завещание, которое она не читала. Мэй не была героиней поэм, нет. Её жизнь была слишком обыденной, а внешность — слишком перестроенной, чтобы быть запечатлённой на холсте или в стихах. Она была как розовая обертка, оставшаяся от конфеты, которую никто уже не хочет есть. Мэй была двадцати девяти лет, и в её жизни не было никаких больших замыслов, кроме одного: получить удовольствие от всего, что жизнь может предложить. Ну, или хотя бы от того, что она могла достать через знакомых и не слишком законные способы. Все в зале были нарядные, блестящие, кривые. Мэй смотрела на них сквозь белую вуаль, как на уродцев в зоопарке. Там — девочки из клуба, упивающиеся шампанским и чужим горем. Там — Харучие Санзу, нюхающий кокаин так, как будто это цветочная пыльца. И вот — Хайтани Ран. Красивый до тошноты, как витрина, за которой ты никогда не купишь ничего настоящего. Он держал её за талию, как за неживую куклу. Держал её за руку, как за поводок. Целовал не губы, а воздух возле них. Пальцы ледяные. Губы сухие. Глаза — пустые. Так вот, Мэй Акияма любила Рана Хайтани. Или точнее, это была не любовь, а что-то вроде привычки – что-то, что есть в холодильнике, когда ты есть не хочешь, но всё равно ешь, но в их отношениях было одно неудобное обстоятельство: Ран был абсолютным контролёром. Он решал, когда она проснется, когда она поест, и, конечно же, когда ей нужно было испытывать «удовольствие». Иногда Мэй хотелось бы сказать ему: «Знаешь, я бы хотела быть женщиной, а не бездушной куклой», но как-то не получалось — это была та самая роль, которую она не могла снять. За время их отношений, Мэй винила себя за многое, но не за измены Рану с его братом Риндо. Не за это, правда. Потому что когда она не была с Раном, она была одинока, а одиночество — это как хлеб, который уже забыли в духовке: сначала приятно, потом невкусно, а потом и вовсе непросто съесть, но вот с Риндо было не так — он был мягким и нежным, словно сахарная вата, которая тает на языке. Правда, не было в этом удовольствия. Было как-то пусто. Ран как инфекция. Риндо как зависимость. А Мэй — как тень от той, что когда-то умела жить. Она сглотнула кислый привкус одиночества на языке. Руки дрожали, кости ломило. Мэй спешила закончить со всем этим побыстрее и, наконец, полететь за Санзу, как моль на единственный источник света, который подкинет ей «колеса». Был пир. Потом были документы. И Мэй, как на автомате, подписала, как будто не свою жизнь, а список покупок. — Я знаю, ты думала, что всё это про любовь, — сказал ей Ран, когда гости уже уехали. — Но это про деньги. Ты ведь понимаешь? — И мужчина протянул ей бокал, а вино в нём было сладким, как яды в древнем Китае. Мэй пошатнулась. Вино обожгло горло, а тело предательски повело в сторону. Пальцы не слушались, бокал упал на пол, разлетевшись на мелкие осколки. Она осела на пол, глотая пустоту, не ощущая воздуха. Ран смотрел на неё сверху вниз, чуть склонив голову. — Санзу даже не пришлось стараться. Ты глотала таблетки, как конфеты. Управлять тобой было проще простого, — он наклонился ближе, почти шепотом продолжая: — А ведь могла занять место отца. Вырваться, сделать хоть что-то, но нет. Ты выбрала клубы, наркоту и меня. Глупее не придумаешь. Мэй зашевелила губами, пытаясь возразить, но слова так и не сорвались. Ран усмехнулся коротко, почти устало: — Знаешь, ты всегда была мне противна. Твой надменный взгляд, твое отношение к людям, твой эгоизм. Ты всегда думала лишь о себе. Даже когда трахала моего брата за моей спиной, ты не задумывалась о том, что чувствует он... А да плевать на меня, я с ним всеми бабами делился, но этот дурак влюбился! — слова были полны отвращения, но глаза его были пусты. — Знаешь, ведь он впервые меня просил о чем-то, когда умолял не убирать тебя… А Ран все говорил, пока она пыталось достать телефон и вызвать скорую. Всего три цифры и вот оно, спасение — но нет, у представления был другой сюжет, и его сценарист, рассекая воздух, оттолкнул телефон в угол комнаты. — ...но как я мог отказать Майки? Ран легонько отпихнул руку Мэй, которой та вцепилась в его штанину, словно перед падением в бездну. — Ты так говоришь, словно сам не изменял. Трахал моих подруг, а я ведь все знала! Знала, но все равно любила! Её голос был похож на шелест апрельского ветра — вроде ощутимый, но все равно не холодит и не греет. Всего лишь звук, не вызывающий ничего, кроме раздражения. Ран усмехнулся, но без злорадства — скорее, с равнодушием. — Нет, не любила. Ты просто пользовалась мной. Он сделал шаг ближе, и его голос стал ниже, плотнее: — А когда мой день рождения, помнишь? Конечно нет. За столько лет ты даже не удосужилась спросить. Он замолчал на секунду. Мэй смотрела на его лицо, снизу-вверх, пытаясь разглядеть в его чертах хоть что-то знакомое, но перед ней был чужой человек — холодный, как гранитная статуя, выточенная из насмешки и равнодушия. Ран бросил на неё прямой взгляд и на миг в его глазах что-то дрогнуло. Промелькнула ностальгия, будто он вспомнил что-то далёкое: запах её духов, смех на крыше после дождя, первые смс среди ночи. Но всё это всплыло лишь на секунду и тут же исчезло. — Знаешь, я тоже думал, что любил. Тогда, в юности, ты казалась мне чистым глотком воздуха. Ради тебя я лез вверх, ломал себя, становился тем, кого ты якобы хотела. Но потом я понял: ты всё это время оставалась внизу. В своем болоте. А зачем мне кто-то, кто хуже меня? Мэй хотела спросить многое. Например: «Зачем тебе от меня избавляться?», но вместо звука из ее горла вырвалась рвота. Тело содрогалось в конвульсиях, пока желто-золотая жидкость пропитывала белый ковер, переплетаясь в танце с золотыми локонами свадебной прически и теряясь в пышности розового платья. Её убийца все смотрел, словно оторвать взгляд равно предательству. Он бы, наверное, вернул время вспять. Да. Вот так, щелкнул бы пальцами, как бог лжи и обмана, и забрал бы ее с собой, в мир, где нет ее денег, его долга и власти «Бонтена». Но их мир был другой. И им некуда было бежать. Поэтому он лишь оставил сухой, холодный поцелуй на синеющих губах, позволяющий себе последнюю выходку, даря последнюю нежность, словно говоря «прости». Мэй, пусть и на грани, знала её Рана — «её Ран» никогда не извинялся. Она была уверена, что так он оставляет свое клеймо на ее почти безжизненном теле. И — ох! — как же она ошибалась. Ран прикрыл глаза. Он знал — это он был пустоцветом, не Мэй. Это он был причиной её сегодняшнего увядания. Убийца сожалел. И всё это могло бы закончиться как очередной заголовок в новостях. Ну, типа: «Девушка умерла от передозировки на собственной свадьбе. Причины будут выясняться». Но, на удивление, судьба имела другие планы. Перед глазами взорвалась белая вспышка. Реальность резко оборвалась. Мэй, не успев издать последний вздох, резко осмотрелась. Вместо свадебного зала — подростковая спальная, вместо свадебного платья — розовая пижама в сердечко, вместо двадцати девяти лет — семнадцать. Она медленно села. Лёгкие снова наполнились воздухом. Руки дрожали, но уже не от ломки или яда, а от осознания: всё вернулось назад. Мэй не собиралась быть той же самой Мэй, какой она была. Это было бы слишком скучно. Ведь если ты просыпаешься двенадцать лет назад, ты можешь и вправду что-то поменять. Например, ты можешь отказаться от неоновых бликов в клубах, сигаретного дыма со вкусом вишни, приторно-сладких коктейлей с кусочком лайма на поверхности, крышесносных наркотиков; можешь заняться спортом, начать учиться у отца семейному бизнесу, поступить, например, на лингвистику, может даже задуматься о собственном будущем. Мэй стоит перед зеркалом и смотрит на себя. Семнадцать лет. Возраст первой любви, неудобного сухого секса на заднем сидении одолженной машины и брелка «Хеллоу Китти» выброшенного за ненадобностью. Семнадцать лет — как насмешка. Мэй смотрит и понимает, что за все это время — семнадцать лет или двадцать девять — в её жизни всегда не хватало одной вещи — её самой. Она всегда была чужой в этом теле, чужой в этой коже. Всегда жила по наставлению других, и как видите, ни к чему хорошему это не привело. Потому что в будущем, когда ей будет двадцать девять, она умрёт, прямо там, в момент, когда она будет сидеть в этом роскошном свадебном платье, окружённая людьми, которые всё равно не окажутся рядом ее спасти. Она умрёт от рук Рана Хайтани, того самого Рана Хайтани, который был её душой, любовью, страхом и ещё тысячи разных лиц, только не человеком. И она должна это изменить. Здесь, в этом зеркале, её отражение — как тень, которая упрямо отказывается уходить. Девушка, с одинаково чуждыми глазами и гладким лицом, на котором уже нарисована история о падении. Это взгляд человека, который задался вопросом: могу ли я избежать того, что должно случиться? Судя по всему, она начинала как все — она была тем, чем её сделали, тем, кем её всегда видели. Сложно убежать от того, что кажется неизбежным, когда у тебя есть наркотики, деньги, любовь, и этот чертов Ран, который следит за каждым твоим шагом, не давая тебе выбрать свой путь. Но вот, теперь она здесь. Мэй Акияма вернулась, чтобы выжить. — Ты в порядке? — спрашивает Лия. Она кажется ей такой далёкой, как часть жизни, которую Мэй никогда не желала иметь. Лия курит тонкие вишневые сигареты, и также и смотрит на жизнь — словно через белый фильтр со следом розовой помады на ней. Розовый. Мэй тошнит от одного упоминания этого цвета. Мэй ломит. Она не трогает тонкую бумагу с завернутым в ней никотином и старается держаться подальше от любых упоминаний её выстраданного будущего. Мэй кивает, рвано и спустя минуту, а не сразу. Лия понимает, что что-то не так, но ей все-равно. Как и все-равно на то, что с-месяц назад Мэй вдруг заменила никотин утренними пробежками и перестала соблюдать их пятничный челлендж, почти ритуал «Кто подцепит главного красавчика в клубе». «Вот и хорошо, меньше конкуренции», — думает тогда Лия. Одноклассницы топчутся на заднем дворе частной школы, где тень от высотного здания прикрывает их от ястребиного взора учителей. Мэй, Лия и их послушная шавка — Нана. Мэй откидывает назад свои длинные локоны и щурится под козырьком ладони, пытаясь высмотреть сегодняшнего цербера в стеклянных окнах их личного лабиринта знаний — Фудзи-сан. Не дай бог ей попасться на глаза с сигаретой в зубах. — Эй, ты взяла клубничный лимонад? — слышит она недоброжелательный тон Лии, которая нависает над Наной. — Н-нет, точнее, да, н-но ты просила малиновый… — Нана дрожит, и теми же трясущимися руками протягивает однокласснице еще холодную жестяную банку. — Я? Я просила? — Лия давится от сигаретного дыма, на автомате подтирая растекшуюся тушь под слезящимися глазами. — Ты ничего не напутала? Мэй совсем не герой этой истории. Мэй не станет заступаться за пигалицей с вечно согнутой в поклоне спиной. Она лишь смотрит на неё свысока, все еще держа самодельный козырек из ладони, и презрительно фыркает. Мэй двадцать девять. Нане — навсегда семнадцать. Мэй — не герой, а так, фоновой персонаж. Но она невольно подмечает, как карие глаза Наны набирают в себя влагу и готовы в любой момент превратиться в фонтан из вырвавшихся слез. В этот момент Мэй знает, что слезы Наны будут янтарного цвета, как цвет той блевоты, в котором Мэй умирала. Она протягивает руку и выхватывает алюминиевый сосуд, покрывшийся испариной и рисунком сочной малины в крупном плане. — А я вот люблю малину. — и, сделав глоток, кивает однокласснице: — Спасибо. И ведь не врет. С этого дня сладкая газировка обволакивает пустой желудок алыми пузырьками каждое утро, как только Мэй Акияма переступает порог школы. Мэй не герой, нет. Мэй всего лишь делает одолжение обществу, пытаясь стать человечнее и предотвратить самоубийство Наны, которая так и не доживет до своего восемнадцатилетия в том прошлом, в котором никто не защитил юную девушку от школьного буллинга. Та Нана прыгнула из крыши белоснежного здания, которое величественно звалось «Частная Школа Святой Анны», но в самых стенах не было ничего святого, как и не бывает ничего святого в уголках ночных улиц Роппонги, куда сегодня после уроков направляется её компания, сотканная из лживого смеха и водостойкой подводки. Мэй помнила, как двенадцать лет назад, в этот самый день, она встретилась с Раном Хайтани в одном из тех клубов, полных громкой музыки и приторно-сладких коктейлей, где девушки и парни казались лишь кусками мяса друг для друга, а шейкеры для коктейлей казались более важными, чем человеческие разговоры. Тогда, двенадцать лет назад, под этими флуоресцентными огнями, возле нее появился он — высокий, в чёрном плаще, которое развевалось за ним, как тень забытого будущего, Ран Хайтани выглядел одновременно опасно привлекательным и необъяснимо чуждым. Он был тем типом парней, с которыми не просто флиртуешь, а позволяешь себе увязнуть в их опасной игре. Тогда Мэй и увязла, а спустя двенадцать лет — проиграла. Но сегодня Мэй не станет повторять ошибку прошлой игры. Она уже знала, как это заканчивается — с глупым ожиданием, что всё как-то чудесным образом станет лучше. Нет, сегодня она была готова. Она не собиралась снова падать в бездну собственного разрушения. Сегодня она выключит телефон. Напишет подруге короткое: «Живот болит, останусь дома», а затем поднимется в кабинет отца. Не потому что это логично и не потому что она должна это сделать, а потому что она решила — прошлое «сегодня» больше не наступит. И когда она сделает этот шаг, Мэй почувствует, как что-то изменится. Как мир вокруг вдруг начнёт вращаться немного быстрее, как волчок на старой деревянной доске, так быстро, что почти невозможно его рассмотреть. И в какой-то момент, возможно, она даже поймёт, что вся ее жизнь и правда, на самом деле была просто фоновым шумом, пока она не решилась взять на себя контроль. Потому что, как бы там ни было, на свете не существует правильных решений — есть только последствия. И Мэй сделала свой ход. Да закружится Мэй Акияма на грани вращающегося вокруг своей оси калейдоскопа событий!