Часть 1. Цвет ненависти.

Ведь нет такой истории, которая бы закончилась, так и не начавшись — а может бы и есть, но тогда бы нею никто не интересовался и стояла бы она в пыльном заднем углу деревенской библиотеки, куда не приходило ничего интересного и мало кто делал ревизию книг. Ох, наша милая Мэй, пока не еще ставшая героиней на героине, была той же пыльной забытой книгой — и не прочесть, но и жаль выбросить, обложка ведь симпотная. А обложка и вправду была симпатичной — мятные глаза, золотистые волосы, пока не тронутое уколами красоты бледное лицо, которое Мэй пыталась скрыть под густым слоем снежно-белого тонального крема, цвета под названием «за пять минут до своей кончины». Мэй тяжело вздохнула, перепачкав коричневые ресницы в белой жиже, и остановилась, замерла, как само время встало на паузу, в тот момент когда ее открытая косметичка сорвалась с конца раковины и упала на теплый кафель, рассыпая содержимое по теплому кафелю. А следом за нею сорвалось в обрыв и ее терпение. Мэй бросила стеклянную банку в свое перемазанное белым отражение в зеркале напротив. Отражение покрылось трещинами и, на секунду подмигнув ей, рассыпалось на крупные осколки, падая на белую раковину, белый кафель и пушистые тапочки. Вчера так же рассыпалась Нана. Мэй не видела, как девочка падала с крыши школы. Она уезжала с отцом в Окинаву — впервые приглашённая на строительство его отеля у песочного берега. Мэй выбрала будущее, но не смогла его уберечь. Она провела узкую тропинку к заложению отношений с отцом, оставив позади себя Нану в гущи терневых кустарников. Нана умерла, как и было уготовлено ей судьбой, пока наивная Мэй все еще трепыхалась, словно бабочка с подрезанными крыльями, попавшая в давно заготовленную ей паутину. Акияма хотела кричать, так громко, чтобы сам бог ее услышал, чтобы небеса громыхнуло громом, чтобы все заметили ее боль — ну же, увидьте меня, помогите, спасите! — но девушка всего лишь сомкнула зубы на своем запястье и перестала дрожать лишь тогда, когда ее рот наполнился вязким железом. Нана пошла по уготовленному ей судьбой сценарию. Мэй, сглатывая собственную кровь, отказывалась сдаваться. Но было ли ей за что бороться? Школьные стены, звонок на перемену, смех и шорохи — всё это теперь проходило сквозь фильтр нового восприятия. Её взгляд пробегал по одноклассницам, по их улыбкам и злым взглядам и наконец, задержался на Лии, сидящей напротив. — Ну у тебя и постельные игры! — хохотнула девушка, заметив, что под длинным рукавом школьной формы Мэй прячет свежий укус. Акияма поправила рукава и притянула к себе ланч. Кусок онигири застрял в горле, словно за ним сидела сама ненависть — именно то, что Мэй чувствовала по отношению к Лие. Лия столкнула Нану с крыши. Нет, не физически. Словесно. Но ведь словом тоже можно убить — это не то оружие, которое случайно окажется выброшенным где-то в мусорном баке в одной из подворотен, покрытое красным следом на металле, взявшим на себя вину. Это то оружие, вину которого не докажешь. Слова — не физическая составляющая, они растворяются в воздухе и лишь оставляют след на кончике языка, как молчаливое «умри». — Умри. Мэй не сразу поняла, что сказала это вслух. Слова сорвались с губ сами собой. Легко, как будто давно ждало момента. Но чем теперь Мэй лучше самой Лии? Чем она лучше Рана? А, кстати, о Ране: — Ты такая странная. Никто ее не толкал, это было ее решением. И вообще, — Лия потягивала клубничный лимонад из еще холодной серебряной банки, — Ран говорит, слабым нет места в этом мире. Мэй сжала челюсти, ощущая уже ставший родным, словно давний друг детства, железный привкус во рту. В тот самый очередной вечер, когда Мэй решила пойти против судьбы и остаться дома, именно Лия, затягивающая очередную вишневую сигарету и сидящая на изогнутом красном стуле в одном из тех очередных баров, заняла роль очередной добычи, которая была отведена совсем не ей. Мэй хотелось смеяться до боли в лёгких, но она лишь ухмылялась, как ухмыляется Смерть с косой, ведь знала, что она и есть — жнец смерти, который видит кончину Лии. Теперь не Мэй, а Лия, займет роль умершей невесты. Ухмылка переросла в злобный оскал. — Да и вообще… Черт, — Лия выругалась, когда капля красного напитка упала на ее грудь, покрытую белой школьной формой. Девушка начала оттирать точку салфеткой, но то лишь стало больше. Сдавшись, Лия перекинула вперед белые волосы, таким способом пытаясь спрятать пятно, и продолжила говорить, кривя губы в ухмылке: — Ты так же измывалась над девчонкой, как и я, думаешь, раз остановилась, то вдруг стала святой? Акияма смотрела на бледнеющее пятно на груди Лии. Розовый цвет. Цвет ее свадебного платья. Цвет ее падения. Цвет ее ненависти. Мэй выдернула мокрую алюминиевую банку из тонкой ладони Лии и поднявшись, резко перевернула, наслаждаясь как газировка стекается по изгибам девичьего тела, окрашивая всё белое — белые прямые волосы, белую школьную рубашку и белые гетры — в так ненавистный ей розовый. Лопающиеся пузыри шипели, как внутреннее возмущение, которое нельзя было сдерживать. — Ты! — Лия ошалело смотрела на свою одноклассницу, а в ее стеклянных от слез глазах стояло отражение Мэй с кривой ухмылкой, перерезающей милое лицо надвое. — Сука! Тварь! Не прощу! Лия бросилась на Мэй так, как бросается тигр на свою добычу — с открытой пастью и длинные когтями, разрывающими плоть — именно это Мэй и чувствовала, когда Лия прошлась ногтями по ее лицу и тонкие полосы тут же покрылись алым. Мэй взвизгнула от жжения и бросила банку в лицо Лии, чтобы та отступила. Платиновая блондинка замешкалась на секунду, но всего лишь секунду — в ее руках тут же оказался поднос с школьной едой. Тот отправился в полет, целясь ровно по белоснежным зубам Мэй, которые та успела прикрыть локтем. Удар пришелся по кисти руки. Мэй повторила идею — цепко схватила поднос с недоеденным онигири и замахнулась, но не успела она забить трехочковый по лицу испачканной в лимонаде одноклассницы, как тут на всю столовую, в которой до этого стоять мертвая тишина, прерывающаяся на выкрики двух дерущихся девушек, проревело яростное: — Стоять! И девушки замерли, как псы по команде, также как и все остальные школьники, и не сговариваясь, резко повернулись в сторону низкорослой женщины преклонного возраста, в которой они узнали одну из учительниц — Фудзи-сан. Шум столовой постепенно сливался с приглушённым звуком шагов по коридору. Мэй всё еще чувствовала, как адреналин пульсирует в теле. Царапины на щеке неприятно жгло. Сердце ещё колотилось, но теперь вместо ярости появилось холодное понимание: дальше придётся отвечать за свои действия. Тишина в кабинете директора стояла, так скажем, ощутимая. Мэй каждой клеткой своего тела чувствовала то наэлектризованное напряжение, которое путешествовало под взором карих глаз мужчины с одного угла комнаты в другой — справа стояла Мэй, слева — Лия. И Такаши-сан лишь сидел в кресле и жевал свои губы, словно старую засохшую жвачку. Драка в столовой. Да еще и девочек. Неслыханное поведение! У него не было ни желания, ни сил, ни интереса, чтобы выяснять причину такого позора, который очернил его школу почти что также, как и суицид одной из школьниц. Только вот к суициду японцы не относились так строго, как к школьному непорядку. Такаши-сан помассировал голову. В ней было слишком много фонового шума, а в кабинете было слишком тихо. Нужно что-то сказать. Но что? — Кто начал? — только и успел он подать голос, как девушки синхронно указали друг на друга. Было также тихо. Никто не говорил. Да и не было причины продолжать разговор. Просто хотелось заполнить тягучую тишину, и поэтому Такаши-сан вдохнул побольше воздуха, пытаясь начать тираду о том, как должны вести себя ученики престижной школы, как важно поддерживать имидж одного из самых элитных учебных заведений Японии и даже о том, сколько их родители вкладывают средств в поддержание финансирования, но тут вдруг в дверь постучали, поэтому Такаши-сан лишь выдохнул короткое «войдите». — Извините за беспокойство, Такаши-сан, — у порога поклонилась одна из тех учительниц, которые приходили в здание школы первыми, а уходили последними, Асахи-сан — вдова мелкого бизнесмена, который застрял в долгах и повесился, после чего женщина, подобно удавке, повесила деревянный крест на своей шее и ушла в служение христианскому богу. — Девочки, Мэй-чан и Лия-чан, дружили с усопшей Наной-чан, их поведение возмутительно, я понимаю, но все мы проходим сквозь скорбь по-разному. Прошу простить их и позволить мне лично взяться за их поведение и подобрать подходящее наказание. Такаши-сан не любил католиков. Слишком ему это было чуждо, что их крест, что их вечное сожаление и покаяние, но мужчина согласился — не потому, что ему было жаль, нет, спустя столько лет через двери его школы прошли сотни, почти тысячи подростков, и каждый год находились те, которые предпочитали дверям — окна; а потому, что так ему было проще перебросить тяжесть принятия решений на кого-то другого, и раз уж этот «кто-то другой» сам предложил свою кандидатуру, то грех было отказываться от такого подарка судьбы. Мэй пыталась не фыркать, не закатывать глаза и словом, вела себя так, словно Асахи-сан была права и их трио и вправду было дружеским и светлым. Девушка вовсю сдерживала ту черную жижу, которая медленно поднималась вверх по желудку, а затем и по глотке, и так хотела выплюнуть скопившуюся ненависть со словами: «Вы даже не видели, как Нана страдала, как нуждалась в помощь и защите. Слепые ублюдки. Лицемеры!» Но Мэй была единственной лицемеркой. Только собственная смерть могла открыть ей глаза, прилепив скотчем веки к бровям, мол, на, смотри и наслаждайся спектаклем, ведь тебе отведена главная роль. Не выдержав, Мэй побежала в сторону уборной. Коридор, казалось ей, плыл, но причиной этому были лишь ее собственные слезы. Забежав в кабинку и наклонившись, Мэй наконец-то смогла избавиться от той застрявшей в глотке мешающей ей жижи. Но она не было черной, как ей казалось. Медленно стекая по гладкой поверхности унитаза, ее рвота была розовой. Неделя прошла в хаотичной спешке и выдалась особенно тяжёлой. Мэй с трудом втягивалась в школьный ритм — после долгого перерыва мозг будто заржавел. Учебники казались написанными на чужом языке, формулы путались, даты смешивались. На уроках приходилось делать вид, что она понимает, о чём говорит учитель, хотя на деле едва улавливала общий смысл. Домой возвращалась выжатая, садилась за тетради и снова спотыкалась на каждом втором задании. Всё приходилось буквально вбивать в голову с нуля. Она и не заметила, как снова задремала во время перемены. С приходом учителя в класс одноклассники, сидящие перед Мэй, одновременно поднялись и затем сели обратно, словно волна накатила на берег и тут же отхлынула, оставив после себя короткую тишину. Одним из гадких минусов возвращения во времени было отсутствие беспроводных наушников, из-за чего не удавалось отгородить свой слух от щебетания юного поколения об важности посещения могилы Наны. Что есть лицемерие? — задавались они вопросом на уроке этики. Лицемерие — это довести человека до самоубийства и затем поставить цветы на его холодное надгробие, ответила бы Мэй. Она бы соврала, сказав, что не была виновата в случившемся. Если проводить параллель с командиром военного подразделения, ответственность которого равна вине каждого солдата, исполняющего его приказы, то и её вина была такой же весомой. Солдат грешит делом, командир — словом. Грехи многих ложатся на плечи одного. И Мэй в этой истории была тем самым генералом. После занятий, Акияма впервые за всю осознанную жизнь решила посетить школьную библиотеку — место знания, как ту, шутя, называла Нана. «Место лузеров», — добавляла Лия. Но вот солгала известная поговорка «кто ищет, тот всегда найдет», ведь школьница так и не нашла противоядие чувству вины, которое разъедало душу похлеще цианида. Не было на пыльных полках книги, которая бы ответила на вопрос — «как себя простить?». Мэй была, на удивление, солидарна с Лией — в данный момент, она себя чувствовала лузером. Неудачником, который сумел проиграть до начала игры. Девушка медленно прошла у одного из книжных стеллажей и повторила жест, взятый из просмотренных ею фильмов — провела фалангом пальца по разноцветным корочкам бумажных изданий, цепляя те за угол острым ноготком. Она ожидала, что поднимется пыль, и, плавно покачнувшись в блике солнца, укажет ей путь к исцелению души. Но Мэй знала, что у нее нет души и нечего было целить. Ведь только бездушная тварь могла отказаться от похода на могилу. Мэй было стыдно показываться перед Наной. Когда ее волосы покачнулись под аккомпанемент завывания ветра, девушка медленно развернулась, пройдясь глазами по причине сквозняка — окну, вид из которого выходил на передний двор школы. Потоптавшись на выходе из комнаты, Мэй визуально рассчитала расстояние от нее до окна. Семь шагов. Пройтись и закрыть? Ей, если честно, было банально влом двигаться, ведь ноги и без того болели после утреннего урока физкультуры, во время которого класс заставили мотать круги вокруг школьного стадиона. Мышцы ныли, как младенцы, проснувшиеся и просящие молоко. Хотелось лечь в теплую ванную и распарить кожу маслом и солью. Семь шагов, равно семи грехам, одним из которых являлась и лень, обнимающая девушку, словно мать, дождавшаяся сына с войны. Вздохнув так, будто только что пробежала еще один круг вокруг школы, Мэй поправила лямку сумки на плече и неторопясь направилась в сторону приоткрытого окна. Один, Два, Три, Четыре, Пять, Шесть, Се… Её нога застыла в воздухе, так и не прикоснувшись носком обуви к лаковому покрытию деревянного пола. Гнев тоже был одним из тех смертных грехов, которыми так любила пугать набожная Асахи-сан, в прошлом — домохозяйка, потерявшая бездарного мужа, а теперь — учительница этики, на уроках которой та рассказывала о пережитом опыте потери близкого человека. Казалось бы, людям проще молчать об утрате и не вспоминать, но в случае Асахи-сан все было с точностью да наоборот: чем больше она говорила, тем легче переносила скорбь. Женщина, заученным жестом поправляя очки на переносице, рассказывала, что в начале чувствовала грусть. Такую же грусть, как чувствуют дети, когда приходится прощаться с друзьями с игровой площадки и идти домой. После, её сердце разъедала обида. Она себя все спрашивала «Почему ты меня оставил? Неужели ты меня не любил?» А затем, в одинокий летний вечер в компании полу-пустой бутылки саке, Асахи-сан почувствовала ненависть. Эта ненависть резко переполнила её тело, как кипящая вода в кастрюле и пенясь, просила выхода наружу. Тогда у женщины нашлось достаточно сил чтобы, как она выразилась, «найти подходящую крышку для кастрюли и снять ту с кухонной плиты». Мэй никогда не стояла у кухонной плиты, поэтому ей было не понятно выражение Асахи-сан. Но Мэй была уверена, что смотря на ворота школы, она чувствовала ту самую ненависть, бурлящую в её крови, поднимающуюся в её груди и заполняющую мозги до статического шума в ушах. Облокотившись об черный мотоцикл, у ворот её школы стоял Ран Хайтани. Тот самый Ран, который сначала протянул ей отраву, а затем насмехался над умирающей невестой. «Ты мне противна» — говорил он тогда, а сухие губы все корчились в ухмылке, как у маньяка, который нашёл свою жертву. Восхвалял себя за гениальную идею «Давай подсадим бабу на наркоту и будем дергать ней, как куклу за ниточки». В его голове он был гением, а на деле — просто мусор, который решил, что может контролировать чужую жизнь. Мэй была тоже мусором, ведь видя радостно подбегающую к парню Лию, душа Акиямы почему-то ликовала, словно ощущая, что так оно и должно быть. Ей словно кто-то нашептывал на ухо, что каждый злодей застуживает плохой исход и злодейка вроде Лии заслуживает исход наихудший. Да, Лия, беги, давай же, беги к нему, займи место Мэй, Беги, Лия! — Стой! Бум! Девушка накрыла ладонями свои уши и резко зажмурилась, ослепленная и оглушенная атомной бомбой, брошенной на школьный двор. Но наяву ничего не произошло — не было ни ошметков разорванных тел, ни разрушенных зданий, ни перерытой земли. Все продолжало идти своим чередом: птицы надоедливо чирикали под окном, под ними выходили из здания последние школьники, а школьная парковка, до этого забитая разноцветными машинами и мотоциклами, стремительно пустела. Только Мэй стояла на месте и медленно умирала. Ей не нужен был яд, ведь сегодня оружием служила собственная совесть. Девушка выбежала из библиотеки, так и позабыв закрыть окно. Мэй бежала, уже не чувствуя боли в ногах, словно за девушкой гнались её собственные призраки. Бежала мимо класса химии, где на Нану как-то случайно вылили смесь из разноцветных жидкостей, и школьную форму не удалось отмыть. Бежала мимо класса литературы, где одноклассники случайно задрали юбку Наны, пока та отвечала у доски. Бежала мимо спортзала, где вещи Наны случайно пропали из раздевалки, пока та была в душе. Мэй не случайно была той, кто подкидывал одноклассникам идеи. Но она не позволит совершиться очередной случайности. — Ран, смотри, это о ней я говорила! Акияма резко затормозила у школьных ворот, увидев направленный на себя взор флегматичных аметистовых глаз. Лия продолжала щебетать о чем-то, фрагментами похожее на произошедшую на прошлой неделе подтасовку в столовой, но в рассказанной ею истории именно Мэй являлась той, кто ударила своего оппонента подносом с едой. Осоловело хлопая глазами, Мэй пыталась сообразить, почему Лия так нагло врет, пока одноклассница не выкрикнула громкое: — Разберись с нею! И мир вдруг застыл. Не притих, а исчез, словно кто-то смыл все краски с холста вокруг: не было ни поющих птиц, ни снующих туда-сюда школьников, ни отъезжающих разномастных машин. Остался лишь страх. Он медленно карабкался от пальцев ног до самого затылка, словно чудовище, выползающее из недр шкафа в деткой комнате. Мэй застыла, не смея пошевелиться, словно ребенок, застывший перед лицом монстра и не было никого, кто бы смог ей помочь; даже собственные легкие подвели: девушка не нашла в себе сил сделать вдох. — Я баб не бью. Зато убить можешь, — невольно подметила Мэй. И вместе с этим, вокруг них двоих стремительно закружил калейдоскоп воспоминаний, и он кружился и кружился, словно заведенный механизм без кнопки «выключить»: вот Мэй видит фрагменты из их совместного проживания, где Ран переступает порог квартиры измазанный в черной жиже, которой оказалась засохшая чужая кровь; вот Мэй зашивает его пулевые ранения, впервые в своей жизни держа иглу, учась вышивать на человеческой коже вместо белой ткани. Затем, вихрь задвигал все, словно короткие видео фрагменты: ощущение кобуры пистолета под объятиями его рук, сейфы с измазанными деньгами, конверт с отрезанным пальцем, принесенный курьером. Изо дня в день Мэй закидывалась очередной разноцветной пилюлей, чтобы словить кайф и забыть о том, кем являлось то чудовище, скрывающееся под гладкой кожей и острой челюстью Рана Хайтани, но, в результате Мэй забыла саму себя раньше. — Ну, припугни её что-ли, — Лия скрестила руки на груди, в результате чего её блузка натяжно затрещала. Стратегически-женским маневром прикусив нижнюю губу, девушка томно добавила: — Я тебя отблагодарю. Парень, пока еще не тридцатилетний убийца, а всего лишь восемнадцатилетний подросток, усмехнулся — он знал, в какой позе Лия умела благодарить. Внизу живота потяжелело от свежих воспоминаний о том, на что был готов её болтливый рот, который ему не терпелось сейчас же заткнуть. Окинув цепким взглядом застывшее тело Мэй, Ран направился в сторону своей добычи. В его длинной руке блеснула металлическая телескопка, отражая блик стоящего над ними солнца. Девушка невольно бросила взгляд на закрытые школьные двери за её спиной, а затем и на верхние углы входа в школу. Рассчитав расстояние, Мэй сделала осторожные пять шагов назад, пока Ран не сократил дистанцию в одно широкое движение. — Вроде бы элитная школа, а вас так и не научили вести себя как цивилизованные люди, — он театрально цохнул, наматывая свою длинную косичку на кончик телескопки. Мэй чувствовала тремор в руках, словно стаю муравьев, пытающуюся вырваться наружу. Она его не опасалась, нет. Она его боялась. Первобытный страх — так это называют. Мэй старалась не смотреть на лицо человека, которого любила в будущем и ненавидела в настоящем, пока ее глаза не зацепились за само оружие, которым Ран подцепил края женской школьной юбки. Она дрогнула, ощутив холодную сталь на разгоряченной коже округлого бедра. Забавляясь реакцией Акиямы, парень провел телескопной выше, задевая длинные золотые локоны, и понизив тон голоса, продолжил: — Я могу преподать хороший урок. Девушка ощутила ноющую боль, распространяющуюся внизу живота. Боль была тупой, тянущей, как будто кто-то наматывал её нервы на тонкую проволоку. Это было старое чувство. Забытое. Заброшенное в дальний ящик вместе с чужими прикосновениями и своим отражением в чьих-то зрачках. Она списывала это на страх. Чувствовать страх казалось естественным. Логичным. Ведь она сталкивалась с тем, кто должен был стать её палачом. Она должна была дрожать, бежать без оглядки, спрятаться, уступить место Лие. Но вместо этого... — Попробуй, — кивнула девушка, найдя в себе остатки силы, той, о которой давно позабыла, — но не забывай, на чьей территории находишься. В жилах вскипала энергия — дикая, первобытная. Та самая, что выпрямила ей спину и заставила взглянуть в глаза своему будущему убийце. Взгляд был острым, как лезвие. В нём не было страха — только вызов. Ран слегка склонил голову, уголки губ изогнулись в ленивой, почти усталой ухмылке. В его взгляде читалась насмешка, холодное пренебрежение — как у охотника, глядящего на жертву, которая почему-то решила притвориться волком. Наивная девчонка играет в защитницу, — будто говорили его глаза. Как трогательно. И как бессмысленно. Но она не отвела взгляда. Ни на миг. Словно где-то в глубине, сквозь страх и боль пережитого, поднималось нечто большее. Упрямая уверенность: она может что-то изменить. Пусть на мгновение. Пусть ценой всего. В ней просыпалась воля — та самая, которую у неё однажды отобрали. И возвращалась сила — забытая, вытесненная, задавленная годами. И Мэй больше не собиралась прятаться. Ран на секунду растерялся. Удивился её стойкости. Он привык, что другие боятся. Привык к дрожащим голосам, опущенным глазам, к страху. А она — смотрела прямо. Молчала, но держалась. И это сбивало с толку. Что-то внутри Рана застучало тревожным звонком. Не может быть, чтобы она его не боялась. Что-то было не так. Ран искал подвох. Тогда он решился осмотреться — взглянул по сторонам, пытаясь найти причины такого вызова. И вдруг заметил камеры, висящие на стенах. Мэй не просто так знала, где на территории школы можно было курить, а где ни в коем случае нельзя: расположения всевидящих камерных линз были выжжены на подкорке женского мозга, как и умение держать спину ровно и не давать себе слабину. Мэй словно была той ледяной глыбой, стойко державшейся на плаву в безмолвии Антарктического океана — холодной, неприступной, внешне неподвижной. Но в глубине, под зеркальной гладью, всё трещало. Она знала, что если распадется на куски, то сделает это бесшумно и вдали от лавандовых глаз её убийцы. А сейчас — она считала секунды до того, как камера видео-наблюдения посмотрит в их сторону и охранник её спасет. — Тогда будь очень осторожна, вступив на мою территорию, — Ран привычным движением замахнулся раскладным оружием, — у меня есть глаза и уши во всем Роппонги. Буду ждать тебя в гости. И что-то щелкнуло; то ли настенная камера наконец-то направила свой взор на Мэй, то ли это была молниеносно спрятанная телескопка в кармане черного плаща, то ли само терпение Мэй. Девушка сократила расстояние между ними и вскинув подбородок, выдохнула в его губы саму ненависть, поднявшуюся из недр растерзанной души: — Только посмей ей навредить. И тут же, Мэй приветственно махнула рукой двум школьным охранникам, которые поспешно вынырнули из-за угла как раз к моменту, когда Ран и Лия уже скрывались за поворотом. Под аккомпанемент рева удаляющегося мотоцикла она с улыбкой уверяла, что всё в порядке, что никакой тревоги нет и мальчик всего лишь хотел познакомиться. Просто разговор, знаете, школьный флирт, ничего особенного. И голос у неё был спокойный, как у человека, который привык затаптывать трупы каблуками и раздавать ложь с таким же лицом, как «доброе утро». Её выдавало лишь бешено колотящееся сердце и расширенные зрачки, словно распахнутые двери, ведущие вглубь чего-то дикого и бездонного. Мэй впервые за долгое время чувствовала себя живой.