Часть 30. Сердцебиение.

Уперевшись виском об окно, Мэй провожала взглядом мимо-проносящиеся уличные фонари. Машина неслась с вдвое высшей допустимой скоростью. Риндо держал руль правой рукой, вертя банку энергетика между пальцев левой. За всю дорогу он не произнес ни слова. Ран сидел рядом с братом, с неохотой отвечая на чьи-то сообщения. Он дважды сбил входящий звонок, заставляя младшего брата напрячь плечи. Двери вибрировали от низких бассов. В салоне пахло сигаретным дымом и одеколоном, отдающим хвоей. Ран и Риндо — люди, из-за которых прошлое превратилось в травму, а будущее — в расплату. Мэй должна была чувствовать себя дурой. Так, наверное, чувствует себя добыча, которая добровольно входит в пасть зверя. Но она не чувствовала ничего похожего. Ее ладонь накрыла место, под которым ритмично стучало сердце. Тук-тук, тук-тук. Идеальный пульс, как пример в медицинском учебнике. Она была спокойна, слепо доверяясь людям, от которых нужно бежать. Было ли это потому, что Мэй не умела иначе? Доверие — пагубная привычка, оставшаяся с нею навсегда. Мэй скосила глаза на Рана, очерчивая его острый профиль. Высокие скулы, ровный нос, острый подбородок и расслабленная улыбка. Губы, слегла выпуклые, довольно суховаты. Эти же губы целовали её на Новый год. Она помнит их вкус. Его вкус. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Мэй резко отвела глаза, будто её поймали, хотя Ран даже не смотрел в её сторону. …Или делал вид, что не смотрит, потому что уголок его губ дрогнул. — Приехали. — Риндо наконец подал голос и тот звучал довольно угрюмо. Мэй успела отслониться от бокового окна за секунду до того, как дверь открылась нараспашку. Ран шутливо подавал ей руку, точно дворецкий. — Осторожнее. — Я умею выходить из машины. Она выбралась наружу без его помощи, пытаясь не пересечься взглядом. Широкий каблук встретился с вычищенным асфальтом. Машина остановилась на проезжей части, на склоне между узких улиц Роппонги. Слева находился уютный ресторан-изакая, справа был цветочный магазин с забитыми витринами, а если смотреть прямо — над ними возвышалось офисное здание, даже в это время суток переполненное десятками сотрудников. — В тот день здесь велись ремонтные работы, и поворот налево был закрыт. — вспомнил Ран. — Поэтому отец запарковал машину здесь, на склоне. — добавил Риндо. Казалось бы, они общаются между собой. Мэй склонила голову набок, ожидая пояснения происходящего. Ей собираться в школу через семь часов, а её привезли непонятно куда и устраивают ночную экскурсию. — Твоя мама бежала с этой улицы. — эти слова заставили её напрячься и прислушаться. — От неё веяло цветами. Я тогда не придавал этому внимания, но вернувшись на это место спустя пару лет, заметил вот этот цветочный, — Ран кивнул в сторону магазина левее. Настала такая тишина, что Мэй слышала быстро колотящееся сердце в груди. Казалось бы, его эхо отдавалось от всего вокруг. Она закусила щеку, кивнув, тем самым давая понять, что ожидает продолжения, но Ран не торопился с рассказом. Наконец, он посмотрел в сторону брата: — Машина катилась вниз, а мы никак не могли расстегнуть его ремень безопасности. Она раскромсала его в клочья своей заколкой, но не успела выбраться сама. Там был бордюр, и— Ран не успел закончить. Мэй резко перебила его: — Я читала сводку новостей. Мне это не к чему. Но, — её взгляд наткнулся на вывеску цветочного магазина, чья витрина была переполнена цветами орхидеи. Продолжила тише: — Расскажите то, о чем полиция не в курсе. То, что видели только вы. — Она была напугана, — вспомнил Ран, одарив Мэй понятливым взглядом. — Боялась. — Но не за себя, — добавил Риндо, облокотившись об капот машины. — За нас, скорее всего. — Ага, и смотрела так, будто мы что-то значили. — Усмехнувшись, Ран перевёл взгляд на небо, усеянное звездами. — Даже наша родная мать так не смотрела. Риндо, спрятав руки в карманах утепленной толстовки и тяжело вздохнув, добавил: — Я не особо помню тот день, но судя по ситуации, она ведь была такой… бесстрашной. Не знаю, что её сподвигнуло на подобное, но... Черт, — он, осекшись, мотнул головой и посмотрел прямо на подругу: — История дерьмовая, на самом деле. Мэй, чувствуя, как глаза пощипывает, посмотрела на небо. Риндо посмотрел туда следом. Ран добавил тихое: — И в тот день вы с нею были чертовски похожи. Звезда, та что была ярче всех, блеснула в последний раз и потухла, оставив после себя пустоту. Мэй проследила за этим, не ощущая ничего, кроме душевного опустошения. Её мать не была похожа на человека, способного исчезнуть. Умэ всё просчитывала. Всё контролировала. Даже хаос у неё был организованным. Однажды Мэй попросила заплести ей две косички — сама не помнит, почему вдруг захотелось, — и Умэ не отпустила дочку, пока косички не были идеальны, что в её понимании идентично-одинаковые и без единого лишнего волоска, выбывающегося из прически, на которую тогда ушло два часа. Чем не психическое расстройство? Возможно, из-за пережитого, Мэй до сих пор обходила парикмахерские пятой дорогой. Хмыкнув своим мыслям, она поделилась историей с Хайтани. — Да, наверное, у тебя и ПТСР на этой почве появилось, — важно кивнул Ран, чёркая зажигалкой. Пространство между ними заполнилось сигаретным дымом. — Какая ужасная мать. Просто чудовище. Наша рядом с ней святая. — его слова были щедро пропитаны ядом, — Как думаешь, Рин, — он обернулся к брату, — а наша вообще в курсе, что мы все еще не подохли, как её муженёк в сарае? — В гараже, — поправил Риндо, напрягая плечи. Ему не нравился тон брата и он не спешил продолжать беседу, но слова вырвались сами собой. — Один хер. Сравни ситуацию, — Ран не сводил глаз с Мэй, а его губы кривились в ухмылке. — Тебе, наверное, нравится во всем винить человека, который дал тебе жизнь, воспитание и слишком туго затянул косички. Но если присмотреться, — затянувшись дымом и тем самым выдержав паузу, он повел бровью со словами: — Ты винишь себя. Мэй пересеклась с ним взглядом. Её брови машинально свелись к переносице. — О чем ты? — Что была недостаточно важна для нее. Что выбрали не тебя, а каких-то незнакомых мальчуганов. Что осталась одна, с той пустотой внутри, которую ничем не заполнишь. И где-то глубоко внутри до сих пор сидит мысль, которую ты ненавидишь настолько сильно, что даже не позволяешь себе произнести её вслух. — Дым растворился в ночном воздухе. Ран обладал удивительным талантом произносить диагнозы с интонацией человека, обсуждающего прогноз погоды. Он закончил с той же расслабленной ухмылкой на губах: — “Если я была для неё самым важным человеком на свете... почему она выбрала не меня?” Мэй сделала шаг назад, делая вид, что поправляет выбившую из-за уха непослушную прядь, но на самом деле пыталась выиграть пар секунд на обдумывание ответа. Ей нужно было разбить его дешевый самоанализ об его же рожу, но нужные слова все никак не находились. А вот его слова мучительно въедалась в кожу, настойчиво пробираясь ей в душу. Вот снова она чувствует себя глупой. Ран продолжал смотреть на неё. Наверное, именно так социопаты смотрят на открытые переломы, на автомобильные аварии, на чужую боль — с почти научным интересом. — Чего ты добиваешься? Вот, что спросила Мэй, потому что до того, как вступать в игру с ним, нужно знать правила, а правила пока были знакомы только Рану Хайтани. Теперь оставалось лишь понять, ради чего эта игра вообще началась. Уголок его губ дёрнулся, будто именно такой реакции он и ждал, но так и не ответил, хотя глаза его всё еще неотрывно смотрели на неё, заставив Мэй первой отвести взгляд, почувствовав неловкость. Спустя минуту голос — его голос, — вдруг прозвучал неожиданно резко: — Сядь в машину. Почти как приказ, как команда, как шаг, который невозможно оспорить. Не дождавшись реакции, Ран взял её за локоть и подтолкнул в сторону чёрной Ауди. Когда Мэй отступилась, пытаясь выровнять сбитый шаг, он не позволил ей остановиться. Открыл дверцу, даже придержал, накрыл её макушку ладонью, чтобы не ударилась, и толкнул на кожаное кресло. Салон всё еще был прогрет теплом, но настроение Рана было леденящим. Дверца резко захлопнулась. Братья остались на улице, но Мэй смогла слышать их короткий диалог: — Едем на базу. — Прихватить ребятам чего-то? — В багажнике вроде пиво есть. Хлопнули двери. Братья сели впереди. Машина плавно выкатилась на главную дорогу, набирая скорость. Мэй закусила щеку. Её руки не могли перестать теребить рукав одежды. Сердце стучало в груди. Тук-тук, тук-тук. Ритм ускорялся, напряжение нарастало, как и скорость автомобиля. Она не знала, о какой базе шла речь и могла попытаться уйти, но… Ох уж это вечное “но”. Не было здесь никаких “но”. Мэй согласилась на это. Она знала на что идет. Знала ли? Одно она знала точно: даже компания гопников была лучше мертвеца в зеркале. В конце концов, от живых монстров хотя бы можно отвернуться, а вот с призраками собственного производства этот трюк не работал. Машина резко затормозила, Риндо не умел иначе. Иногда Мэй казалось, что её друг не понимал, что педаль не обязательно выжимать до пола, протирая нею коврик под ногами. Но было в этой привычке то, что всецело принадлежало ему и оно умело вырвать из внутренних переживаний, заменив собой переживания внешние — то есть, как бы зацепиться за что-то и не вылететь из окна. Они остановились напротив бетонного здания, которое включало в себя много маленьких бизнесов. Парикмахерская, какой-то бутик, аниме-лавка и даже бильярдный клуб. Почему-то слово “база” ассоциировалась с чем-то заброшенным и скрытым, но это место находилось на главной улице, весело мерцая всеми цветами радуги. Заметив почти незаметно удивление на девичем лице, Ран с лениво пояснил: — Хочешь что-то спрятать — прячь на видном месте. Десять этажей, включая два подземные. Их “база” находилась на втором. На первый взгляд, все казалось приличным — барная стойка и пара бильярдных столов, — но за плотной ширмой был коридор, который вел в просторную комнату, полную диванов, столов, каких-то ящиков и коробок. Пол был устелен ковром, а стены уклеены плакатами с полу-голыми женщинами и мотоциклами. У одной из стен стоял разбитый телек, а у окна — фикус. Между прочим, очень ухоженный фикус. А, и к слову, комната была забитая мужчинами бандитской наружности, которые при виде братьев Хайтани быстро поднялись на ноги. Началась кое-какая суматоха — кто-то тушил сигареты, кто-то сметал мусор со стола, а Кенджи, которого Мэй узнала еще с далека, махнул ей рукой, пытаясь незаметно спрятать осколки стекла под прокуренным диваном. Риндо в два шага оказался у дубового стола в центре комнаты и опустил четыре пачки пива на деревянную поверхность. Звякнуло стекло. Подцепив одну из бутылок, он поддел край крышки задним зубом, тем самым открывая пиво без помощи открывашки. Мэй невольно отвела глаза — вспомнился поход к стоматологу, где пришлось на ходу придумывать историю об выбитом зубе, где кулак человека Сакамото был заменен на неудачное падение с лестницы. Сейчас, как и в тот день, Ран был возле — расслабленная поза, насмешливый взгляд, снисходительная улыбка — тот, которого боялись все в зале, а он лишь думал, как бы побыстрее оказаться в кровати. Ран ненавидел ночную суматоху. Младший брат, наоборот, ночью уходил в отрыв, появляясь дома лишь под утро. Так что Мэй в этот миг была солидарна с Раном — ей самой бы не помешало выспаться перед уроками, но… Но всегда эти чертовы “но”. Она сама уже не знала, где стерлась грань между “нужно” и “хочу”. Мэй пошла следом, потому что так было нужно, чтобы отвлечься от мучившей её совести. Но стоит она здесь, за его спиной, потому что так хочет. — Ну, что ж, — Ран мазнул взглядом по присутствующим — здесь было большинство главных действующих лиц Роппонги, которые предпочитали лидерство братьев Хайтани вместо Курокавы, поэтому при отсутствии последнего Ран спросил прямо: — Как проходят поиски Аото Ито? Мэй, до этого не знающая, уходить ей или остаться, почувствовала, как одно лишь имя выбило из неё все сомнения. Неужели они ищут Аото? Неужели им не всё равно? Неужели не всё равно… ему? — Мы прочесали все заброшки в том районе, — раздался спокойной бас одного из парней. Он был ростом под два метра, бритоголовый, в синей куртке-бомбере, чем выделялся из общей массы. Вокруг него витала аура лидерства, и если бы Мэй не знала иерархию банды, она бы приняла его за главного. Тот, игнорируя присутствие чужой девушки в комнате, методично продолжил: — расспросили уличную шпану, раздали фотки шлюхам и бомжам… — И пизды раздали тоже, — хохотнул близстоящий паренёк с синей шевелюрой, тем самым перебивая говорящего. Мэй узнала его — видела на тусовке у Риндо. Соник. Тот еще пристал с каким-то тупым вопросом, от которого хотелось бежать. Впрочем, так она тогда, вроде, поступила. — Вы чё, с бомжами дрались? — весело поинтересовался Риндо, плюхнувшись на диван. Пиво в руке чудом не вылилось из бутылки. — Ну, пришлось. Акияма поморщилась от пренебрежения, но тут же осекшись, взяла эмоции под контроль. Плевать на мораль. Главное, что активные поиски Аото продолжаются и Хайтани, в отличие от полиции, всё еще вынюхивают след пропавшего без вести мальчишки. — Понятно, — протянул Ран. Выражение его лица было нечитаемым. Он долго смотрел на свободное место на потертом диване, и лень наконец взяла верх: подтолкнув Мэй, он медленно присел и почти насильно заставил её усесться рядом. Свободных мест было достаточно, но Ран сел так близко, что её колено почти касалось его. Наверное случайно. Конечно случайно - Мэй решила придерживаться именно этой версии. Вальяжно скрестив ноги, он облокотился локтем об спинку сзади неё, заставив вздрогнуть от напряжения, и спросил тише: — Есть вопросы? Вопрос, несомненно, был адресован ей. Их лица были на расстоянии пары сантиметров. Его дыхание чётко ощущалось где-то у виска, а глаза были так близко, что в их отражении она могла рассмотреть свои собственные. Даже если бы вопросы были, они бы затерялись в фиолетовой глади. Он наклонил голову, и теперь между ними почти не осталось свободного пространства. Она неосознанно задержала дыхание. От него пахло табаком, хвойным одеколоном и чем-то ещё, чем-то удивительно тёплым для человека, от которого кровь стынет в жилах. Тук-тук. Почему сердце снова ускоряется? Тук-тук. Эхо отдавало в ушах. — Я не против, чтобы ты мной любовалась, — сквозь сладкий тон просачивалась насмешка: — Но не люблю повторяться. О чём он? Ах, точно, о вопросах… Мэй хмыкнула, задумавшись. Были ли у неё вопросы? Она не смотрела детективы и сериалы о полицейских расследованиях, поэтому не знала, какими принципами довольствуются поисковые службы. Однако, что она знала наверняка, так это как Бонтен в будущем избавлялся от трупов. — А есть ли в той округе фермы, мясокомбинаты или рыбные заводы? Её отражение расплылось, когда Ран прищурил глаза. Он понял. Другие — нет: — Зачем мальчишке прятаться в стаде коров и овец? — фыркнул синеволосый, скрестив руки на груди. — Что за тупой вопрос… — Потому что там есть шредеры и печи. Все, кроме Рана и Мэй, посмотрели в сторону ранее говорящего парня в синей куртке. Он продолжил: — Так якудза избавляются от трупов. Последнее слово остро резануло слух, заставив Мэй машинально поджать губы. Что якудза, что Бонтен — у всех них есть свои методы, идеи которых были запатентованы прадедами, поэтому тактика у всех одинаковая: либо на корм рыбам, либо переработка отходов. Ран, всё еще не отводя глаз от неё, спросил у присутствующих: — Кто завтра будет на сходке? — и, услышав положительный ответ троих из восьми, приказал: — Те, кто предпочитает шляться сборам, осмотрите местность. Можно и днем. Вряд ли там установлены камеры или есть охрана. — Только без дебилизма, — предупредил Риндо, прекрасно зная, что их компания любит искать приключения, не думая о последствиях. — Если что найдёте то отправьте фотку, не более. — И, кивнув в сторону двух ящиков алкоголя, предложил: — налетайте. Комната заполнилась ароматом горького зерна. Парни, поблагодарив, расселись кто-где, и вскоре завели разговор о уличных разборках и слухах о бандах соседских районов. Кто-то вульгарно отзывался об общих врагах и неприятелях, кто-то хохотал и поддакивал, а кто-то молчал, слушая все вполуха, как Ран или Мэй. Её мысли были забиты возможными предположениями местонахождения Аото, а его… тоже, по большей части, но иногда они отвлекались — совсем ненадолго — на девчонку, сидящую рядом и делающую вид, что вовсе его не замечает. Но она замечала. Замечала, как Ран невесомо прошёлся пальцами по её плечу, привлекая внимание к разговору, как касался её колена, хотя места было достаточно, как наклонялся слишком близко, и она ненавидела себя за это — что замечает все детали, что не контролирует сердце, сбивающееся с ритма, что хочет, чтобы он смотрел, касался, обращался, поэтому ей было до отвращения неприятно находиться здесь — в своем теле, сердце которого все еще надеялось, что Ран может измениться. Однако, оно не ошибалось. Ран уже изменился. Одни лишь поиски её друга были доказательством. Ран привык смотреть только на себя, думать о себе и выбирать себя. Ну или брата, конечно. Все остальные были людьми второсортного плана. Были те, кого он уважал — Изана, например. Те, чью силу он признавал — Майки. Но до встречи с Мэй он никем не интересовался. Раньше он смотрел на людей так, словно те существовали исключительно для его удобства. Одни были полезны, другие забавны, а третьи просто мешались под ногами. Теперь же он искал её взгляд в переполненной комнате, зная, что она посмотрит. Это было чем-то новым. И раздражало, и не раздражало одновременно. Он ещё не решил, что с этим делать, поэтому пока не делал ничего. Просто сидел рядом, иногда касаясь — её плеча, колена, — но не потому, что нужно было, а потому что мог. Просто мог. Это была не победа, а что-то другое. Он ещё не придумал, как это называется, но решил, что успеет. — Знаешь, ради чего я привел тебя сюда? — спросил он тихо, наклонившись достаточно близко, чтобы никто кроме неё не слышал. Он ждал её ответа, наперед зная, что из её уст вылетит это имя: — Посвятить в планы по поиску Аото и… Поэтому перебил её еще до того, как Мэй удалось закончить догадку: — Нет. Он не встретил её вопросительного взгляда. Вместо это повернулся к парням, громко обсуждающими кто жмёт больше веса, и окликнул того, кто находился ближе всех: — Эй, Горо, — и, заполучив внимание громилы в синем бомбере, поинтересовался: — расскажи, почему ты вступил в банду. Тот не отвечал некоторое время. Брови его нахмурились. Пиво было отложено на стол, а пальцы скрещены. Наконец, раздраженно цокнув, он ответил: — Нас было пятеро. Пятеро детей, которые учились прятаться от пьяного отца. Когда тот приходил, то не ограничивался ремнем или кулаком… — он замолчал, за ним и остальные. В комнате, до этого заполненной громкими спорами и цоканьем бутылок об стол, наступила оглушающая тишина. Прикрыв глаза, Горо продолжил: — Уже в детском саду мы с братьями научились обрабатывать раны друг-друга, но мы были не в том возрасте, чтобы смочь дать отпор. Поэтому пришлось прятаться. В тот день мы прятались на чердаке… и когда бухой папаша забыл выключить плиту, — а было уже где-то утро — мы все спали. Что-то разбудило меня. Голова кружилась, и я спустился с чердака, чтобы выйти проветриться. А когда вернулся, — его взгляд помутнел, а лицо затвердело, как выточенный камень. — Дом сгорел. Все сгорели заживо. Мэй закусила губу. В уголках глаз скопились слезы, так и не найдя выхода наружу. Парни молча продолжили пить пиво, устремив взгляд в пол. Ран, никак не комментируя услышанное, спросил следующего: — А ты, Джун? Вышеупомянутый — долговязый блондин с витиеватой татуировкой на шее, сидящий в центре дивана напротив, — повернулся в сторону Рана со словами: — Так ты же знаешь…. — Знаю, — кивнул Хайтани, хмыкнув. И, накрыв ладонью колено незаметно дрогнувшей Мэй, пояснил: — Не для себя интересуюсь. Джун посмотрел на Мэй в упор. Его взгляд был враждебен и колюч. Но, не смея перечить боссу, нехотя начал рассказ: — Отца у меня не было. Зато была мама и… — он на секунду запнулся, а затем продолжил тише: — старшая сестра. Хачи. Мы жили на Окинаве. Маме приходилось ездить в столицу префектуры на заработки, — он хмыкнул, нехотя уточнив: — ну, спать с солдатами на американской базе раз в неделю. Этим она обеспечила нам дом, еду, школу и классные шмотки. Но когда охрана сменилась и наблюдение ожесточилось, она потеряла подработку. Пришлось пойти на панель. Из-за возраста, клиентов стало мало, как и еды на столе. Вскоре банк забрал наш дом. В конце-концов, мы с Хачи делили кроссовки на двоих, а душ принимали в школе. Мама возвращалась домой в синяках и все время плакала. Сутенер был особенно жесток с теми, кто не приносит дохода. Тогда сестренка не выдержала и обратилась к мусорам, а на следующий день, — Джун замолчал, и последние слова прозвучали уже шепотом: — её нашли в канаве, изнасилованную и удушенную. Мама покончила с собой спустя месяц. Поддев крышку, Джун залпом высушил бутылку пива, после чего потянулся за следующей. Другие последовали его примеру. Кроме Мэй. Девушка спрятала лицо в ладонях, пытаясь абстрагироваться. Не слышать, не видеть, не думать. Но почему-то перед глазами появлялись картинки горящего дома и изнасилованной девушки в канаве. Эти двое людей, тогда еще не знакомы друг с другом, пересеклись в этой комнате спустя столько лет и поделились своими историями. Их связывала боль от утраты. Можно ли сказать, что эти узы были крепче дружбы? А вот Ран не чувствовал ничего. Сколько людей — столько и историй. Каждый из них тянул сквозь года тьму в душе, которая обратилась в силу, и ему удалось собрать их в единое целое — в группировку, где каждый нашел свое место. Он знал все обо всех, кроме, разве что… — А вот ты, Икари, — поддев кулаком подбородок, Ран смотрел в упор на новенького, появившегося в рядах всего месяц назад. Тот осторожно подсмотрел исподлобья, приготовившись к расспросам. Хайтани, намотав косичку на палец, лениво поинтересовался: — Как оказался здесь? — Кхм, — кашлянул худощавый паренёк, поправляя капюшон ветровки. Он знал, что если солгать братьям Хайтани, те просто грубо выбьют информацию. Эти двое всегда получают желаемое, поэтому никто не пытался лгать и увиливать от вопроса. Но он и не собирался скрывать правду: — я всегда восхищался вами и хотел идти следом. — Наш фанат? — задорно оскалился Риндо, обратив внимание к Икари. — Д-да, — кивнул он, осторожно продолжая: — всегда хотел быть как вы. Быть командой, единым целым. Быть… — он потупил взгляд, — сильным. До встречи с вами я всего боялся. Боялся старшего брата. Но затем появились вы и… он перестал меня колотить. Наверное, тяжело поднять руку с разорванными сухожилиями и сломанными пальцами… — О, так ты младший брат того ушлёпка, — воскликнул Риндо, и щелкнув пальцами, попытался вспомнить имя: — Арата… Араши? — Ацуши, — поправил Ран, перестав крутить косичку на указательном пальце и теперь уже играясь с локоном Мэй, которая, утопая в своих мыслях, не заметила чужих прикосновений. — Помню его, но не помню за что он был наказан. — А я помню, — угрюмо бросил Риндо, уперевшись локтями о бедра. — Он лапал детишек на детских площадках. Ран понятливо хмыкнул. С педофилами разговор был короткий. Особенно, если те вились вокруг детей в Роппонги, где Хайтани не собирались разводить слухи о замашках своих подчиненных, чья тень обычно падала на лидеров группировок. — Да, но это еще не все, — Икари продолжил, сжав кулаки, — он насиловал нашу сестру. Ей всего десять. Мэй задержала дыхание. Пульс отдавал где-то у виска. Она сцепила ногти на голове и те въелись в кожу. Злость — вот, что зарождалось внутри. Злость на Ацуши, который должен был защищать, а не травмировать. Злость на систему, которая не уберегла ребёнка. Злость на реалии, где бандитская группировка сделала для девочки больше, чем полиция смогла бы. Это всё было неправильно. Отвратительно неправильно! — Поэтому, благодаря вам, я понял, что могу что-то изменить, — продолжил Икари, с голосом, полном надежды. — Мы с сестренкой сбежали из дома и теперь живем здесь, — и, поднявшись на ноги, он низко поклонился, громко произнеся: — Спасибо за разрешение. — Да без “б”, — отмахнулся Риндо. Но Мэй, отцепив ладони с лица, ошарашенно уточнила: — В смысле “здесь”? — она оглянулась, но не видела никаких футонов или потайных дверей. Не получив ответа, переспросила переглядывающихся парней: — Где “здесь”? В этот момент телефон Рана завибрировал, но он даже не стал открывать раскладушку. Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы большим пальцем сбросить вызов. Взгляд младшего брата метнулся от телефона к его лицу, задержался на долю секунды и тут же ушел в сторону, чтобы снова предательски вернуться к телефону, словно ожидая, что тот зазвонит вновь. Ран заметил это сразу. Он не стал бы поднимать эту тему при всех, поэтому, лениво поднявшись с дивана, демонстративно зевнул, а затем, развернувшись, медленно поплелся в сторону коридора, бросив Мэй через плечо вальяжное: — Пошли, проведу тебе экскурсию. Акияма, переглянувшись с Риндо — тот лишь молча пожал плечами, — встала и пошла следом. Коридор был коротким, и за одной из дверей велась лестница наверх. Придержав дверь, Ран запустил Мэй на лестничную клетку. Когда дверь закрылась, они оказались в кромешной тьме. Она, сделав осторожный шаг вперед, встретилась лбом с холодной тканью чужого плаща, и, попятившись назад, стукнулась локтем об что-то твердое. Тишину заполнило её ругательство и его тяжелый вздох. — Дай руку. Голос прозвучал настолько близко, что Мэй задержала дыхание. Её ладонь накрыли чужие пальцы и потянули за собой. Прохладная, главная ткань. Перчатки. Ступенька за ступенькой, они медленно поднимались на два этажа выше. Мэй дважды споткнулась, но третий раз был предотвращен человеком рядом - точнее, его внимательной хваткой. Наконец, они добрались до стальной двери, потянув которую, Ран подтолкнул Мэй вперед со словами: — Проходи. Снова коридор, но здесь было тише. Звуки их шагов тонули в ковровом покрытии. Мэй держалась на полшага позади. По каждый сторону были деревянные двери с двухчисельными номерами. Спустя пару секунд, Ран остановился у одной из них. — Здесь живут Икари и его сестра. Девочка не учится в школе. Боится людей, поэтому дверь их комнаты всегда заперта и только у нее есть ключ. Если Икари приходит поздно, то он спит здесь на полу, чтобы её не будить.— Ран топнул носком ботинка по ковру, — Вот, Кенджи покрыл все для удобства. — Почему тогда ты спрашивал его историю, если сам всё знаешь? - спросила Мэй, пытаясь смотреть на дверь, не на него, и с каждой секундой это казалось все сложнее. — Знаю в общих чертах. — Он ответил, спрятав руки в кармане штанов. Подумав, все-таки добавил: — А детали узнал для тебя. Вот тут она не сдержала взгляда, который метнулся к нему вместе с вопросом: — Зачем? Ран смотрел на неё так, будто ответ был написан у него на лице и он просто давал ей время самой его прочитать. Но, не добившись понимания, неспешно ответил: — Есть люди, которых сама жизнь наказала за их существование, — начал он, делая шаг в её сторону, но Мэй не отступила, хотя что-то внутри потребовало именно этого. — Люди, которые потеряли всё. — Скосил взгляд на дверь, поправился: — Или многое. Их жалко, не так ли? Мэй кивнула, соглашаясь. — А есть люди, — голос стал глубже, — как Даичи Сакамото, у которых есть всё. Они отбирают и отбирают. Карман становится глубже, а нутро — мельче. — Ещё шаг. — Таких людей не жалко. Понимаешь? — Нет. — Мэй подняла подбородок, но не из уверенности в собственной правоте, а потому что препираться с Раном уже вошло в привычку. — Мы все люди. Что-то в его взгляде едва заметно изменилось, как будто он ждал именно этот ответ. — Как ты можешь назвать человеком того, кто по пьяни избивает собственных детей? — Он не кричал, но интонация голоса заставляла интуитивно напрячься. — Тех, кто сбрасывают чью-то дочь в канаву? Он сделал последний шаг. Мэй не успела решить — отступить или устоять — как его пальцы поддели её подбородок, разворачивая лицо к двери. — Тех, — произнёс он чётко, без заминки, — кто насилует десятилетнюю сестру. Ты понимаешь, что её внутренности были разорваны? Что она до сих пор не может сидеть? Мэй дёрнулась, но его пальцы не разжались. — А ну, давай. — Его голос плотно пропитался холодом. — Скажи ей это в глаза. Назови этого выродка человеком. Мэй зажмурилась, пытаясь сдержать слезы. Воображение рисовало отвратительные сцены насилия, где маленькая девочка кричала от боли, пока её старший брат, который должен быть опорой и защитой, разрывал её тело изнутри. Как после этого можно кому-то довериться? Как после этого есть силы продолжать жить? — А теперь, принцесса, — Ран отпустил её лицо, оставив на коже след розового цвета. — Давай сравним их семьи и твою мамочку, которая “слишком туго плела косички”. Если я сделаю так, — ладонь легла ей на затылок, потянув вниз волосы, тем самым имитируя ранее упомянутое ею мамино плетение кос. Мэй поморщилась, но не отстранилась, упрямо стоя на месте. — Как думаешь, кому больнее: тебе? — Выдержав паузу, его взгляд скользнул к двери, за которой спала младшая сестра Икари и вернулся обратно к ней. — Или ей? Щёки обожгло. Не только от слёз — от стыда. От того, какой мелкой казалась её злость, её обида, её претензии к маме. У неё не было причин ненавидеть её за доброту, за смелость, которая заставила бросилась наперерез катящейся машине и за недостаток времени, которое не дало успеть выбраться. Его рука всё ещё была у неё на затылке. Он не убирал её, выжидая. И, когда её слезы добрались до подработка, Ран проследовал за дорожкой цепким взглядом, наконец выдыхая: — Пора открыть глаза и увидеть этот мир таким, какой он есть. Так вот что это было. Понимание заставило Мэй удивленно распахнуть глаза. Он привел её сюда не просто так. О, нет-нет. У него был план: заставить усомниться в своих принципах и морали. Сломать её, чтобы подстроить под себя и свое видение мира. Но они же были насколько разными! Два мира, которые никак не нашли точку соприкосновения.. ну, или она просто очень хотела в это верить. Настолько сильно не хотела, что моментально дёрнулась назад, вырвавшись из его хватки. Резко развернулась, пошла. Не бежала, не спешила. Размеренные шаги беззвучно утопали в сером ворсе. — Далеко собралась? — негромко донеся голос позади неё. Его шагов она не слышала и это было хуже, чем если бы слышала. Коридор казался длиннее, чем был. Она считала двери. Восемь. Девять. Десять. Если дойдёт до конца, если свернёт за угол, если выйдет из этого помещения, которое пропитано им насквозь, то наконец сможет выдохнуть. — Мэй. — прозвучало тем же тоном. Она сжала зубы и упрямо шла дальше. Одиннадцать дверей. Двенадцать. Когда чужая рука сомкнулась на её запястье, Мэй развернулась резко, уже с готовым словом на языке— И осеклась. Он смотрел на неё не так, как обычно. Не было этой ленивой уверенности человека, у которого всё под контролем и который просто играет очередную партию в шахматы, используя людей вместо настольных фигур. Что-то в нём было другое — что-то сжатое, напряжённое, почти злое, как будто она сделала что-то, чего он не планировал, как будто то, что она уходила, было неправильно — не по его сценарию, где всё рассчитано наперёд. — Ран, — она сделала осторожный шаг назад, стараясь говорить ровно, — всё, что ты хотел сказать… — Ты ничего не услышала, — перебил он. — Ты кивала и думала, как уйти. Ты всегда так делаешь — слушаешь ровно до того момента, пока можешь притворяться, что тебе все равно, а потом убегаешь. — Его взгляд устало скользнул по её лицу. — Я тебя знаю, Мэй. — Ты думаешь, что знаешь. — Я знаю. — Ран, ты не… — Молчи, — сказал он. — Я говорю. Мэй приготовилась возразить — доказать, что пусть для мира, в котором жил Ран, все было серым, а для Мэй — оставалось черным и белым: ты либо хороший человек, либо плохой; ты либо убиваешь, либо спасаешь, и она сделала свой выбор — она стала убийцей ради его будущего; ради своего будущего убийцы, — но тут же столкнулась с его взглядом, который выбил из неё весь кислород. Тук-тук. Она знала этот взгляд. Знала его слишком хорошо — когда-то она тоже так смотрела на человека напротив. Тогда она двенадцать лет любила человека, которого придумала сама. Розовую обёртку, как она сама. Но этот человек, стоящий напротив, был слишком реален. И это пугало. Тук-тук. Тук-тук. Ей нужно было выбраться отсюда. Чем дольше он смотрел на нее так, тем тяжелее было отступить. Нужно бежать, прятаться, исчезнуть. Спастись от его взгляда. Спастись от этого чувства. Но все, что она успела сделать — это развернуться лицом к двери, ведущей на лестничную площадку, потянуть за ручку и замереть от того, как его ладонь невесомо легла поверх её руки и просто спокойно накрыла её. Теперь они оба держали ручку, но ни один не открывал дверь. — Ты думаешь, — стоя сзади, продолжил он, на выдохе опалив её кожу дыханием: — что если уйдёшь сейчас, то завтра проснёшься и всё будет иначе. Думала так вчера. Думала неделю назад. — Выдержав паузу, Ран спросил с едва различимой усмешкой в голосе: — Ну что, получается? Она упрямо не разворачивалась. Это была единственное, что у неё осталось — не смотреть на него. Пока она не смотрит, можно притворяться, что выбор ещё есть, даже если выбор — это стальная дверь. Но в ней, как на зло, не было ни отражения, ни какой-то детали, за которую можно было зацепиться и отвлечься. Единственным, о чем она могла думать — кроме хвойного одеколона и чужого дыхания у шеи — была причина, по которой Мэй всё еще не могла себя простить: — Сакамото был— — Дерьмом, — дополнил Ран просто, не давая ей закончить. — Он был дерьмом с деньгами и связями, которое всю жизнь делало то, что хотело, потому что система его защищала. Она уже было возразила, что не ей решать, кто дерьмо, а кто — нет, но Ран размеренно продолжил: — Горо, Джун, Икари и его сестра. — Перечислял он спокойно, и каждое имя эхом повторялось где-то внутри. — Это те, которых система не видит. Ты сама всё слышала и теперь чувствуешь то же, что и мы. — Он не держал её, но все-равно было в его словах что-то, что не позволяло отстраниться. В голосе проскользнуло давление: — Скажи, что это не так. Она не сказала. Потому что это было так. Потому что она сидела на том прокуренном диване и чувствовала ту же злость на сломанную систему, на людей у власти, на весь этот мир, где люди вроде Сакамото жили долго и счастливо, а у других не оставалось ничего. — И теперь ты стоишь и думаешь: “что я за человек?” и ответ тебе не нравится, потому что ответ — такой же, как я. — Я не такая, как ты. — Ты поступила так, как поступил бы я, потому что наперед знала — по-другому не получится. — Это не значит, что я такая же, как ты. — Нет? — голос шепотом звучал у уха. Он был слишком близко — его тепло, его голос, его запах. — Тогда почему тебе так страшно даже допустить мысль о том, что ты похожа? Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла, потому что почему — это был именно тот вопрос, с которым она лежала ночами и не находила ответа, который её устраивал бы. Потому что разница между ней и ним становилась всё тоньше. Потому что она смотрела на гопников, которые открыли ей душу, и чувствовала не осуждение, а сострадание. Потому что отражение в зеркале стало незнакомым. Его рука, та что лежала поверх, медленно убрала её ладонь от ручки двери. Сам он не двинулся. Она бы могла оттолкнуть его руку, но не стала, лишь молча стояла между ним и дверью, лицом к холодному металлу, а он всё ещё был за спиной, но расстояния между ними больше не было. — Мы не настолько разные, — произнёс он тихо, разворачивая её к себе. Она не ответила, но что-то внутри неё молча согласилось. Мэй Акияма в семнадцать лет не знала, чего хочет. Мэй Акияма в семнадцать лет, которой двадцать девять — знала слишком хорошо. Она не стала другим человеком. Она стала собой — той, которую заглушали двенадцать лет клубного шума и чужих желаний. Но она не умерла в розовом платье, но знала финал, знала цену, знала, что тот поцелуй на синеющих губах был последним и холодным. Она прожила двенадцать лет рядом с этим человеком и получила результат. Она вернулась в прошлое с готовым приговором, который теперь подлежал обжалованию: восемнадцатилетний Ран Хайтани напротив, который ищет её взгляда в переполненной комнате, который ищет Аото не потому что должен, а потому что она важна, и через неё важен Аото; который идет за нею, и догоняет её снова и снова, даже если Мэй пытается сбежать, но даже не от него — а от себя. Она не знала, что делать, потому что если этот Ран и тот Ран — один человек, то значит она видела его настоящим. Значит настоящее — оно здесь, а то, что случилось потом — это то, чем настоящее обросло: властью, Майки, Бонтеном, и сделанным выбором. Но что если он мог стать другим — и не стал? Что если точка, где всё пошло не так, существовала — и она её пропустила? Или не пропустила, а сама была частью того, что его туда привело? Возможно, да. Возможно, именно она — та переменная, которой не было в первой версии истории. Возможно, в конце концов, они не настолько разные. — Ненавижу тебя, — сказала она наконец. — Знаю, — согласился он. И притянул её за шею. Жаркое дыхание опалило её губы в смазанном поцелуе. Что-то острое лизнуло позвоночник, почти незаметно, но достаточно ощутимо, чтобы успеть задуматься — вот сейчас она переместится во времени. Так работает триггер. Так работает шутка этого мира. Но ничего не произошло. Холодная стена нашла её раньше, чем Мэй успела сориентироваться, а потом его руки были расставлены по одной с каждой стороны, и темнота сомкнулась окончательно. В этой темноте она не видела его лица, но так было проще — вот так без его взгляда, без фиолетовых глаз, которые всегда анализировали, всегда знали, всегда были на шаг впереди. Так можно было притвориться, что решение было принято не ею и она просто не успела уйти. Ложь. Она знала теперь, как это называется. Знала, откуда растёт. Знание не помогло — оно только сделало тягу сильнее, потому что теперь не было оправдания "я не понимаю, что делаю". Спустя столько лет она наконец-то осознала, чего хотела. Он углубил поцелуй, почти грубо, с той ненавистью, о которой упомянула Мэй, не зная значения. Ран прижимал её, не давая возможности ускользнуть, и чувствовал то же самое — он, черт возьми, тоже ненавидел. Ненавидел за её привилегии, но еще сильнее ненавидел, что часть его хотела, чтобы Мэй осталась по ту сторону — где всегда весна, цветёт жасмин, и маленькая девочка в розовом платье не знает, как пахнет кровь. Ненавидел, что ведет себя так глупо, так иррационально — отдаёт флешку ради её спасения, хотя в итоге она сама себя спасёт, став причиной его первой настоящей глупости. Ненавидел за то, что она существует как доказательство того, чего ему не хватает и особенно сильно ненавидел то, что знает наизусть, как она уходит — вот так, быстро, не оглядываясь, словно обернувшись — сломается. Но она сломалась всё равно. Мэй сломалась, когда робко ответила на поцелуй. Осторожно, будто впервые пробует его на вкус, этим самым заставив Рана замереть. Он старался не дышать, чтобы не спугнуть, как дикую кошку, которая сама подошла в поисках ласки. Она поцеловала его так невинно, так нежно, что он не сразу заметил, как чувствует, что псы за рёбрами замолчали. Вот так чувствуется покой? Он не знал. Не с чем было сравнивать. Покой у него всегда был другим: власть, контроль, тишина после того как всё решено, десятичасовой сон, но… это было другим. И это казалось чертовски правильным. Её пальцы нашли ткань его плаща и злобно сжали с отчаянием человека, который тонет и хватается за то, что тянет на дно, прекрасно это понимая. Ран это заметил — она поняла по тому, как его рука до боли сжала её скулы в ответ, не давая ей отстраниться. Его язык прошелся по губе, по зубам, углубился, и Мэй потеряла счёт времени. В коридоре было темно и тихо. Ковровое покрытие глотало звуки. Думать было негде, потому что он занял всё пространство — не только физически, хотя и физически тоже, — а как-то иначе, так, как умел только он. Он терзал её губы, не давая возможности отстраниться. Мэй не заметила, как он снял перчатки, поэтому вздрогнула, когда его тёплая ладонь, до этого державшая её скулы, опустилась вниз и забравшись под тонкий свитер, прошлась ладонью по талии вверх, остановившись на секунду до того, как притянуть её тело к себе. Зубы столкнулись, и поцелуй стал нетерпеливым. Его руки скользили по её телу — поясница, ребра, затем спина, где и замедлилась, чтобы одним движением расстегнуть лифчик. Ладонь грубо сжала грудь, заставив Мэй сдавленно застонать, тихо и почти беззвучно, но даже это казалось громче раската грома в густой тишине. Ран медленно разомкнул поцелуй, позволяя ей на мгновенье отдышаться, но ненадолго — приподняв подол юбки, он подцепил край нижнего белья и отодвинув в сторону, двумя пальцами проник внутрь неё. Её стон потерялся в тишине коридора. Руки Мэй накрыли его ключицы и пронзительно впились в кожу, когда он задвигался внутри — но не от боли, а от жажды почувствовать его в себе. Ран понял это. Звякнула застежка ремня, послышался шелест штанов, а затем он неожиданно резко подхватил её под разведенные ноги и удерживая на весу, тяжело прижал лопатками к холодной двери. Не успела она охнуть от неожиданности, как он накрыл ладонью её рот и грубым толчком ворвался внутрь. Затем еще, и еще, заставляя Мэй покорно принимать его внутри себя, тем самым возвращая ему утерянное чувство контроля. Его бедра задвигались быстрее, дыхание участилось, став рваным, порывистым. Она чувствовала, как внутри неё всё заполнилось до предела, и это сводило с ума. Тишину пустого коридора заполняли влажные шлепки и тяжелое дыхание обеих. Покусывая её плечи, он входил в неё глубоко, до упора, и каждое ритмичное движение отдавалось вибрацией на дверном покрытии. Крепко держа её бедра, он полностью контролировал ее тело, не позволяя пошевелиться. Её глухие стоны утихали в зажатой ладони, и что-то властное в этом — то, как он грубо имел её тело — выбило из него все остатки самоконтроля. Он убрал ладонь с её рта, только чтобы сжать её шею. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы Мэй беспомощно открыла рот, не сумев выдать и звука, и на долю секунды, прежде чем тело привычно смягчилось под его волей, что-то в ней дёрнулось назад, испугавшись. Она схватила его за руку. — Тише, — сказал он, и это прозвучало не утешением, а инструкцией. Затем он оттянул её нижнюю губу зубами, провел языком, и ворвался внутрь, наслаждаясь её податливостью. На шее под его ладонью пульсировала вена в такт его движениям, в такт того, как он вдавбливался все быстрее, все яростнее. Он был на грани. А когда она обхватила его плечи, его прошибло дрожью. Пальцы неконтролируемо сжали её бедро до боли, заставив её прогнуться от наслаждения. Он ждал борьбы, но получил ведомую мягкость, но ему понравилось не то, что она сдалась, а скорее то, что произошло внутри него, когда она это сделала. Ран хрипло выдохнул, и последним толчком пригвоздив её к двери, прижал женское тело к себе, требовательно вынуждая принять всё. Почувствовав почти первобытное наслаждение от горячей пульсации внутри, Мэй откинулась затылком назад, позволяя ему уткнуться носом ей в шею и замереть там, в волосах, пропитанным запахом зеленого чая. Сильно сжав челюсти, он дышал у её виска, то ли громко, то ли тихо — Мэй ничего не слышала за стуком собственного сердца. Казалось, этот стук заполнял все пространство пустого коридора. Затем он её отпустил, но ненадолго — только чтобы она почувствовала землю под ногами и жидкость, стекающую вниз по бедру, — и снова прижал к себе. Что-то внутри нее, привыкшее держать оборону, вдруг перестало сопротивляться. Она чувствовала его запах везде, казалось, все было пропитано ним. Его губы лениво сомкнулись на коже её шеи, и он оставил пару сухих поцелуев у ключиц, пока не добрался до её губ. В этот раз поцелуй получился ленивым, тягучим, одним словом — завершительным. Сердцебиение наконец замедлилось. Мэй устало прикрыла глаза. В этот момент ей нужно было обдумывать, почему она до сих пор не переместилась в будущее, но все мысли были словно выбиты из головы. В сознании тоже воцарилась тишина. Мысли, которые всегда были рядом, вдруг замолчали, оставив только настоящий момент. Произошедшее казалось таким правильным, таким… настоящим. Тем, что должно было случиться. Как бы она не бежала от него, от себя, от них и их будущего — в этот момент, тень будущего накрыла их там, в пустом коридоре, словно доказывая: можно изменить маршрут, свернуть, потеряться, отказаться от собственных желаний, но если судьба уже вплела чью-то жизнь в твою, то каждое решение — даже принятое вопреки — становится лишь новой дорогой к одному и тому же исходу. В тишине телефон Рана завибрировал особенно громко. Парень устало выдохнул, отталкиваясь от двери, но не отпуская талию Мэй. Телефон нашелся в кармане плаща, который все еще оставался на нем. На внешнем экране раскладушки холодно высветилось одно имя — Изана. Ран посмотрел на него всего секунду, а затем вызов оборвался под легким нажатием его пальца. Если Ран сбрасывал звонок Изаны, значит, решение уже было принято и назад дороги больше не существовало. В тот момент для него существовал лишь этот миг, покой которого он не собирался нарушать. Но Ран тогда еще не знал, к чему это приведет.