Часть 29. Отсчет.

Кулак — лицо. Кулак — лицо. Хруст снега под коленями чужого тела звучал, как целлофан, который мнут работники в мясном отделе супермаркета.​​​​​​​​​​​​​​​​ Багровый закат заливал подворотню, и кровь на снегу была того же цвета, что и небо, и Ран не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое. Воздух пах железом и солью. Запах его детства.  — Аники, может, хватит? Ран не ответил, потому что знал: когда он контролирует удары, когда считает их про себя — раз, два, три, — когда вымеряет амплитуду и силу, вот тогда он по-настоящему знает, когда хватит. Злость можно держать на цепи. Можно надеть на нее ошейник и водить на поводке, как собаку. Можно приучить ее сидеть в клетке где-то под ребрами, в той тесноте, где живут все демоны и она будет сидеть тихо-смирно, пока не дашь команду. Его злость была послушной псиной. Кулак — лицо. Он перестал использовать телескопку. Треск хрящей под костяшками пальцев чувствовался приятнее, чем холодная рукоять металла. Металл — лишь посредник. Это как трахаться в презервативе, а Ран хотел ощущать.  Кольцо, выброшенное в снег по ненадобности, тоже было металлическим посредником.  Один, два, тр... Кулак, занесенный в воздухе, вдруг перехватили, не дав тому обрушиться в такт ритма в голове. Фиолетовые глаза, как лезвие ножа, скользнули по лицу младшего брата, и тот невольно дрогнул, опуская чужую руку.   — Он сдохнет, и пользы тогда не будет. Однако, Риндо был прав. Убивать одного из барыг, когда-то работающих на Сакамото, было бы нецелесообразно. Правильнее будет оставить, пусть приносит доход с продаж. Ран кивнул его словам, выпрямляясь и потягиваясь. В каждом движении было наслаждение. Кровь бушевала в венах после адреналина. Он улыбался.  — Пошли, — бросил он через плечо. — Хочу свежих монбланов. Слова, пропитанные сладостью, заставили Риндо напрячься. После того, как старший брат превратил чье-то лицо в месиво, он мог захотеть десерт и это нормально, но не каждый чёртов день, как какой-то извращенный ритуал нишевого садизма. Он нахмурил брови, но не стал ничего спрашивать. Не стоило - Ран соврет, отмахнется, отшутится, но никогда не признает, что его губит. Или кто. Поэтому Риндо пошел за ним. Отбрасываемые ими тени слились воедино. Солнце уходило за горизонт. Затолкав запачканные перчатки в карман плаща, Ран вошел в любимую пекарню. В лицо ударил пудренный аромат выпечки, а тело встретилось с тёплым воздухом помещения. Подойдя к стойке, он сделал заказ за двоих.   — Вот, пожалуйста, Ваш чек, — протянула ему миловидная работница в нежно-розовом фартуке. Её зелёные глаза скользнули по его лицу вниз и задержались на губах. Встрепенувшись, она, краснея, протянула ему салфетку со словами: — У Вас что-то на лице… Он принял вещь, намеренно скользнув пальцами по тонкой ладони. Девушка смутилась еще больше, превращаясь в клубничку. Мазнул по щеке, и увидев красный развод на салфетке, - чужую кровь, - ловко выбросил ту в маленькую урну.   — По мне видно, что люблю клубнику, не так ли? Оставив девушку робко мяться у прилавка, он присел на место у окна, вальяжно закинув ногу на ногу. Риндо занял место первым и уже успел расстегнуть плащ и расслабленно клацать по клавиатуре телефона.   — С кем переписываешься? Слова заставили Риндо непонимающе выгнуть бровь, а затем, помедлив, всё таки нехотя ответить:  — С Лией.  Лия. Её Ран изучил и извне, и внутри — в прямом смысле. Пустая и плоская, как и её мысли и шутки. Но, какой бы она не была, Риндо посчастливилось заполучить ту, с кем можно разделить день, не предаваясь вопросами что «можно», а что «нельзя».  С Мэй было по-другому. С Мэй всё было про ебаные границы. Её можно видеть, но нельзя смотреть. Можно касаться, но нельзя держать. Можно хотеть, но нельзя иметь. К чёрту Мэй.  Он повторял это каждое утро, как мантру.  Когда им принесли заказ, Ран скользнул по лицу официантки. Обычная, ничего особенного, но глаза — зелёные, почти мятные, — заставили его поддаться ближе. Вот что он умел делать лучше всего: обволакивать в свои сети. Правила игры были знакомы только ему, а победа заранее предрешена. Он уже открыл рот, чтобы начать, но— Чужой парфюм ударил в ноздри. Сладко-липкий, как сироп. Ран шумно выдохнул и отпрянул.   — Думаю, пора бросать эту затею. — Изрёк Риндо задумчиво, помешивая капучино. Ран кивнул, понимая, что затея с официанткой не выгорит. От её аромата хотелось блевать, а не трахаться. Но Риндо продолжил: — Не думаю, что эти шавки знают, что случилось с Ито. А. Так вот о чём он. Аото Ито, который бесследно пропал на Новый год. Ран лишь молчаливо кивнул, понимая ход чужих мыслей. Почему-то в груди всё еще скреблась надежда, что Аото не мёртв, и всё это — лишь фарс, и как только он разберётся во всем, Мэй откроет глаза и… «Нет. К чёрту Мэй». Пирожное было приторно сладким, оседая на эмали зубов комочками сахара. Скулы свело от переизбытка вкуса. Сахар должен маскировать горечь, но переизбыток вкуса убывает вкус. Да и горько было всё равно.   — Аники, район трещит. Если сейчас не подмямем под себя Шибую, нам придётся не сладко.  Риндо повторял слова, сказанные когда-то ему. И был прав. Изана амбициозен, и им стоит положиться на него, но казалось, они продвигались слишком медленно, а Хайтани нужна корона сейчас. Прямо сейчас. После смерти Сакамото они получили редкий шанс — всецелое управление Роппонги. Весь район теперь принадлежал им. Как торт на день рождения, только вместо свечек — уличные фонари, а вместо глазури — кровь. Мэй испекла торт своими руками. Как романтично. В Роппонги было много туристов — они появлялись со всех щелей, как летние тараканы, и заполняли собой пространство японских улиц. Это было хорошо. Туристы любят экзотику, любят наркотики. Значит, бизнес — тот самый, которым он раньше не хотел марать руки — принесёт новые деньги. Руки уже были грязными. Какая разница, в чем именно? Глаза скользнули по улице за окном. Зимой вечер приходил раньше. Он опускался на улицы, затягивая всё в синий омут, в котором не видно ничего, ни своего лица, ни чужого. Почему-то он всё высматривал шелковое золото там, за окном. Она ведь живёт совсем рядом — рукой подай, и там её дом за углом, два квартала и три светофора налево. Поэтому упрямо торчал вблизи, чтобы намеренно пересечься. Случайно-намеренно. Тогда это не было бы нарушением слова, правда? Это была бы судьба, совпадение, космос свёл, и всё такое. Судьба любила спонтанность. А Ран спонтанность ненавидел.  Он даже не знал, что Мэй стоит за углом, упрямо отряхивая ворот куртки от застрявшего в нем снега. Ее глаза-то и дело цеплялись за красивую вывеску пекарни. Хотелось взять матча-чизкейк, такой, который Ран заказал в тот день, а она, гордая, так и не согласилась разделить на двоих. Теперь они разделяли на двоих что-то более горькое, чем матча-чизкейк. Закусив щеку изнутри, она сделала шаг в сторону здания, пропитанного сладким запахом. Но её кто-то окликнул. Рука дрогнула, так и не прикоснувшись к ручке двери. Мэй посмотрела в сторону, туда, откуда ей активно махала знакомая фигура.   — Ну что ты тут застряла? — недовольно пробубнила Лия, подходя поближе и насилу отталкивая подругу от здания. — Ну уж нет, никаких булочек. Нас ждёт попкорн!  Мэй тяжело вздохнула, бросив последний взгляд на вывеску с изображением клубники. Сглотнув горькую слюну, скопившуюся во рту, отвернулась в тому моменту, как двое посетителей вышли. За ними звякнул колокольчик. Была пятница. Лие впервые за две недели удалось вытащить подругу из дома. Официально, Мэй была на больничном. В неофициальную часть Лию не пускали, поэтому она собиралась сама докопаться по правды, зарытой на глубине двух метров. Мэй сразу раскусила намерения Лии. Каждый вопрос, затрагивающий личное, был обрезан на корню. Каждый намек проигнорирован. Каждая попытка разбита вдребезги. Тогда Лия решила, что в состоянии Мэй виноват Ран. Логично, не так ли? По крайней мере, для девочки в подростковом возрасте.  Они сидели в кинотеатре на закрытой премьере нового фильма, утопая в широких креслах, подушках и одеялах, и деля карамельный попкорн на двоих. Зал плавно утонул в темноте. Разговоры утихли. Лия говорила, фильм о семье, купившем заброшенный дом и тот, по закону жанра, оказался с призраками. Начало было обычным. Завтрак в новом доме, полном сладких улыбок и фальшивого понимания, верный пёс главной героини, бодро гавкающий на птиц, и сама героиня, плавно поднимающаяся по лестнице на чердак. Напряжение росло с каждой минутой: какие-то детские игрушки, стулья, двигающиеся сами по себе, зеркало с отображением мертвеца за спиной.  Мэй невольно заерзала в кресле. Спустила его в лежачее положение. Так было удобнее, и совсем не страшно. Не страшно же?  Оказалось, призраки могут не только пугать, а и убивать. Сначала пропал пёс. Его труп нашли на пороге под утро. Затем бабушка главной героини утонула в полу-пустой ванной. А потом началось месиво. Кровь была везде: на высоких зеркалах, на деревянной лестнице, на светлых стенах. Красный. Мама главной героини с выпотрошенными внутренностями. Папа главной героини с перерезанной шеей. Главная героиня, спасающаяся бегством в лес. Земля в лесу вскоре пропиталась её же остатками.  Мэй чувствовала запах железа, ощущала вязкость субстанции на руках, видела глаза мертвеца напротив. Она сдёрнула одеяло, тем самым обратив на себя внимание одноклассницы. Лия спросила что-то, но Мэй не расслышала. В кинотеатре было непривычно громко. Доносился звук чего-то мерзко-хлюпающего. Главная героиня испуганно верещала. Мэй больше не смотрела на экран, а на руки, которые подрагивали. — Тебе плохо? — Да. Я... - собственный голос звучал где-то со стороны. Мэй не могла подобрать слов. Она подхватила сумочку и до того, как уйти, бросила Лие короткое: — Извини. Ей хотелось сбежать. Но куда? Где ей скрыться от собственной совести? Мэй вспомнила адрес. Узкие улицы, старые дома, пышные клумбы в ухоженных двориках — всё было укрыто снегом, густым и хрустящим, как зимнее одеяло. Увидев знакомую калитку, Мэй попросила такси остановиться и расплатившись, медленно вышла за машины. Холодный воздух мазнул за капюшон, ноги утонули в хрустящем сугробе.  Три недели. Двадцать один день. Ровно столько прошло времени с исчезновения Аото Ито. Ровно сколько потребовалось времени, чтобы полицейские поиски перешли в пассивную фазу. Поисковая группа была распущена, СМИ заинтересовались свежими историями, его фотографии на столбах перекрыли рекламой вроде той, что только-что наклеили у его дома, гласящей: «Открытие нового клуба в Роппонги!! Первый шот за счет заведения!». Сорвав плакат и скомкав тот в руках, Мэй постучала во входную дверь старого дома. Та отворилась почти сразу. В узкой щели между полотном и косяком осторожно показалась седая макушка. — О, Мэй, проходи, — бабушка Ито распахнула дверь шире, впуская гостью. Помогая девушке снять пуховик, она подала ей тапочки и, дождавшись, пока Мэй переобуется, мягко махнула в сторону кухни. — Я как раз заварила чай. Его бабушку звали Фумико. Последние годы почти не оставили ей здоровья: сначала она хоронила единственную дочь и теперь та покоилась в урне рядом с мужем; потом пряталась от кредиторов, день за днём обивавших порог её дома; а после долгих месяцев лечения, обернувшегося долгом, который не выплатить ни ей, ни трём поколениям вперёд, вернулась в опустевший дом. С утра до ночи Фумико стояла у окна, вглядываясь в улицу, словно в ней могла проступить знакомая тень, и всё ждала: вот скрипнет калитка — и внук вернётся. Поржавевшая калитка упрямо молчала. Глядя на её сгорбленную спину, медленно удаляющуюся по коридору стен персикового цвета, Мэй невольно поджала губы. В доме было зябко и темно — Фумико-сан экономила на электричестве. Сквозняк скользнул по щиколотке. Единственным островком тепла оставался котацу в гостиной, куда гостью и пригласили присесть. Невольно зацепившись взглядом за потертости на дубовой поверхности, Мэй поставила на стол округлую коробку ассорти вагаси и тихо сказала: — Это к чаю. Фумико улыбнулась так тепло, почти по-домашнему, что заставила улыбнуться и вымученную Мэй, но улыбка её сразу погасла, стоило приподнять крышку и увидеть конверт. Она уже хотела вернуть его, но девушка поспешно накрыла её тонкую, морщинистую ладонь своей и негромко произнесла: — Я должна Аото. Передадите ему, когда вернётся домой. Ложь была слаще правды. А правда горчила сильнее свежезаваренного чая. Ей не успели возразить. В дверь громко постучали. Фумико вздрогнула, посмотрев в сторону коридора, ведущего к входной двери. Мэй невольно проследила за её взглядом. — Наверное, снова полицейские... — выдохнула бабушка Аото, медленно поднимаясь на ноги. — Пойду, открою. Мэй лишь кивнула. Она знала, что у полицейских нет новых новостей, — были бы, то Мэй узнала бы первой, — но логика в предположении Фумико была: прошел почти месяц, и тем нужно проверить, не вернулся ли мальчишка домой. Что ж, не вернулся. Мэй успела сделать глоток чаю, и тогда хозяйка дома вернулась обратно со словами: — Мальчишки соседские приходили. Предложили расчистить двор от снега. Вот замело... — и, присев напротив Мэй, тепло улыбнулась: — как приятно осознавать, что у Аото есть такие хорошие друзья, что и его отсутствие пытаются помочь. — Друзья? — переспросила Мэй, но тут же осеклась. Она потеряла связь с бывшим одноклассником на года - конечно же, ей его друзья не знакомы. Она замяла свой вопрос будничным: — Да, не помню, когда в последний раз было столько снега. Они поговорили немного - о погоде, о чае, о соседях, - и тогда в дверь постучали снова. Мэй, оценив это как прекрасный предлог уйти, поднялась следом за Фумико и направилась к входной двери. Та открылась, запуская внутрь холод, который резко ударил по спине. Сняв тапочки, Мэй уперлась об стену в прихожей, чтобы натянуть ботфорты, но не успела она выпрямиться, как знакомый голос отдался приятным эхом, тут же осев где-то в груди: — Мы закупили продуктов, а готовить лень. Не пропадать же еде, не так ли? Он преодолел порог одним широким шагом. Подошва берцев тяжело опустилась на доску ламината, заставив тот скрипнуть. На меховом воротнике длинной куртки осели комочки снега, а косички превратились в мокрые сосульки. Фиолетовые глаза скользнули по помещению и, остановившись на Мэй, потемнели. Парень остановился в метре от неё. Следом зашел младший. Блондинистые волосы были спрятаны под капюшоном. Стекла очков запотели, придавая ему комичный вид. В его руках висело шесть пакетов, забитые дополна так, что можно было слышать, как пластик трескается от внутреннего давления. Снег под кроссовками превратился в бесформенную лужу, напоминающую базовый иероглиф. — Конечно же, не пропадать! — запричитала Фумико, — Это расточительство! Вот молодежь ленивая пошла... — она все пыталась схватить ручку одного из пакетов, чтобы помочь занести на кухню, но пакеты виляли, не давая ей возможности даже прикоснуться к себе. Опомнившись, бабушка повернулась к Мэй и объяснила: — Это те самые мальчишки, друзья Аото. Вы, наверное, знакомы, не так ли? — Нет, — вырвалось у Мэй, но не как отрицание того, что они знакомы, а отрицание самого факта их пересечения в столь неожиданной обстановке — в ее последнем островке спокойствия, где можно было искупить вину. Она так и стояла, в одном ботфорте, сжимая второй с такой силой, что на кожаном изделии тут же проступили глубокие трещины. Взгляд неотрывно смотрел перед собой, застыл на глазах, столь чужих и родных одновременно. Таких, которые уже видела. Таких, которые не должна была видеть снова. Часть волос, выбитых из косичек, обрамляла его бледное лицо, а растаявший снег капал с одежды на пол. Ран остановился, взгляд его не изменился. Он не был удивлен встрече, даже наоборот, ожидал. Он скользнул взглядом по лицу Мэй, отмечая сероватость тонкой кожи и паутину сосудов в уголках глазах, под которыми проступала голубизна, не перекрытая тональным кремом. Не черты лица, а последствия его поступков. — Ой, они живут здесь неподалеку, — все говорила старушка, делая пару дел одновременно: подавая тапочки гостям, вытирая лужу на пороге, открывая шторы, чтобы впустить больше свет вечерних фонарей внутрь темного помещения, а ее голос все нежно заполнял тишину, в унисон нарушаемую шелестом пластика, — Помогают мне, чем могут. Такие хорошие. Аото повезло с друзьями, не так ли? Мэй наконец моргнула. Повезло с чем? Реальность кардинально отличалась от старческого воображения: у Аото не было друзей, кроме друга по переписке. У Аото была спокойная жизнь, пока в ту не влезла Мэй со своими проблемами, а за нею и подтянулись Хайтани и свершилась смерть от руки Сакамото. Нет, Аото не повезло - а с друзьями и подавно. И, конечно же, смертельно не повезло быть записанным в книге контактов её телефона. Возможно, не напиши она ему в тот день, мальчишка был бы всё еще жив. Нет, не возможно - точно наверняка. С этой мыслью ушла вся злость, растаяла, как снег на воротнике напротив. Что-то тяжелое опустилось на плечи, придавив к полу. Собственная тень показалась больше, крупнее, заполнила прихожую, заслонила собой гостей. Опустился мрак. Только фиолетовые глаза смотрели на неё прямо, без осуждения или страдания, а так, как смотрят на что-то, чего в твоей жизни стало слишком много. В горлу подкатила тошнота. Мэй выдохнула "извините" и, наконец оторвав взгляд от глаз напротив, сделала шаг назад, затем еще один и еще, пока не скрылась за дверью уборной. Оперевшись о стену, прикрыла глаза. Последнее безопасное место было разрушено. Хайтани пробрались и сюда, она сама привезла кошмар с собой. Теперь они, косвенные убийцы Аото, будут есть еду с рук бабушки усопшего. В чем не ирония судьбы? Сердце методично врезалось об грудную клетку. Вдох застрял в горле. Мэй сделала шаг к раковине, включила воду, резко плеснула себе в лицо. Холод вернул чёткость мыслям. Тошнота испарилась. Мэй медленно подняла голову и посмотрела в зеркало. Там, за её спиной, у двери, стоял мужчина.  Мэй замерла. Сердце пропустило удар.  Мужчина был в классическом костюме, седые волосы уложены, лицо бледное, почти серое. Даичи Сакамото. Он смотрел прямо на Мэй — нет, не просто смотрел, а улыбался.  Мэй резко обернулась. Пусто. Она снова посмотрела в зеркало. Мужчина исчез. Дыхание сбилось. Мэй попятилась к двери, не отрывая взгляда от зеркала. Рука нащупала ручку, рванула на себя, но дверь не открылась. Заперто. Но это ведь невозможно, она только что зашла! Она дёргала ручкой снова и снова, пока не услышала отчётливый звук. Так щёлкает нож-бабочка. Мэй застыла, забыв, как дышать.  А потом она услышала дыхание у самого уха.  Она обернулась. Никого. Не отрывая взгляда от зеркала на стене, Мэй рванула ручку из всех сил и дверь распахнулась так легко, будто никогда и не была заперта. Она вылетела в коридор, но вместо встречи с полом, ударилась об что-то высокое, тёплое, мягкое.  Руки подхватили её за плечи, удерживая от падения.   — Осторожнее, принцесса. Резко подняв голову, она поражено уставилась на Рана. Он смотрел на неё с легким недоумением.  Мэй обернулась на дверь туалета, тяжело дыша. Сердце стучало в висках.  Ран нахмурился, заглянул через её плечо в туалет. Тёмный кафель, приглушенный свет, высокие зеркала. Пусто. Дверь, отбившись от угла, громко закрылась за спиной. Мэй, переведя взгляд на парня, опустила взгляд и закрыла лицо ладонями.   — Я не сумасшедшая, — прошептала она.   — Конечно, нет, — согласился Ран, но в его голосе звучала насмешка, — просто застряла в уборной. — А затем, не получив колкости в ответ, заметил тише: Ты бледная, — он невесомо прошелся ладонью по её плечу и спросил ненавязчиво: — Что случилось?   — Ничего, — автоматически ответила она. Если Ран спрашивает, то это не спроста. Может, собирается найти её слабые стороны, а затем давить на них, как делает со всеми. Но, помедлив, всё-таки решила объяснить свое поведение коротким: — Там, в туалете, видела… - она осеклась. Как это объяснить — мужчина в зеркале, запертая дверь, дыхание на коже, — и не звучать, как сумасшедшая?   — Видела что? — Ран развернул её к себе лицом. Его взгляд стал внимательнее, острее. Так не получив ответа, он перевел взгляд на дверь туалета. — Подожди здесь.  В его руке блеснул металл телескопки. Вторая рука накрыла дверную ручку, резко дёрнув на себя. Парень сделал шаг в тёмное пространство, не закрывая за собой дверь, затем второй, третий. Подбрасывая оружие в руке, он методично осмотрел каждый угол узкого пространства. Пусто. Телескопка была спрятана обратно в рукав, а Ран, еще раз посмотрев в большое зеркало на стене, направился обратно к Мэй. Помолчав, всё таки спокойно предложил:  —  Пошли, провожу.  Он взял её под локоть, направляя в сторону приемной. Каждая клетка её тела кричала, что здесь что-то не так. Мэй посмотрела на Рана и попыталась вырвать руку. Он, осекшись, лениво мазнул по ней взглядом, предугадывая вопрос:   — Нет, я за тобой не слежу.  Врал он или нет — Мэй не знала, но сейчас было не до этого. Ее мысли утопали в молчании коридора. Ей казалось, за нею все еще кто-то стоит. Обернулась. Никого.  Ран проследил за этим периферией глаз. Что-то случилось. Но что? Он сам проверил комнату. Опасности нет. Так что испугало Мэй? Он бы спросил, но знал — она не ответит. Волшебство, что девушка до сих пор не убежала.   — Я просила оставить меня в покое.  Волшебство улетучилось. Реальность ударила в лицо.   — Поверь, я сам удивлён встретить тебя здесь.  Он врал. Он не был удивлён. Он знал, что рано или поздно они пересекутся, как только Мэй сломается достаточно, чтобы попытаться откупиться от грызущей её совести.  — Занятно. — Мэй поджала треснувшие губы, искоса посмотрев на него. — Что ж, давай попытаемся не пересечься вновь.  Единственное, что он пытался — это не притянуть её к себе. А она пыталась вырвать руку.  — Ран.  — М?  — Отпусти.  Пальцы разжались не сразу. Он смотрел, как она отстранилась, как отвела взгляд, как дрожали её пальцы. От страха? От того, что случилось в туалете? От его прикосновения? Ран хотел знать. Слишком сильно хотел.   — Ты напугана, — сказал он, делая шаг вперёд. Она отступила на шаг, уперевшись спиной о стену.  — Я в порядке. Оставь меня в покое, пожалуйста.   — Нет.  Что «нет»? Что она не в порядке, или что он не оставит её?  Ран сделал шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до метра. Он видел, как бьется пульс на её шее. Так быстро, так бешено.   — Что ты видела там?  — Ничего. Оставь меня в…  — Мэй.  Она подняла на него глаза, упрямо дёрнув подбородком. Пыталась казаться сильнее, чем есть на самом деле, но он знал эту маску — с детства применял каждое утро, пока та не срослось с кожей лица.  — Это не твоё дело, — наконец выдохнула она, почти ему в губы.   — Ты — моё дело.  Слова вылетели прежде, чем он успел их остановить. Он сжал челюсти от раздражения на свой длинный язык, на ненужную честность. Но Мэй даже не удивилась. Её взгляд медленно потяжелел, глаза потускнели, губы поджались.   — Почему так тяжело просто оставить меня в покое?  Потому что, блять, не может. Потому что пытается, но не может. Потому что, смотря неё, он наконец чувствует спокойствие в груди. Потому что теперь, вдыхая её аромат, низ живота сам тяжелеет. Потому что считает её вдохи, забывая дышать сам.   — Не знаю. Он врал.   — Зато я знаю. ..что? Ран застыл. Нутро резко натянулось, как гитарная струна. Неужели она знает о том, что он…  — Ты думаешь, что за мной нужен присмотр, — тихо пояснила, осторожно делая шаг в сторону. — Потому что чувствуешь ответственность. В тот день моя мама, — она осеклась, не в силах подобрать слова, — в общем, папа мне всё рассказал. Я тебя не виню. И твоего отца не виню. Просто не нужно приглядывать за мной, потому что «так надо». Твой присмотр со временем превратится в клетку, а я — в вещь, а не человека. Мне это не надо. И, поверь, моей маме это тоже не надо. Так что прекращай играть в роль, переданную тебе стечением обстоятельств. Мне не нужна твоя жалость.  И, замолчав на секунду, она выдохнула, словно сбросила с себя тяжесть:  — И ты мне не нужен. Вау. Он даже удивлён — не её словами, нет, лишь тем фактом, что это была её самой длинной тирадой за всё время их знакомства. Прям официальное, красиво отрепетированное обращение, как речь репортера на экране. Мило. И глупо, потому что она все поняла неправильно. Ран прикрыл глаза на секунду, почти улыбаясь. Жалость? Ответственность? Боже, как далека она от истины. Это не имело ничего общего с той историей, с её матерью, с чувством долга или еще какой-то благородной чепухой, которую она себе надумала. Всё было проще. И намного, намного хуже. Он ненавидел это чувство. И ненавидел себя за то, что не мог от него избавиться.  — Хорошо,  — протянул он, зевая и потягиваясь, будто разговор его утомил. — Как скажешь, принцесса. Мэй моргнула, сбитая с толку его капитуляцией.  — Ты правда оставишь меня в покое?  Ран наклонил голову набок, разглядывая её с ленивой усмешкой.  — А разве не об этом ты только что распиналась?  Она изучала его лицо, ища подвох. Ран держал выражение максимально безразличным, словно весь этот разговор был для него лишь незначительным отвлечением от чего-то более важного. — Вот так просто? — недоверчиво переспросила она. Просто? Боже, если бы она знала. — А что, должно быть сложно? — Ран поднял бровь. — Ты сказала своё слово. Я услышал. Всё. Драма закончилась, занавес, аплодисменты. Можем расходиться. С этими словами он развернулся, небрежно махнув рукой на прощание, и пошёл прочь. Размеренные, ленивые шаги, медленное дыхание, никакой спешки. Ничего не выдавало его состояния. Свернул за угол, скрылся на кухне и остановился, устало пройдясь рукой по лицу. А затем услышал, как хлопнула входная дверь. Тело врезалось в холодный воздух, как в ледяную стену. От перепада температуры Мэй на секунду закрыла глаза, а когда открыла, то заметила, как двор, заметенный снегом, был тщательно расчищен, а большая лопата, треснувшая у рукояти, была аккуратно положена у ворот калитки. Дверь за нею тихо захлопнулась. Мэй вытянула телефон, набрала номер такси. Машину ждать тридцать минут — не неожиданность, а реальность зимнего Токио. Второй номер был набран по памяти — Юнпэй — но палец так и не скользнул по клавише "позвонить". Мэй не хотела, чтобы отец знал, где она. Не хотела, чтобы он снова смотрел так, будто уже простил её за то, за что она себя ещё даже не осудила до конца. Она опустила руку. Экран телефона погас. Ноги несли её в незнакомом направлении. Снег громко хрустел под ногами. Нет, сами улицы были тщательно вычищенные, но Мэй специально шла по тропинке, чтобы чувствовать заземление своего тела. Мыслями она была далеко — в первом январе, дате, когда всё пошло под откос. Дате её грехопадения. Дате, к которой было невозможно вернуться, потому что возвращение предполагает выбор, а там его не было. Дате, когда милая Фумико последний раз услышала голос собственного внука. Снег продолжал отчетливо хрустеть под ногами, и Мэй представляла, как она шагает по свежевскопанным могилам тех, которых должна была спасти. Тех, которые были похоронены вместо неё. Каждый шаг, как вопрос: скольких ты еще погубишь? — Подвести? Чужой голос, прозвучавший совсем рядом, заставил вздрогнуть от неожиданности. Справа от неё плавно катилась чёрная Ауди, где на пассажирском месте сидел Ран, склонив голову и положив локоть на дверь. Теплота салона сочилась сквозь открытое окно. Вопрос прозвучал легко, как будто это игра, как будто никто не умер, как будто у его вопроса есть другой другой вариант ответа, кроме привычного: — Нет. Ран уж было усмехнуться, чтобы привычно продолжить меряться упрямостью с оппонентом, как вдруг подал голос его младший брат: — Так, — выдохнул он сквозь сцепленные зубы, а машина дёрнулась, как будто Риндо не тормоз нажал, а терпение его наконец-то иссякло, — это уже начинает действовать на нервы. Одна убегает, второй догоняет... романтика, блин. Я все понимаю, поверьте, но мне влом бегать за компанию. Так что аники, будь добр, — он не отрывал взгляда от руля, — выйди из машины. А ты, — не дожидаясь ответа, Риндо наклонился к пассажирскому окну, чтобы посмотреть на подругу снизу-вверх, — не выделывайся и выслушай его хотя бы один раз в жизни. Мэй не изменилась в лице, только бровь дёрнулась, выдавая её отношение к идее, но никто не придал тому должного внимания. Ран спокойно вышел, будто это не его только что выгнали. Дверца за ним громко хлопнула. Поставив точку в своей тираде коротким "буду неподалеку", Риндо газанул и вскоре скрылся за углом. Поправив капюшон белого пуховика, девушка продолжила шаг, а Ран спокойно направился следом. Всего пару месяцев назад она убегала от него по этой же улице, а он догонял её, как хищник добычу. Все-таки время не меняет их роли. Ничего не изменилось. — Я же просила оставить меня в покое, — вырвалось раздраженное. — А я и оставил. — Что-то не видно. — Меня из машины выгнали, если ты не заметила. — Тогда зачем идти за мной по пятам? — Мы просто идем в одинаковом направлении. Улица без поворотов. Не усложняй. Мэй тихо клацнула зубами. Сжала кулаки. Свела брови к переносице. А затем, остановилась и резко повернулась со словами: — Ты всегда так! Делаешь вид, что вообще ни при чём. Как будто это всё… — она махнула рукой в пустоту между ними, — просто совпадение. Просто игра. Ран остановился следом , но даже не перебил и это её разозлило сильнее. Мэй дёрнула кончиком губ, и продолжила уже спокойнее, щедро обволакивая ядом каждое произнесенное слово: — Будто мы все — фигуры на твоей доске. Переставил, убрал, пожертвовал — и дальше пошёл. Твой великий план. Твой чёртовый Роппонги! — слова начали ускоряться, дыхание сбываться, но она не останавливала поток: — Сколько ещё должно умереть, чтобы ты наконец понял, что после тебя ничего не останется? Только обломки. После каждого твоего решения всё рушится. — выдержав паузу, добавила уже тише: — После каждого моего… тоже. Ран чуть склонил голову. И, как будто не услышал половины сказанного: — А жизнь и есть игра, — услышала она легкое, — и если ты не заметила, она еще не закончилась. — Для Аото закончилась. Повисло молчание. Ран посмотрел на нее внимательно, дольше обычного, а затем серьезно спросил: — Он настолько тебе важен? Мэй почувствовала, как сердце застряло где-то в горле. Ран все еще говорил о Аото в настоящем времени. Почему-то от этого стало особенно гнусно. — Дело не в этом! А в том, что для тебя никто ничего не значит. Умер один, умер второй, умер третий — все они не люди, а безликие ступени к твоей цели. Как же тебе прекрасно живется, — вырвалось с усмешкой, — король, мать его. Как же прекрасно живется королям, которым плевать на все, не относящееся к их королевству. — На тебя не плевать. Он улыбался. Коротко, почти незаметно, так легко и так непринужденно. Так, как улыбался ей в тот вечер у полицейского участка. Остановился, не двигаясь. Даже подол плаща замер, не колыхаясь на ветру. Мэй почему-то замолчала, не моргая. Казалось бы, даже не дышала. — Злиться приятно, не так ли? — шагнул он ближе. — Злость перекрывает грусть. Лучше злись на меня, чем вини себя. Лицо напротив вдруг размылось. Почему она снова, черт возьми, плачет? В какой момент Мэй превратилась в чёртову плаксу? В какой момент она всё-таки треснула? — Ты меня однажды сломишь. — выдохнула она, уже почти без сил, так тихо, словно это уже произошло и придется только признать. Ран чуть наклонился вперёд и ответил так же спокойно, как всё это время: — А затем соберу обратно. Без обещаний в голосе, без попытки утешить, просто сухая констатация, как если бы речь шла о чём-то неизбежном. Ему, конечно же, не ответили. Ран посмотрел на небо. Снежинки медленно опускались на его лоб, нос, ресницы. Внутри было тихо. Демоны послушно сидели в клетке, ошейник затянулся туже. Столь желанное спокойствие, но он больше не мог улыбался, потому что слышал, как человек возле него покрывается трещинами. Скоро и вправду придется собирать по осколкам обратно. Он умел — любил — ломать, но чинить приходилось впервые. Непривычно, странно, неправильно. Приятно? — Как же твое слово, Хайтани? Ах да, точно. Ран медленно перевел взгляд обратно на неё, и Мэй ощутила, как корпус тела сковал холод. Она рвано выдохнула, встретившись с ним взглядом. Он молчал долго, а затем, прикрыв глаза, уточнил: — Ты уверена? Нет, не уверена. В этом и проблема. Мэй не была уверена. — Не уверена, — подытожил, — но я понимаю. Понимаю тебя лучше, чем кто-либо. Даже чем ты сама, — он взял её за ладонь и прошелся краем пальца по выпирающим костяшкам. Голос стал на полтона ниже: — Твои руки — руки убийцы. Мои — тоже. — Почувствовал, как Мэй попыталась отстраниться, он лишь крепче сжал её кожу, — и ты пытаешься от этого бежать. Бежишь от себя, от меня, от реальности. Скажи, сколько дней ты не спала? Когда в последний раз видела во снах что-то кроме его крови? Мэй сразу поняла, о ком идет речь. Она, до этого пытающаяся вырваться, замерла. Его лицо не дрогнуло, не изменилось — ни одной морщины, ни одного намека на чувства. Почему он спрашивает? Ран, не дождавшись ответа, продолжил: — После первого убийства, я не смог уснуть три недели. Говорят, столько требуется человеку, чтобы отвыкнуть от привычки. У меня она была — привычка — это каждую ночь представлять чужие глаза, закатившиеся, с треснувшими капиллярами, мертвые. Я не бежал от этого. В итоге, принял свою тень. Но, — Ран склонился над Мэй, и прядь, выбившаяся из его косички, мазнула по щеке. Он продолжил тише: — готова ли ты принять свою? Юнг говорил, что у каждого человека есть "тень" — что-то вроде альтер-эго, которое он пытается подавить. Талантом Рана было контролировать эту тень, не давая ей себя поглотить. Мэй понимала это, но не догадывалась, почему он вдруг решил, что они — одинаковы. Это не так. Они разные. Мэй убила, потому что у неё не было выбора. Ран убил, потому что так захотел. Она не желала чужой смерти. Она всего-лишь хотела светлого будущего, для себя и близких. В итоге, она сама окунулась во тьму. И тьма встретила её. — Допустим, — он отпустил её ладонь, и там, где до этого накрывали его пальцы, мазнул режущий холод. Неприятно. Ран сделал шаг назад. Продолжил спокойно: — Мы сделаем по-твоему. Я тебя оставлю. Но это не поможет. Мир не изменится. Ты будешь дальше притворяться, что все в порядке, что от еды не воротит и что можешь уснуть без двойной порции снотворного, но знай: тень не исчезает тогда, когда ты закрываешь глаза. Наоборот, — Ран теперь смотрел на неё сверху-вниз. Голос упал на полтора тона ниже: — Она становится ближе. Он развернулся к ней спиной, демонстрируя абсолютное равнодушие к тому, что она ответит. Это был его стиль: бросить вызов и уйти, зная, что яд уже начал действовать. — И что же ты предлагаешь? — её голос дрогнул, сорвавшись на холодном ветру. Ран остановился, но не обернулся. Лишь слегка наклонил голову, давая понять, что слушает. На лице расплылась довольная улыбка. Попалась, принцесса. — Иди за мной. Он произнес это просто, без тени сомнения, и зашагал прочь, не оглядываясь. Ему не нужны поблажки Вселенной. Ран возьмет все в свои руки, как всегда. Хруст снега под его тяжелыми берцами был размеренным, как удары метронома. Чувствовал, как она смотрит на его удаляющуюся спину — прямую, расслабленную, обтянутую дорогим плащом, — и считал секунды в уме. Раз. Два. Три. Сзади хрустнул снег. Мэй пошла следом, сначала медленно, а затем всё быстрее, пока не поравнялась с ним. Ран даже не повернул головы, но уголок его губ дернулся в едва заметной, победной усмешке. Умная девочка. Внутри него наконец воцарилась тишина. Псы, скаля зубы, послушно сидели на цепи, терпеливо ожидая команды. Они больше не рвались вперед, не требовали крови и не рычали под ребрами. Они признали победу своего хозяина. Ран Хайтани получил то, что хотел. Он слышал, как она идет в его тени. Слышал её тихое дыхание. Цепь натянулась, ошейник затянулся туже. Ран подошел к заведенной машине, ожидающей их за углом, и открыл дверь. На губах играла всё та же ленивая, едва заметная окружающим, улыбка. — Садись, Мэй. Пора домой. Он обязательно соберет её обратно. Но сначала придется разбить в дребезги.