Часть 7

Прикрыв глаза, Калеб прижался спиной к тяжелой металлической двери и шумно выдохнул. Он нечеловечески устал, пусть и старался это всеми силами игнорировать. Ему была не по душе жестокость. И хотя все королевство думало иначе, называя его черным палачом за десятки сожженных дотла поселений, сотни казненных пленников и тысячи роликов, на которых он со сталью в голосе обещает уничтожить «богачей-людоедов», сам Калеб не получал от всего этого ни малейшего удовольствия. Как не получал он удовольствия от криков Лоры, а до этого криков Рейны. Но Люциус всегда говорил, что на войне, да и вообще всегда, люди понимают только язык жестокости и страха, а потому они необходимы. И Калеб, как бы это не претило его нутру, был с отцом согласен. Поэтому делал то, что, как он считал, было нужным. И все же иногда он уставал от своей миссии. Как сейчас. Открыв глаза, он поймал на себе взгляды работников тюремного блока, молча ожидающих его дальнейших указаний. Прочистив горло, Калеб оттолкнулся от двери и сказал: – Пленницы должны поговорить, когда одна из них придет в себя. Если она не очнется через десять минут, будите принудительно, но не переусердствуйте. Когда они закончат, доложите мне и сопроводите принцессу обратно в ее комнату. – А вторую? – спросил один из охранников. – Вторую обратно в камеру. Но следите за ее показателями, если станет хуже – сначала покажите медикам. И я надеюсь, вам не нужно напоминать, что вы имеете дело не с разнеженной придворной дамой, а боевым офицером, поэтому будьте начеку. Один из охранников тихо прыснул, и Калеб сощурился. – Я сказал что-то смешное? – Никак нет, полковник. – Тогда что тебя так рассмешило? – Простите мою дерзость, полковник, но она ведь на полторы головы ниже нас с Брайаном, – он кивнул на своего напарника. – Что она нам сделает? Уголок рта Калеба дернулся в ухмылке. – На счету этой женщины сотни ваших боевых товарищей, половину из которых она убила собственными руками. Кого-то из них она перед этим как следует истязала за измену короне. Она не из тех командиров, что прячется в полевом штабе во время боя, нет. Я лично видел, как она огнеметом сожгла заживо несколько наших солдат, когда те окружили ее. Сейчас она кажется вам слабой, но никогда не смейте недооценивать своего противника. Это может стоить вам жизни. Все ясно? Улыбка медленно сошла с лица охранника. – Так точно, полковник. Прошу прощения. – Выполнять, – отрезал Калеб. В этот момент в ухе его запищал коммутатор. – Полковник, через час Верховный правитель будет ожидать вас у себя в кабинете, – послышался как всегда ровный голос Ливейна, главного советника Люциуса. – Что-то случилось? – Дальнейшие инструкции он даст вам лично. Конец связи. Еле сдержав раздраженный вздох, Калеб поспешно вышел из тюремного блока и направился в медицинское крыло. Вчера отцу все же удалось уговорить его снова показаться доктору Чжену – главному специалисту по контролю за чистотой его памяти. Люциуса всерьез встревожил приступ, который случился на церемонии извинений Рейны. Они бывали и раньше, но с последнего раза прошло уже много месяцев. Калеб пытался отмахнуться, убеждая отца, что ничего страшного не произошло и это было минутное помешательство. Но в глубине души он понимал, что это не так – просто не хотел снова оказываться в кабинете доктора Чжена, где, как ему казалось, буквально все кричало о его слабости. После завершения ритуалов «очищения памяти» Калеб еще долго был вынужден проходить специальные процедуры по поддержанию этой самой «чистоты». Процедуры состояли из уколов и десятков минут под специальным прибором, который с помощью лучей воздействовал на зоны мозга, где хранились «правильные» и «неправильные» воспоминания, соответственно укрепляя первые и блокируя вторые. Это был нелегкий процесс, который регулярно сопровождался головной болью, головокружением, сильной тошнотой и вспышками, похожими на галлюцинации, в которых Калеб порой видел лица королевской семьи, слышал их голоса, видел вообще доселе незнакомые ему образы, и все это проживая стойкое, липнущее к коже изнутри чувство страха. Всепоглощающего, смешанного с ощущением собственной беспомощности перед тем, что жило в его собственной голове. В общем, Калеб ненавидел ходить к доктору Чжену. И сейчас до последнего, словно маленький мальчик, пытался придумать хоть какой-то повод пропустить сегодняшний прием. Может, воспользоваться новым распоряжением отца и соврать, что не успел? Или… или… Он понимал, что Люциус намеренно дал ему целый час, а потому что бы он ни придумал, это будет выглядеть глупо. А Калеб не любил выглядеть глупо. Он постучал в дверь доктора Чжена чуть громче и сильнее, чем планировал. – Войдите, – послышался с той стороны звонкий голос медика. Дверь со свистом отъехала в сторону, и в нос Калебу ударил запах спирта и недавнего кварцевания. Доктор Чжен оторвался от микроскопа и широко улыбнулся: – А! Полковник! Рад вас видеть. Прошу, проходите. Он указал на большое медицинское кресло, над которым уже склонилась чаша того самого аппарата. Про себя Калеб называл его «мозгопромывочной машиной». – Добрый день, док, – бросил он и быстрым шагом направился к креслу. «Поскорее бы все это закончилось», – пронеслось у него в голове. – Как ваше самочувствие? Приступы еще повторялись? – засуетился рядом доктор Чжен, доставая из ящиков нужные колбы и шприцы. Стараясь не следить боковым зрением за его действиями, Калеб ровным голосом ответил, смотря четко в потолок перед собой: – Больше приступов не было. И чувствую я себя отлично. Поэтому давайте побыстрее покончим с этим, я тороплюсь. Доктор Чжен снисходительно улыбнулся: – Разумеется, полковник. Приступим. Кожу в сгибе локтя пронзила игла, и уже через мгновение кабинет перед глазами Калеба поплыл, а к горлу подступила ненавистная тошнота. Едва уловимый писк оборудования превратился в вялотекущий гул, а голос доктора Чжена упал на несколько тонов и эхом прозвучал будто где-то в глубине его черепной коробки: – Подключаю аппарат. Калеб сделал глубокий вдох – и все окружающие звуки стихли, уступая место вихрю совершенно разных голосов. Кабинет перед глазами уже не плыл, а просто скрылся под размытой пленкой, поверх которой замелькали знакомые образы. – На колени, щенок, – приказал король, пальцем указывая на пол перед собой. Как бы это не претило ему, но Калеб повиновался, понимая, что бежать сейчас ему точно некуда – по периметру тронного зала выстроились чуть ли не все члены Королевской стражи. Оставалось надеяться, что король просто в очередной раз унизит его словами, а не перейдет, как давно обещал, к телесным наказаниям. Но эта надежда умерла уже через мгновение, когда Его Величество достал из кармана мантии кнут. – Сегодня из-за твоей ошибки пострадал наш слуга. Чудо, что ему удалось сохранить руку. Ты понимаешь, что из-за такого ничтожества, как ты, его семья могла остаться без кормильца? Калеб сжал зубы, но все же ответил: – Да. – Как ты считаешь, чем бы ты мог искупить свою вину? Калеб резко поднял голову, с ненавистью глядя на короля. – Своей болью? – спросил он, прекрасно зная ответ. – Верно, мальчик. Своей болью. За все в этом мире нужно платить. Особенно за глупость. Король смерил его полным презрения взглядом и добавил с отвращением в голосе: – Я пытался вырастить из тебя достойного человека. Но, видимо, кровь и правда упрямая вещь. Ты годен лишь на то, чтобы склонять голову, потому что если ты ее поднимешь – все вокруг обречено на гибель и разруху. Рейна, милая, подойди. Позади Его Величества послышались мягкие шаги, и из-за его спины показалась принцесса. На ней было черное обтягивающее платье в пол с высоким, почти до самого белья, вырезом на одной ноге. Длинные каштановые волосы были в основной своей массе распущены, и только часть на макушке собрана в замысловатую прическу. Она окинула Калеба холодным взглядом и посмотрела на отца. Тот протянул ей кнут и сказал: – Однажды ты займешь мое место на троне, а потому должна учиться быть не только милосердной, но и справедливой по отношению к тем, кто и вправду заслужил наказание. Десять ударов будет достаточно. Рейна неспеша взяла кнут из рук отца и так же медленно перевела взгляд на Калеба. Его грудь тяжело вздымалась, словно он только что пробежал несколько километров, но дело конечно было совершенно в другом: раньше его еще никогда не пороли, и каким бы смелым он ни был, страх перед неизведанной болью постепенно сжимал его сердце. Лорд Джером учил: только правильным дыханием можно унять волнение и тревогу. А Калеб был хорошим учеником. Рейна плотнее сжала кнут и резко рассекла воздух рядом с собой. Довольная, почти дьявольская улыбка тронула ее губы. Калеб уже не раз видел это лжевспоминание, и всегда оно повторялось точь-в-точь. Только сейчас, несмотря на весь ужас происходящего, Калеб вдруг впервые «отклонился» от привычного сценария, подумав: как же принцесса красива. Стыд, которого раньше никогда в этом видении не было, мгновенно вытеснил страх. Но Калеб ничего не мог с собой поделать, и мысли его понеслись в галоп. Он думал о том, что внешности принцессы больше пошла бы доброта, она и выглядела так, словно создана для доброты, нежности, любви… Но даже в этом темном, жестоком обличии она была чарующе прекрасна. Хотелось смотреть на нее, не отводя глаз, наслаждаться плавностью и гибкостью движений, про себя дорисовывать презрительную ухмылку до ласковой улыбки. Отчего-то Калеб знал несмотря на всю боль, что принцесса приносила и еще ему принесет, что она способна тепло улыбаться, что где-то там внутри она другая. Ему казалось, что когда-то он уже видел ее иной, просто она исчезла под маской жестокости и холодности. Рейна грациозно, словно крадущаяся кошка, обошла Калеба по кругу и встала за его спиной. Он хорошо помнил, что следовало дальше. Рейна с прилежностью старательной ученицы выполнила поручение отца, из-за чего у Калеба на всю жизнь на спине остались уродливые шрамы. Люциус провел с ним много часов перед зеркалом, заставляя смотреть на каждый из них, чтобы никогда не забывать, что с ним сделала королевская семья. Разумеется, он умолчал, что собственноручно оставил эти рубцы на теле сына во время ритуала «очищения памяти», потому что боль, как рекомендовал доктор Чжен, служила наилучшим якорем для закрепления нужных воспоминаний. Пока Рейна хлестала его по оголенной спине, Калеб, стискивая зубы от боли, проклинал себя за то, что смел считать эту девушку красивой, что пытался найти в ней хоть какие-то отголоски света, когда перед ним было чистокровное чудовище. Стыд снова и снова обжигал ему горло. Он презирал в себе эту мягкотелость, наивность и слабость, тщетно ища их источник. Только бы не выдать себя доктору Чжену, только бы дотерпеть до конца процедуры и наконец уйти восвояси, думал он. «Еще немного, – велел себе Калеб. – Не думай, не думай о ней, иначе его чертовы приборы все увидят». Рейна нанесла последний удар, и Калеб рухнул на холодный мраморный пол, тяжело переводя дыхание. Спина горела, а горло стиснули так и не вырвавшиеся наружу крики. Принцесса хмыкнула и села рядом с ним на корточки. Сквозь пелену запаха собственной крови в ноздри Калеба пробился аромат ее духов и тела – сладковато-свежий, напоминавший что-то цветочное и медовое. Рейна запустила свои тонкие пальцы ему в волосы и с силой оттянула его голову на себя. – Ты не сможешь сдерживаться вечно. Рано или поздно ты отдашь мне не только свои крики, но и свою душу, – прошептала она, обжигая горячим дыханием его ухо. Словно издалека раздался писк приборов, и уже через пару минут Калеб снова сидел в кабинете доктора Чжена. Реальность постепенно возвращалась, и только сладковато-свежий запах по-прежнему витал вокруг. Запах, который вот-вот мог выдать Калеба с головой. Стараясь унять бешеное сердцебиение, он резко сел на кресле и посмотрел на врача. – Мы закончили? Я могу идти? Доктор Чжен что-то пристально разглядывал в мониторе. – У вас ускорился пульс, вы хорошо себя чувствуете, полковник? Как прошел сеанс восстановления воспоминания? – спросил врач. В голосе его явно звучало подозрение. – Да, все как обычно. Я просто устал, не спал больше суток. – Что ж… Раз так… – доктор Чжен оглядел все показатели, а потом все же натянуто улыбнулся и сказал: – В таком случае, вы можете идти. Но обязательно дайте знать, если… Не успел он договорить, как Калеб уже пулей вылетел за дверь. Быстрым шагом зайдя за ближайший угол, он остановился и наконец вдохнул полной грудью. Вдохнул все тот же запах цветов и меда. Словно курильщик, обещающий себе вот-вот бросить, но отчаянно нуждающийся в последней затяжке, он разрешил себе отдаться тем мыслям, что так рвались в сознание, пока он был в медицинском кресле. Он знал, что безопаснее поддаваться этой слабости, когда никого нет рядом, и тогда, с большей долей вероятности, эта слабость не возьмет над ним верх, когда вокруг толпа народу. Как это случилось на церемонии. Калеб снова подумал о Рейне: о ее грациозном стане, густых волосах, сверкающих глазах, шепоте, которым она обещала заполучить его душу. Он и правда ненавидел ее за всю боль и унижения, что она, как ему казалось, принесла в его жизнь. Ритуалы очищения памяти прошли не зря, и Калеб четко знал, кто его настоящий враг. Но у него был маленький секрет, о котором никто и никогда не должен был узнать. Благодаря Люциусу он видел Рейну в разных обличиях и обстоятельствах, но больше всего он ненавидел ее именно за ту гримасу темной, сладострастной, почти садисткой истомы, с которой женщины-демоны, что звались суккубами, в старых легендах смотрели на своих жертв-мужчин. Ведь именно такой принцесса Рейна являлась ему во снах, где он, не в силах противостоять непонятной, но невероятно могучей тяге, падал на колени и до слез в горле молил свою мучительницу приласкать его. Снова запустить пальцы в его волосы, оттянуть их, вырвать клок, запрокинуть его голову назад – и хотя бы на мгновение, на миллиметр прикоснуться губами к губам, губами к шее, губами к щеке… Взять тело, душу, все, что он может дать, только одарить его лаской, от которой он, скорее всего, потеряет рассудок. В этих снах Рейна всегда смотрела на него сверху вниз, с ухмылкой на губах, все в том же черном платье с высоким вырезом – а он стоял на коленях, кончиком носа почти касаясь ее оголенного бедра. Когда сны стали повторяться, он осмелел и просил ее не только коснуться его, но и позволить ему коснуться ее. Он молил словно щенок, словно раб, и он был щенком, был рабом, отчего его сердце наполнялось до ужаса приятным теплом, какое бывает только, когда человек находит свое место. «Прошу, дай мне тебя ощутить… Сжалься надо мной…» – шептал он. И она в конце концов позволяла. Калеб жадно впивался пальцами в ее бедро, оставляя красные отметины, а потом припадал губами – и это была лишь хитрость, чтобы отвлечь, чтобы она не заметила, как пальцы постепенно ползут вверх, к центру, к точке, за право коснуться которой он готов убить любого. И тогда из раба он превращался в господина, который лгал, притворялся, втирался в доверие, чтобы в нужный момент нанести удар и заполучить желаемое. «Ты всегда будешь в моей власти, Калеб», – шептала Рейна в его снах, пряча за маской самодовольства тень наслаждения, что вызывали его касания. «Буду. Но и ты однажды станешь моей», – думал про себя Калеб, неотрывно смотря ей в глаза исподлобья, словно зачаровывая, словно желая напиться ее образом, отпечатать его на самой сетчатке глаз. Когда он увидел этот сон в первый раз, его окутал животный ужас. За спиной были долгие часы, дни и даже недели мучительных до блевоты ритуалов, которые должны были навсегда избавить его от этих фантомов. Калеб не стал дожидаться утра и прямо в чем спал побежал к доктору Чжену, чтобы тот выдал ему очередное лекарство, провел очередную процедуру, сделал что угодно, но навсегда избавил его мозг от этого отродья. Но когда доктор Чжен спросил, что же именно ему снилось, Калеб понял, что не может сказать правду. Сладковато-свежий аромат ее кожи снова ударил в ноздри, перебивая запах спирта и кварцевания, а на шее словно сомкнулись тонкие длинные пальцы, которые – и он отлично это знал – могли одним своим касанием вознести в рай или низвергнуть в мучительный ад. Ему вдруг показалось, что она мелькнула где-то за спиной, что ее губы вдруг коснулись его уха и прошептали так, что все остатки воли вмиг покинули его тело: – Соври. И он соврал. Сказал, что видел короля с королевой, истязающих его до потери сознания, стражей, какие-то тени и отголоски прошлой боли. Доктор Чжен поверил, ввел какое-то лекарство и на пару минут усадил под мозгопромывочную машину. Калеб закрыл глаза, мысленно умоляя собственное сознание изгнать этот ужасающий образ принцессы, молясь, чтобы процедура подействовала и больше он никогда… не испытывал этого позорного, но такого сильного желания сдаться своему врагу. Но процедура не помогла. Ни тогда, ни в десятки попыток после. Рейна продолжала приходить – и всегда неожиданно, всегда бессистемно, всегда, когда ей вздумается. И каждый раз Калеб ощущал омерзительную тягу познать ее ласку, словно в ней был весь смысл, словно вся ее жестокость – лишь обманчивый фасад, а за ним – истина. Истина, что гласила: он был рожден, чтобы служить своей темной госпоже.  Но Калеб сопротивлялся. До одной ночи, когда Рейна снова пришла, а он был ранен и изможден после долгих кровавых боев. Она появилась едва он провалился в сон. Безжалостная, беспощадная, ненавистная ему дочь тирана, которую наяву он хотел покарать и заставить страдать. Истерзанный, нечеловечески уставший, мечтающий наконец просто отдохнуть и как можно скорее поправиться, он смотрел на нее и отчего-то был уверен, что ключ к его исцелению прямо перед ним. Нужно лишь… Заглушить голос гордости, забыть про страх быть слабым, позволить себе спасти себя любой ценой. Да, она – чистый яд, но ведь и яд порой может стать лекарством, если соблюсти дозу. Он подберет дозу правильно, он позволит себе открыться ей лишь один раз, а завтра все будет как прежде. Завтра он продолжит бороться. И это, конечно же, была ложь. Она приходила снова, и он снова падал на колени, упиваясь болезненным наслаждением и на утро ненавидя себя. Он пытался завязать с этим, договориться с собой, договориться с ней, но все без толку. Он уже и не помнил, когда этот круговорот блаженства и стыда превратился в постоянный фон его жизни. Он привык к ним, как привыкают к мигреням или изжоге. И привык лгать, притворяться, тщательно подбирать слова, чтобы никто и никогда не узнал о его темном постыдном секрете. Не то придется снова вернуться к ритуалам, и если они не помогут… Калеб не сомневался, что тогда Люциус убьет его. Потому что в глазах отца он был не более чем безжалостным, безупречным оружием, которое при наличии малейшего изъяна становилось ненужным. Нет, конечно же первое время после воссоединения с Люциусом он и правда верил, что наконец обрел любящего отца. Как потом объяснил ему доктор Чжен, «манипуляции» королевской четы и их дочери с его сознанием потому и въелись так глубоко в его мозг, что с самого детства он стремился обрести семью – хоть какую, лишь бы принимала его и была рядом. Люциус принял сына более чем тепло: сначала и вовсе не отходил ни на шаг во время и после ритуалов, а затем навещал почти каждый день, смотря полными заботы и гордости глазами. Однако время шло, и пусть не сразу, но по чрезмерно приторным интонациям, внезапным вспышкам гнева, все более частой холодности Калеб понял, что все это – маска. Сначала он невольно пытался найти способ все же растопить лед, пробиться к сердцу отца и заслужить любовь, которую родитель должен – как рассказывают веками люди – испытывать к своему ребенку. Но что-то из глубин памяти, что-то, связанное с ненавистным королем, заставило Калеба бросить эту затею. Пусть это было, как он думал, искусственным воспоминанием, навеянным ему врагом, но он помнил, что однажды уже пытался заслужить расположение того, кого даже под действием морока хотел считать отцом. И у него не вышло. Как не выйдет и сейчас. За всеми этими мыслями Калеб не заметил, как оказался у дверей кабинета Люциуса. Подобно всем жилым и рабочим помещениям высшего командования Ордена, он находился на одном из самых низких этажей – где была не страшна любая бомбардировка. Интерьер здесь, как и везде, был черно-серый, и только на центральной колонне коридора висел фиолетовый гобелен с белой надписью «По заслугам». Из размышлений Калеба выдернула секретарь Верховного правителя, чей рабочий стол расположился прямо у двери. Никакой охраны у входа не было – так Люциус хотел показать, что не боится своих последователей. Но Калеб знал, что двое телохранителей под видом помощников всегда дежурят с другой стороны, а в дверь и колонны вмонтированы автоматические турели, что приводятся в боевой режим одним лишь нажатием кнопки и управляются искусственным интеллектом. – Добрый день, полковник. Верховный правитель ожидает вас, – сказала секретарь, вставая в знак почтения. Калеб кивнул в ответ и вошел в кабинет. Люциус встретил его так, как встречал практически всегда: сидя за большим столом из черного дерева, уткнувшись в какие-то документы. Рядом стоял Ливейн – пожалуй, единственный человек во всем Ордене, что посещал это место чаще самого Калеба. Молчаливый, отстраненный, но в глубине души очень горделивый человек, он добровольно оставил высокий пост при дворе короля и переметнулся на сторону мятежников, утащив с собой несколько десятков собственноручно завербованных представителей интеллигенции. Как он сам объяснял, «думающим людям невыносимо смотреть на то, как разжиревшие бестолковые боровы у власти только и знают, что набивать брюхо, толкая страну в нищету и деградацию, потому что прогресс по их меркам слишком дорого стоит». Некоторые из его агентов остались при дворе, и сейчас выполняли роль «кротов». За свои таланты Ливейн быстро получил в Ордене должность главы политической разведки. Несмотря на свою внешнюю холодность, фанатичностью и преданностью идее он не уступал самому Верховному правителю. Дверь за спиной Калеба с шумом закрылась, и Ливейн с Люциусом синхронно посмотрели в его сторону. – А, Калеб, ты пришел. Проходи, – сказал последний, указывая на кресло перед своим столом. Калеб послушно сел перед отцом. Тот выглядел приятно взволнованным. Выражение лица Ливейна же как всегда было непроницаемым. – У нас прекрасные новости, сын. Но сначала расскажи о нашей гостье. Я получил выжимку с камер наблюдения, прекра-асный спектакль, – растягивая слова, сказал Люциус, откидываясь на спинку своего кресла, – Надо отдать ей должное, она долго продержалась, прежде чем начала сдаваться. Чем закончилась ваша беседа? Перед глазами Калеба возникло измученное лицо Рейны, смотрящей на него с ненавистью и отчаянием. В голове прозвучал собственный вопрос, который он задал, сам не зная, зачем, и прежде, чем успел прикусить язык: «Ты такая красивая, такая хрупкая… и такая бесчеловечная. Неужели ты родилась такой? Или во всем виноваты твои родители?». Калеб знал, что отец либо уже слышал, либо рано или поздно услышит весь их разговор, и этот вопрос вызовет у него подозрения. А потому он должен был сыграть на опережение. – Я полагаю, что больше она не будет сопротивляться. Несколько дней в камере и пытки Лоры доломали ее окончательно, я увидел это по глазам. Но я не уверен, что такое чудовище, как она, сможет понять нас. Все ее естество пропитано высокомерием и чувством собственной исключительности. Проживи она в Ордене хоть сотню лет, все равно будет считать нас грязью под ногами. Как и ее подружка, – сказал Калеб. – И что ты предлагаешь? – лукаво улыбаясь, спросил Люциус. – Использовать ее иначе. Как именно, пока не знаю. – Других вариантов у нас всего два: либо показательно казнить ее, либо использовать при переговорах и в конце концов все равно казнить. Сделать это мы всегда успеем, я же хочу использовать весь ее потенциал, – объяснил Люциус. Поняв, что его уловка удалась, Калеб, стараясь скрыть облегчение, кивнул:  – Как скажешь, отец. – Что ж, теперь к нашим новостям, – продолжил Люциус. – Выступление принцессы произвело фурор в королевстве. Мы получили зашифрованное послание от молодого правителя Тухана – теперь уже залилара Эвлии. Он предлагает нам поддержку в обмен на обещание после нашей победы даровать Тухану независимость. Калеб невольно нахмурился. Имя молодого правителя спутника Кор-Лариона было ему знакомо. Когда тот был еще старшим наследником, король Реккард поручил Калебу сразиться с ним на турнире, да так, чтобы поражение шехина выглядело как можно более унизительным. Его Величество знал нравы Тухана, как и знал, что тот все больше стал задумываться о независимости. Поэтому он решил подпортить репутацию самого популярного наследника, чтобы уровнять его силы в будущей борьбе за власть с братьями и заодно лишний раз указать свободолюбивому вассалу его место. После турнира некоторые из сторонников Эвлии действительно переметнулись к другим наследникам, и когда их престарелый отец умер, развернулась затяжная борьба за власть, которая надолго переключила внимание еще вчера процветавшей страны с планов о независимости на желание вернуть себе былое величие. Сам не зная, почему, Калеб испытывал к Эвлие неприязнь, и отчетливо помнил, что поединок с ним, а точнее победа принесла ему странное удовольствие. – Народ не забыл Эвлие унижение на королевском турнире, а из-за его, скажем так, неблагородных методов борьбы против других шехинов его и вовсе считают подлецом и трусом. Поэтому он ищет любой способ обелить свое имя, – пояснил Ливейн. – И, видимо, не нашел варианта получше, кроме как пообещать народу добиться независимости Тухана. Эта идея там уже давно популярна. Калеб нахмурился: – Что именно он нам предлагает? – Вооружение, технику, своих солдат, имеющих опыт службы в королевской армии. – С нас – только обещание независимости? – Верно. Калеб перевел взгляд на Люциуса и спросил: – Ты правда намерен дать им свободу, когда мы свергнем короля? Тот лишь усмехнулся и, уперевшись локтями о подлокотники кресла, уронил подбородок на скрещенные пальцы. – Разумеется, нет. Тухан – важнейший придаток Кор-Лариона. Без его месторождений экономика рухнет. Но отказываться от их поддержки будет глупо. Пусть сыграют свою роль, а дальше мы подберем им новую. Калеб не сдержался и поморщился. Попав в Орден, он быстро понял, что честность и справедливость, декларируемая на низших его эшелонах, не всегда была возможна для эшелонов верхних. И все же каждый раз, сталкиваясь с двойными стандартами, он не мог не испытывать раздражение. – Ты уже дал свой ответ? – спросил он. – Да, – сказал Люциус. – Отныне Тухан – наш новый союзник.  Калеб нахмурился. Стараясь заглушить непонятные чувства, что вызывало в нем одно упоминание этой планеты, он принялся размышлять о стратегической стороне вопроса. – Я правильно понимаю, что Тухан намерен поддержать нас в открытую? Что если корона решит напасть на них в знак наказания за бунт?  На этот раз ему ответил Ливейн:  – У короля не хватит сил воевать на два фронта. Он в патовой ситуации: решит покарать Тухан – ослабит оборону на нашем направлении, а закроет глаза на их предательство – мы станем сильнее за счет их ресурсов.   Калеб нахмурился, обдумывая услышанное.  – А если соседний Крессар все-таки вступит в войну на стороне короны? – спросил он. – С их военной мощью нам тягаться пока рано.  – Наш источник при дворе заверил, что этого не будет. И принцесса в разговоре с твоим отцом подтвердила его слова, – ответил Ливейн. Губы Калеба изогнулись в презрительной улыбке. Даже в кабинете Верховного правителя имя этого самого «источника при дворе» никогда не называлось – потому что никто, кроме самых доверенных лиц, не должен был знать, что тайным информатором и одновременно главным спонсором Ордена являлся один из главных советников короля Риккарда и по совместительству глава крупнейшей технологической корпорации Кор-Лариона Эдмар Кари. Именно благодаря его финансовой поддержке Люциус сумел собрать силы на второе восстание и продолжает вести борьбу. Именно благодаря его связям на черном рынке и среди контрабандистов Орден регулярно получает вооружение и технику. И именно благодаря его наводке удалось пленить Рейну и Лору.  Эдмар объяснял свое желание помочь мятежникам тем, что, несмотря на свой статус богатейшего человека королевства, искренне верил в их идеи равенства и меритократии. Он тоже считал, что всем и всего должно быть «по заслугам»: благ, наказаний, справедливости. Насколько Калебу было известно, Эдмар даже ввел особые правила для сотрудников на своих предприятиях, которые хотя бы немного соответствовали этим убеждениям. И все же Калеб не мог примириться с тем, что тайным покровителем всего их движения является тот, против кого, они, по сути, и боролись. Люциус призывал сына перестать видеть мир в черно-белых красках и сосредоточиться на главном – великой цели, и Калеб честно пытался, но все же не мог до конца уложить все это в своей голове.  Поэтому он каждый раз отмахивался от любых назойливых мыслей, стараясь, вторя словам отца, убедить себя, что Эдмар действительно им нужен для главной задачи – спасти как можно больше простых людей, страдающих от тирании сильных мира сего. Это было единственное, в чем Калеб не сомневался и ради чего свободно, без всякого стыда и сомнений билось его сердце. И этому он был предан всей душой. Не отцу, не ордену, не самому себе – а мужчинам, женщинам и детям, которых лишили права на лучшую жизнь.  Вдруг его коммутатор запищал, и в ухе послышался голос смотрителя тюремного блока: – Полковник, пленницы поговорили, и их сопроводили в места назначения.   – Принято, – ответил Калеб и посмотрел на Люциуса: – Принцесса вернулась в комнату. Какие наши дальнейшие действия?  – Предоставь ее мне. А тебе пора отправляться в Ларон, там не помешает подкрепление. Мы должны взять эту провинцию любой ценой, чтобы закрепиться в южном полушарии, – сказал Люциус.  Новость о возвращении на поле боя вызывала в Калебе волну облегчения.  – Когда я отправляюсь? – спросил он. – Прямо сейчас.