1. Gutterman [R]

      Война не щадит. Добивает лежачих, больных, — всех, до кого дотянется.       Ей 16, когда удается пробиться через ряды призывников. Совсем мелкая, у неё детская припухлость щёк и запах молока от нескладного, остроугольного тела. Поддельные документы не внушают доверия, но нечего плеваться: на фронте не хватает людей. Катастрофически. Её, бойкую и заряженную, конечно берут.       Она, такая миниатюрная, хрупкая, совсем ребёнок, вписывается в габариты так, что даже не надо утрамбовывать в гробу-капсуле Гаттермэна. Под едва налившейся грудью болит и ноет, когда вводят катетер в портальную вену. Это около печени, а не сердца, не бойся, говорит хирург. Это необходимо. И эффективно — ворота органов брюшной полости, самое щедрое, что может дать человеческое тело кровопитающейся машине.       Но на тренировочном поле её Гаттермэн, с индивидуальным номером «ЧТ-00», в первые прогоны почти не шевелится, чувствует страх «матери» от тряски. От взрыва учебных гранат и пулеметной очереди. Держит щит. Кряхтит, грохочет выхлопными трубами, и в этих скрежетах механизма она слышит обещание о её защите. Это должно пугать: линейка не оснащена голосовыми модулями, — но нет. Успокаивает.       Машина делает первые шаги на её крови. Раз на десятый, через недели три, не меньше.       Спустя пару месяцев машина прицельно истребляет шквалом пуль сначала статичные мишени, спустя ещё месяц — движимые. Протаскивает своё тяжеловесное существо под проволокой под напряжением. Весь полигон — позади. Он гудит, довольный, гордый.       Она хочет порадоваться с ним, за него, но. Вытаскивают с залитым кровью лицом (рот пузырится, желчь и красное марево), экстренно, впопыхах, когда нет никаких реакций на рацию. Катетер-шланг истекает алым, тащится по земле, пока Гаттермэн движется хвостом за солдатом, несущим его мать на руках. Хочет понести сам, а не может. Не дают. Заряда хватает на сопровождение до площадки перед зданием госпиталя, и он так и замирает: с протянутыми за ней руками. Выронив щит ещё на поле.       После осмотров, растянувшихся на целую неделю, в медицинскую карту вносят клеймо в лице портальной гипертензии. Она много плачет, обнимая себя за раздутый водянистый живот, с отвращением прослеживая под пальцами извилистую Голову медузы. Её металлическое дитя слишком прожорливо.       Когда удается встать после операций, то первым делом ноги ведут в ангар. Выключенный на протяжении длительного времени, «ЧТ-00» не подает признаков жизни. Не помогает и то, что она лежит с ним часами напролёт, с обреченностью гладя по склоненной куполообразной голове. Линия обороны ещё держится, но ребята с аналитического подразделения бледнее с каждым днём, если не часом. Симптомы купируют. Очаг-вмятина для топливного катетера под грудью ноет. В предвкушении и мимолетном страхе.       Ей 21, и её тело снова меняется. Несмотря на замедленное невыносимыми физическими нагрузками и болезнью развитие, оно полнится в боках, конечности длиннеют. Раздаются бедра и провисает приятной тяжестью грудь. Она мягче, красивее. Женственнее. Операторы Дронов свистят ей вслед, а сборщики Турелей фиксируют свои взгляды так долго, словно сами наводятся. Они тушуются, когда «ЧТ-00» ревниво вскидывает голову и фокусирует на них оптику множества глаз-сенсоров. Её фигура нравится мужчинам. Всем, кто за пределами отделения пилотирования Гаттермэнов и медработников. Всем, кто не знает, что карманы формы у неё до краёв забиты кровавыми носовыми платками. До сих пор.       Уже хуже получается влезать в гроб: приходится подгибать колени, складывать руки на груди и горбиться. От встрясок на поле боя кости выламывает, после она едва ковыляет с гематомами и вывихами. На боку, в позе эмбриона лежать строго-настрого запрещено: тогда кроводислоцируемая трубка пережимается, а Гаттермэн глохнет, как старая колымага автопрома. Наверное, её карьера близка к завершению.       Я сделала достаточно для Родины, так что всё в порядке, думает она. Я рожу и буду воспитывать настоящее дитя. Не металлическое.       Она всё равно нежно водит пальцами по железу, по плечу с гравировкой номера. Гаттермэн отвечает до тех пор, пока топливный бак не пустеет, но при следующем включении неизменно грохочет довольным урчанием в продолжении оборвавшейся ласки. Он не понимает, что это прощание.       Однажды, при входе в ангар она упирается взглядом в стройную линию тёмных обритых макушек. Вместо увольнительной и военной пенсии, на которую декрет был бы безболезненным, ей дают кадетов. Кадеток. Им уже не требовалось подделывать документы: за прошедшие годы призывной возраст снизился, процедура военной обязанности стала всеобщей. Она готова поспорить, что у пары из них даже не пошла первая кровь.       Они, конечно, смотрят ей в рот. Они, разумеется, боятся не активированных Гаттермэнов. И взрывов. От строгости и рявканья других инструкторов льют слезы, ноют, бегут к ней под юбку. Всего к концу первого месяца остаётся две дюжины голов, к середине третьего — дюжина и половина. К выпуску их, в конечном счёте, Тринадцать. На празднике сами нумеруют своих Гаттермэнов, все перемазанные в краске, с красными от жара щеками. Молодые и счастливые. Живые.       Перед их выходом на настоящие военные операции, её зовут на ковёр. Они ведут затяжной, тяжелый разговор с начальством, статегическими прогнозистами и медработниками. Не хотят отпускать. Аргумент, что она более не вмещается в чрево своего Гаттермэна, для них не кажется релевантным.       Одеяло перестает приподниматься в районе коленей. Больше не нужны ни сапоги, ни гражданские туфли. В их понимании легче иссечь человека, чем расширить гроб-капсулу. После производства новых моделей, мол, недостаточно финансирования. Это необходимо. Это бесчеловечно. Но они возвращаются полным составом отряда, и это решение в архив заносится как оправданное.       Совсем вскоре этой жертвы становится недостаточно. Она дергает рычаг коляски, выезжая из кабинета, чтобы они не застали истерики. Без ног ещё можно жить: в условиях Последней Войны люди уже не так обращали внимание на количество конечностей или других подарков от битв, лишь бы ты всё ещё улыбался, был в рассудке, — но руки? Спустя сутки её вновь везут на медицинской каталке по длинным-длинным коридорам до хирургической, и стены и потолок грохочут-дрожат от разрывающихся снарядов на поверхности.       Вы нам необходимы, говорят они. По частям.       Теперь ей не надо складывать руки на груди. Её Гаттермэн, однако, всё дальше отодвигается на задние ряды в наступлении. У него недостаточно топлива, слишком много уходит на попытки организма зарастить культи. Вперёд вырываются её девочки-кандидатки, те, кого она обучала. Кого поддерживала, когда они плакали о том, как скучают по дому и родителям. Кого прижимала к груди и говорила, что точно так же себя чувствуют их машины, когда они находятся внутри них. Вы — солдаты. Вы — мамы. Они вас слышат. Они вас чувствуют. Понимают, оберегают, любят. Едят.       Ей 22 и она хочет умереть, проглотив язык, когда с миссии из всего взвода выбираются только «ЧТ-00» и «ЧТ-13». И то, Боже, потому что её машина выгребла остатки Тринадцатой из-под завалов. Капсула чудом божьим не смялась, в отличие от головы-купола. Её девочки мертвы, похоронены в гробах их Гаттермэнов на полях военных действий. Некоторым не исполнилось и 18. Может, это и к лучшему, — они не дожили до стадии, когда железные чрева станут им малы. Тринадцатая не благодарит её. У неё вся седая голова в 16 лет и отсутствие души за глазами.       Она осмеливается заявить, что больше не полезет в Гаттермэна. Не будет обучать новых кандидатов. Ни за что. Даже если за это придётся предстать перед трибуналом. Пусть комиссия послушает о их необходимых, оправданных мерах в отношении верных солдат-патриотов, готовых кормить своей кровью Гаттермэнов.       Я тоже думаю, что это превышение полномочий с их стороны, шепчет сборщик Турелей, симпатичный юноша. Он помогает ей пить из фляжки, трепетно поднося к губам. Наверное, это разбавленный спирт, не водка даже. Потому что голову кружит, глаза слипаются, а язык всё чаще запинается о зубной ряд.       Я так хотела ребёнка, настоящего, живого малыша, медленно, чтобы чётче, говорит она. Поцелуй меня, пожалуйста.       Он её не целует. Она теряет сознание раньше, прежде чем узнает, стал бы он вообще делать это.       Гаттермэн скрипит, грузно переваливается с ноги на ногу с пулемётом наперевес. Снова один на поле боя, не считая сопровождающей пехоты. Не может не звать: [Мама, почему ты молчишь? Я тебя не слышу, ответь мне.]              Она только мычит, вываливает язык. Новые ремни, которыми они зафиксировали её неспособное к сопротивлению тело, не дают перевернуться на бок.              В хирургической старательно стерилизуют орбитокласт после использования.