Часть 1

      В основном предночной полумрак прятал дождевые струны, и разглядеть их можно было, либо увидев круги на поверхности растущих луж, либо почувствовав воду кожей, а мех она пробивала не сразу. Бежевый плащ темнел, превращаясь в коричневый — пока еще далекого оттенка от шоколадно-бутылочной оленьей шкуры. Сырая облезлая скамейка у автобусного столба не холодила поясницу, ледяные дождевые брызги не кололи глаза, хоть ветер, время от времени пробуждающийся, следом вновь проваливающийся в глубокий сон, будто намеренно нес воду в вытянутую понурую морду. Пойманные ветвистыми рогами капли, как смутные образы — в ловец снов, старательно сливались в крупные бриллиантовые ягоды, перебирались с изгиба на изгиб, где-то срываясь, приземляясь на удачу, где-то — скользя; в итоге добирались до чуть взлохмаченной макушки, напитывали холодом, смешанным с ноющей болью, короткую жесткую шерсть. Сидящий на скамье почти каждый вечер олень выглядел удручающе жалким. «Сегодня — особенно…» — с выкарабкивающимся наружу вздохом отметил про себя старый пес. Прикрывающий стоячие уши блеклым полосатым зонтом, он шел к автобусной остановке, к которой ему, в общем-то, было не надо.       — Здравствуй, Лэйтон, — выцветшим голосом, словно лаем, поздоровался он.       Олень поднял глаза, большие и карие, моргнул как-то сбивчиво, против воли возвращаясь в настоящее из ужасающего, уничтожающего его прошлого.       — Добрый вечер, Дон, — едва заметно кивнули рога.       — Уже ночь, — мягко, сочувствующего подметила овчарка. Состояние молодого приезжего, когда-то полного жизни, располагало к тому, чтобы с ним рядом присесть, и Дон был готов это сделать, с кряхтением, без уверенности в том, что наверняка сумеет после подняться сам, однако сырость скамейки могла в перспективе причинить ему такие тазовые рези, что об этой идеи пес мудро себя отговорил. Да и стоя удобнее было делиться зонтом — не мешать роскошным рогам. — Навещать друзей нормально, — горько кивнул он на мемориальную каменную табличку позади скамьи. Та стояла чуть наклоненно назад, как гидрант, покосившийся от наезда машины. — …Даже правильно: хорошо, что ты про них помнишь. Но помнишь ли ты про себя?..       Лэйтон с кровоточащей усмешкой поднял брови, не замечающий чужой зонт над своей головой. Признающий дождевую рябь и только.       — Тебе пора домой, Дон. Пока спину не продуло.       — Хочешь зайти? Выпить чая. Кофе. Иль чего покрепче…       — Нет, спасибо, — все с той же улыбкой сердечной боли отказался Лэй. — Я скоро пойду «домой».       — Честно?       — Честнее некуда.       — Ну… ладно… — сдался старик. Не столько словам Лэйтона, попыткам внушить собеседнику ложное спокойствие за него, сколько собственному дряхлому телу, боли в ослабевающих лапах. — Надеюсь увидеться с тобой где-то еще завтра вечером, — бросил Дон напоследок.       — Это вряд ли… — тихо, никому, высек олень.       Они могли случайно пересечься сегодня — в коридоре больницы. Но все прошло так, как Лэй и надеялся: в зале ожидания его не увидел никто. «…как и надеялся…»?.. Мда… Не совсем…

***

      — Вот здесь. Видите?..       Лэйтон смотрел на снимок своей головы, ее содержимого, — на длинный полулунный кошачий коготь, терпеливо на снимке что-то показывающий, — на угол белого стола, мало подходящего для больничного кабинета, в мельчайшую треугольную серую крапинку. Он фокусировался на всем, на самых незначительных мелочах, — и ни на чем, в общем. Кошка это понимала. Слишком хороший, к счастью здешних, врач для такого небольшого, богом забытого городка, она ждала и готова была сколько угодно раз повторять для пациента тяжелую новость, с коей отказывалась мириться его психика, само его тело. Но в этот раз, кажется, все было немного иначе. В Лэйтоне Грэме она чувствовала не только по-животному понимаемое непринятие диагноза, но и легкое, невесомое неадекватное удовлетворение. Как если бы он, угодив копытом в обозначенный прежде капкан, спокойно подметил: «Ну, я ж говорил…»       — Видите? — повторила онколог.       — Вижу, — по-деревянному, как болванчик, ответил Лэй.       — Образование расположено критически близко к стволу головного мозга.       — Такое не оперируют?       — Зависит от более точного расположения. При любом раскладе оперировать опасно — вплоть до летального исхода. В Вашем случае все же есть довольно большой шанс на успешное удаление опухоли. Есть пространство для маневра, так сказать. Однако оно сокращается с каждым днем: если образование еще увеличится, оперировать Вас уже никто не возьмется. У меня есть контакты отличного хирурга-онколога из столицы, подобные злокачественные образования — как раз его конек. Но… это будет стоить очень недешево… — опустила врач уши в приливе стыда за коллегу и отрасль в целом. Выдвинув средний ящик, она достала визитку и протянула ее пациенту.       — И… сколько мне осталось? — принял картонку Грэм. — Без операции.       — Три месяца. В лучшем случае.       — А в худшем?..       — Месяц…       — Один… — подытожил Грэм.       Он вышел из кабинета, не попрощавшись. Визитка лежала в пальцах точно бритва, голый блестящий металл. Другой на его месте не знал бы, куда податься. Но ответ на этот вопрос для Лэйтона не изменился: как и в любой другой вечер, он направлялся к друзьям…

***

      …И вот он здесь. У автобусной остановки. Возле мемориальной таблички со списком имен всех, кого он когда бы то ни было любил.

«6 июня E33M2T24 года

на этом месте трагически погибли…»

      Первое имя Лэйтон никогда не читал. Для него оно не значило ничего, а для здешних — больше, чем четыре оставшихся вместе взятые, в несколько раз: потому что продавец «hot-dog-meal»-ов родился и вырос здесь, в отличие от четверки ребят, что были в этих краях проездом — и остались в тихом городишке навсегда…       Безмолвная вспышка молнии напомнила Лэю об обещании, данном старику Дону, и, тотально убитый, олень все же отправился «домой».