Часть 2

      «Более полувека назад мой дед подарил миру рецепт превосходного блюда: «hot-dog-meal» — еда для спешащих на работу собак! — восторженную речь, как и каждую пятую рекламную паузу, зачитывал жизнерадостный лабрадор на «голубом глазу». С подобным наследством любой бы так же широко улыбался да энергично вилял хвостом. — Быстро «hot-dog-meal» перестал быть сугубо собачьим лакомством, а следом за сердцами хищников завоевал и травоядные сердца — восхитительными соевыми сосисками! После вступления в силу закона «О равенстве развитых видов» в «hot-dog-meal» вы найдете лишь соевое или саранчидовое мясо, тем не менее по-прежнему соответствующее высоким вкусовым стандартам, проверенным временем!       

«Hot-dog-meal»! — запел птичий хор.

Вкусно! Сочно! Как все любят!»

      Телевизор с самого начала вещал в пустоту, блекло освещая унылую мотельную комнату. После потрясшей городок трагедии Лэйтону позволили жить здесь бесплатно сколько угодно. Не то чтобы он планировал оставаться тут надолго, но увяз из-за каменной таблички позади автобусной остановки, а теперь… задержаться в этом номере он не сумеет при всем желании, если верить врачу…              «Оно и к лучшему…» — мысленно процедил Грэм, стараясь не замечать крепчающий страх неизвестности: все же одно дело — желать снисхождения Смерти, и совсем другое — знать, как скоро она к тебе придет…              Стук в дверь, тройной, не громкий, но уверенный, был столь неожиданным, что далеко не сразу Лэй осознал: это не часть кино, включенного фоном к мыслям; за тонкой, совершенно не надежной мотельной дверью кто-то стоял.              Пульт стрельнул глазком, телевизор притих, теперь вспышки его непрестанных морганий внемую освещали на удивление узкую двухместную кровать (издевку над его одиночеством), пару пустующих тумбочек, комод, стол да стул. Над подушками сливался с бежевой стеной невзрачный лесной пейзаж с водопадом, и даже темная деревянная рамка не особо выделяла его.              Глазка в двери не было. Можно было извернуться и выглянуть в окно возле входа в номер, но, во-первых, на улице уже было слишком темно, белая разметка парковки едва подмечалась взором, а во-вторых, Лэйтону было плевать. Что самого ужасного может с ним произойти? Его убьют? Возможно, сдать этот экзамен сейчас будет гораздо легче, чем оттягивать до последнего…              Грэм решительно открыл дверь.              Если бы Смерть была такова, многие были б ей рады… Источающие нуар полуприкрытые глаза противоречиво — заинтересованно-скучающе — взирали на него из-под длинных кремовых ресниц, заметно проигрывающих в белизне короткому, расчесанному до манящего глянца, меху. Эта белая медведица самим своим существованием оспаривала все мифы о медвежьей неповоротливости, тучности, бесформенности; полная грудь с лоснящимся мехом подлиннее, чем на других открытых взгляду участках тела, напрягала тесную ткань черешенного вечернего платья, как и черную пелерину на пуговицах, из коих «в бою» была только одна. Мощные обнаженные лапы брезговали мотельного воздуха, стискивали друг друга под грудью; длинные толстые когти были облачены в кромешно-черный лак с мелкой звездной россыпью.              Незнакомка не была во вкусе Лэйтона, но обладала столь блистательной внешностью, столь будоражащим, редко встречаемым шармом, что он не мог отвести от медведицы глаз, как и вымолвить хоть слово. Она же, скептически смерив его кажущимися черными (на деле — карими) глазами, стряхнула когтем с когтя воображаемую пыль и глубоким, перекатывающимся голосом произнесла:              — Мне, конечно, этого не хочется, но… можно войти?              — П…рошу… — чуть замешкался Грэм, отошел вбок и придержал своей спиной дверь. Гостья вплыла в номер плавной широкой походкой. — Чем… обязан? — нашелся Лэй, по блужданию ее глаз угадав необдуманное желание поскорее присесть на край кровати, тотчас развеянное высокомерными, сильно преувеличенными фантазиями о нечистоте покрывала. Вообще любой здешней поверхности.              — Вы же что-то вроде… детектива? Полицейского? — поверхностно махнула она лапой из-за аристократичной спины.              — Что-то вроде, — не столько согласился, сколько подыграл ей Лэйтон. Слишком давно он не вспоминал до того недавно завершившуюся учебу, что восприятие ее как совершенно иной жизни было даже противоестественным. Но ничего поделать с этим он не мог: породившее каменную табличку у автобусной остановки событие поделило память Грэма, все прожитые им дни, на «до» и «после». Недостижимо далекое «тогда» чуть поблекло, стилистически подстроилось под пленку старой видеокамеры, ностальгически, атмосферно; «ныне» превратилось в черно-белое кино, нуарный детектив, пестрящий лишь оттенками красного, яркой кровью на тротуаре среди обломков тележки, обрывками тента, что скрывал когда-то ее от жаркого летнего солнца… — Какое Вам до этого дело?              — Я хочу Вас нанять. Выполнить одну работенку. Оплата Вас знатно порадует, — холодно улыбнулась она, будто знала о сегодняшней беседе Лэйтона с врачом. Но это паранойя. Люди из подобных заоблачных кругов непоколебимо уверены, что купить можно всех, остается лишь сойтись в цене, коя соблазнит и избавит от разномастных вопросов, морально-этических в первую очередь. — Да и задача не пыльная.              — Тогда чего ж ее сразу не изложить?              Отсутствие радости в совершенно бумажном, искуственном, как цветы могильного венка, голосе оленя медведицу отчасти задело. Больше она модельно не улыбалась. Меньше фальши разговору во благо.              — Мне нужно, чтобы Вы поискали ребенка нашей семьи, — стеклянно высекла она.              Формулировка «ребенок нашей семьи» Лэйтона скривила. Было в этих словах вкупе с манерой их подачи нечто похожее на змей, медленно извивающихся в мешке с Тыквовинскими сладостями, куда вот-вот занырнет ни о чем не ведущая детская лапа.              — Это… ребенок чей конкретно? — с растущей неприязнью во взгляде решил уточнить посмертный постоялец мотеля.              — Ну… вроде как мой, — закатила глаза медведица, — но и не совсем. Это сын моего мужа. Фрэнка Лэнгдорфа. Вы же, конечно, знаете, — указала она лапой и на себя.              Но ни ее мужа, ни ее саму Лэйтон не знал, ни разу не слышал эту фамилию. Однако же напарывался взором мимоходом: «…Кажется, у больницы есть крыло имени Лэнгдорфа — возведенное на его деньги…»              — Этот стервец снова сбежал. Он уже так делал, но обычно сам возвращался через пару дней, а тут… неделя! Почти что. Муж весь на нервах. Няня места себе не находит. Нужно что-то предпринять, — уверенно заключила она. И добавила: — Даже если не получится, я хотя бы постаралась.       — Почему не обратиться в полицию?       — Нам не нужна лишняя шумиха. Никто ребенка не похитил, это всего лишь подростковое хулиганство, с которым мы и сами — с Вашей помощью — можем прекрасно справиться. Имейте в виду: я заплачу только в том случае, если Вы притащите этого обалдуя домой. Средства, потраченные на пустые усилия, возмещать Вам я не намерена. Ваш непрофессионализм — только Ваша проблема.              — Заплатите сколько?              — Сколько захотите, — медово улыбнулась она. — В пределах разумного. Лэнгдорфы не мелочатся. Особенно в том, что касается репутации семьи, — бесследно схлынула лучезарная обманка с белоснежной морды. — Что подумают люди, если станет известно о выходках этого отродья… Он же наследник! Отец хочет передать ему все, когда уйдет на покой; от нашей семьи зависят и больница, и школа, и пожарная часть!.. Весь этот город на плечах славного рода Лэнгдорфов. Вести себя следует соответственно.              Ее эмоциональный монолог Лэйтон слушал вполуха. Его внимание после слов о щедрой, в границах разумного, оплате полностью переключилось на свежее воспоминание. Запах антисептика, по-медицинскому холодная белизна да блеск зеркальной стали; онколог сказала, что у Грэма есть шанс на спасение, и если прежде, до сегодняшнего вечера, он был полностью уверен, что смерти жаждит, что видит в ней единственное избавление от кромсающих его изнутри мучений, то с проблеском надежды, обрушившейся внезапно, как снег на голову, он вдруг отчетливо ощутил стремление побороться за осколки своей разбитой вдребезги жизни. Удивительно: бесстрашие толкает нас к краю пропасти, а страх высоты, возле нее пробуждающийся, — обратно, к надежному, безопасному и известному.              — Расскажите про мальчика все, что мне может помочь. Я согласен.