Глава 2 Те, кто спят во снах других

Странное чувство овладело ею — словно кто-то стёр её прошлое ластиком, оставив белую страницу, на которой забыли даже подпись. Ни имени, ни причин, ни даже вопросов. Только пустота, как начало сна, в котором ты уже внутри, но ещё не знаешь, кем ты там стал. Не раздумывая, она подошла к двери. Её пальцы едва коснулись холодной рукояти, и та послушно поддалась. Дверь скрипнула, словно не хотела быть потревоженной. Перед ней открылся узкий коридор. Стены были обшиты старыми досками, а на них — детские рисунки. Но в этих рисунках не было жизни: линии ломались, как уставшие ветви, цвета тускнели, будто художник рисовал не для радости, а чтобы забыться. Это были не мечты ребёнка — это были следы попытки вспомнить, что такое мечта. Внезапно зазвучал голос, как эхо чужого утра на камере: [Всем доброе утро! Надеюсь, все готовы начать осмотр!] — Угу... — ответила она едва слышно, словно не себе. "Почему здесь нет медсестры? Никого. Ни одного лица, ни одного взгляда…" Она пошла вперёд, ступая по тропинке, нарисованной прямо на полу. Это была лужа, но не настоящая — её будто нарисовал кто-то, кто забыл, как выглядят настоящие отражения. Всё вокруг казалось попыткой воспроизвести реальность, но без любви. Как сон, который не принадлежит тебе. И вдруг — люди. Или, по крайней мере, фигуры, стоящие в очереди. Лица были отрешёнными. Она подумала: «Меня, наверное, сюда перевели по ошибке. Я ведь уже не числюсь в списках. Нет больше диагноза. Я… здорова?» Подойдя ближе, она чуть приоткрыла дверь — как ребёнок, который подглядывает в незнакомую комнату, надеясь найти ответы. Но то, что она увидела, не поддавалось разуму. Металлические щупальца, извиваясь, впивались в тела людей. Иглы с хищной точностью вырывали из них внутренности. Они не кричали. Они молчали, как сны, которым не дали проснуться. Кажется они спят. Машина смерти, бесстрастная и точная, заметила её. Щупальца двинулись к ней. Она не помнила, как побежала. Не понимала что произошлоа ее взгляд безличный и густой. Другие, стоявшие в очереди, остались не понимая ситуации. Но вскоре они тоже исчезли. Ведь тех, кто спит во снах других, нельзя разбудить — можно только забыть. Она ворвалась в свою комнату и заперла дверь. Дыхание сбилось. На её лице не было ни страха, ни ужаса — только пустота. Взгляд, будто вынутый из глазницы и забытый на подоконнике. — Что… происходит?. Сказала себе. Маленькое окошко в двери окрасилось кровью. Крики доносились издалека, как будто звуки сами боялись войти. Здесь всё было звукоизолировано — даже совесть. Около шести часов — а, возможно, вовсе не шесть, просто тени в комнате стали длиннее, а тишина приобрела вес — кто-то постучал в дверь. Это был не резкий стук, не отчаянный и не злобный. Он был терпеливым. Таким, каким стучатся не к тебе, а в твоё внимание. Девушка затаилась, решив: если не отвечу, подумают, что здесь никого нет. Но стук не утихал. Он продолжался, как пульс в висках. Словно нечто за пределами комнаты знало: она слышит. Сдавшись, она подошла к двери и медленно открыла её. Там не было никого. Только корзина. Внутри аккуратно сложена одежда. Женский пиджак, светлая рубашка, прямые штаны, пара обуви, и — будто в шутку, а может, в утешение — галстук-бабочка. Всё выглядело новым, но не выставочным. Практичным. Ткань была плотной, как броня для тех, кто больше не верит в защиту. На самой верхней вещи лежал лист бумаги. На нём было написано простым, небрежным почерком: "Оденьте это. И не благодарите". Никакой подписи. Ни обращения, ни причины. Как будто забота здесь была автоматической, как дыхание у машин. "Интересно, чем же благодарить?" — подумала она. Ответа не было. Но оставаться в медицинской рубашке казалось уже глупо. Эта ткань ассоциировалась с чем-то больным, подчинённым, не способным к выбору. Новая одежда — плотная, удобная — словно предлагала роль. Не спасение, но возможность выглядеть целым. Она оделась. Галстук-бабочка оказалась слегка кривоват, но это даже придавало образу небрежную человечность. На мгновение, глядя на себя в отражение тёмного окна, она почти поверила, что всё это — сцена. Что у сна есть сценарий. Что кто-то всё-таки вёл её — пусть и не в свет, но хотя бы в путь.