Окопная Механика

«Некоторые войны не заканчиваются. Просто становится тише.» Мороз забирался под воротник шинели, как будто пытался прожечь кожу. Густав уже не чувствовал пальцев, только холодный металл автомата и тупую боль в виске — эхо близкого взрыва, что прошёл как призрак в нескольких метрах. Он не спал трое суток. Не разговаривал дольше. А потом пришёл Бен. — С добрым утром, мертвец, — сказал он, плюхаясь рядом в мерзлый сугроб. Густав не ответил. Бен всегда был слишком живым. Даже под обстрелом — ухмылялся, отпускал шутки, будто война — это пьеса, а он — главный герой с сигаретой и душой нараспашку. — Ты слышал, как сержант вчера ругался? “Где этот молчаливый сукин сын с лицом кладбища?” — передразнил он. — Я сказал: “он тут, просто разговаривает в голове”. Бен усмехнулся. — Густав, ты вообще умеешь смеяться? Тишина. Густав смотрел вперёд, в точку, где небо кончалось грязным белым. Его пальцы стискивали оружие, будто там было что-то живое, что надо удержать. — Ты когда-нибудь кому-то рассказывал о семье? — продолжал Бен, уже тише. В этот раз — тень движения. Густав чуть напряг плечи. Но — снова ничего. Бен перевёл взгляд на небо. — Мои… каждый месяц отправляют письма. Мама — как метроном. Отец — всегда одно и то же: «гордимся». Пауза. — А твои? Тишина была тяжёлая, как осевший дым. И вдруг — голос. Резкий. Хриплый. Будто гвоздь по металлу. — Они мертвы. Давно. Внутри. Бен не ожидал. Он замолчал. А потом — осторожно: — Прости. Я… — Не надо, — отрезал Густав. — Просто… не спрашивай. Они сидели рядом ещё долго. Снег падал, как пепел. Где-то дальше — стрельба. Короткая, глухая. — Ты знаешь, что после войны всё станет хуже? — тихо сказал Бен. Густав не ответил. Потому что уже знал. Война была проще. Честнее. Позже, ночью, Бен найдёт в его рюкзаке смятые, неотправленные письма. Без адреса. Без подписи. Лишь одно слово повторялось в каждом: «Почти». *** Они сидели рядом, пока небо серело. Пули стихли, но снег продолжал падать. Бен зябко передёрнул плечами, протянул флягу, но Густав не взял. — Я вот думаю… — начал Бен, снова будто просто болтая. — Когда мы выберемся отсюда, давай махнём в город. — … — Просто посидим. Пива выпьем. Я тебя даже научу смеяться. Не бесплатно, конечно. Тишина. Бен засмеялся, но тише. Знаешь, как смеются с теми, кто всегда молчит — чтобы не напугать. Чтобы не уйти в лужу одиночества. — Я не верю, что ты один. Совсем. — Я не один, — глухо сказал Густав. — Так… родители? — Живы. Это слово — как выстрел. Бен замер. — Но ты же… — Я соврал. Он говорил медленно. Будто выдавливал из себя железо. — Они живы. Просто не считают, что у них есть сын. Пауза. Бен не был глупым. Он многое слышал — на войне, в казарме, от мальчишек, что просыпались по ночам с криком. Но Густав не кричал. Он просто сидел. Без эмоций. С глазами, в которых не было ни огня, ни слёз. Только отголосок чего-то очень старого и ржавого. — Мой отец… Задержка дыхания. — …считал, что мужчина не должен смеяться. Я музыкант. За каждую ошибку при игре или «плохое поведение» я получал розгами по спине.  Бен не знал, что сказать. Это был первый раз, когда Густав говорил столько подряд. Он даже не понял сразу — это было признание. Самое личное, самое страшное. Пока другие умирали от шрапнели — Густав умирал от памяти и воспоминаний.  — А мама? Густав моргнул. — Смотрела. Иногда молилась. Может и насмехалась. Но всегда — молча. — Чёрт, — выдохнул Бен. Он хотел положить руку ему на плечо. Но не стал. Этот человек не был готов. — Значит, письма… — начал он. Густав кивнул. — Адреса нет. Не потому что не помню. Он повернулся. — Потому что писать некуда. Бен хотел что-то сказать. Извиниться. Утешить. Хоть как-то. Но понял: Густав не просит жалости. Он просто… сказал. Один раз. И этого — уже было много.