Привычка жить, как на войне

«Бывают такие минуты, когда человек ужасно ясно чувствует, что он ничто.» Люстра над ними напоминала перевёрнутый ледяной водопад: тысяча хрусталиков, тысяча отражений.  В зале пахло духами,жареным миндалем и лицемерием. Густав стоял, как колонна, чуть в стороне, не в центре, но заметен. Пытался быть заметен.  Мэри была рядом — с идеальной осанкой, в платье цвета заката над собором. Она улыбалась ровно так, как подобает женщине уважаемого мужчины. Он знал, как держать бокал, чтобы не казаться суетным. Знал, под каким углом склонить голову, чтобы не показаться ни надменным, ни униженным. Его видели, к нему подходили, с ним здоровались — уважительно, тепло, даже с лёгким азартом. Но это не было обожанием. Это было… одобрением. А для него — то же самое, что холодный чай на утро: вроде ещё можно пить, но уже тошно. — Ах, Густав, наконец-то! — подскочила к нему низкая дама, похожая на своего толстяка мужа. — вы и есть тот самый владелец бильярдной фабрики? Великолепно. Ваши бильярдные шары — единственное, что держит моего мужа подальше от карт. — Рад быть полезен, — сказал Густав сквозь зубы, вежливо. Дама уже смотрел на другого. Вот так всегда. Его помнят не за то, кем он стал, а за то, что производит. Он мог бы напомнить, что в двадцать он держал окоп одним глазом и перевязанными пальцами. Что его дети лучше одеты, чем внуки этих сиятельных клоунов. Что он — не лавочник. Снова смех. Кто-то хлопнул его по плечу. Он сдержался, чтобы не вздёрнуть подбородок. Слова были правильные. Всё вроде бы по инструкции. Но он чувствовал себя как в мокром мундире: неудобно, липко и тесно. Они ему улыбались. Они признавали его. Но они не благоговели. Он не стал легендой. Он стал “интересным фабрикантом”. Он смотрел, как Бен смеётся в другой части зала. Тот был в чёрном фраке, с перевязанной рукой — старое ранение, ностальгия по войне. Он что-то рассказывал офицеру в отставке и молодой художнице. Те смеялись громко, даже откровенно, с тем порывом, который у людей бывает только когда они искренне счастливы, пусть и на пять минут. Густав откусил оливку, как будто хотел её раздавить зубами. Бен заметил его. Подошёл. Неосторожно. — Ты здесь как будто не при деле, — сказал он. — Я всегда при деле. Просто не обязан развлекать публику. — А я, значит, обязан? — Ты умеешь. У тебя выходит. Людям это нравится. — А тебе? — спросил Бен, и смотрел честно, без подвоха. — Я предпочитаю тишину. — Тогда зачем ты здесь? Пауза. — Чтобы меня не забывали. Бен кивнул. — Иногда мне кажется, ты слишком стараешься. — А мне — что ты совсем не стараешься. — Потому что я не играю, Густав. Я просто… есть. И это было как плевок. Добрый, честный, но ударивший прямо по позвоночнику. Густав выпрямился. Отвернулся. Ты не должен был быть добрым. Ты должен был быть хуже меня. Ты должен был проигрывать. Ты должен был завидовать мне. А ты — улыбаешься.  — Иди к своей публике, Бен. У тебя это выходит. *** Балкон был открыт нараспашку. Холодный воздух стелился по мрамору, как напоминание о чём-то настоящем, неотполированном. Там, за ажурной оградой, дымили каминные трубы и кричали чайки. Город жил. А здесь — позолота и симфония. Густав стоял у перил, курил. В левой руке — бокал, в правой — сигарета. На щеках тень от огней, но лицо — как мраморный бюст. Без изъяна. Без эмоций. Мэри стояла где-то по середине зала и разговаривала с дамами ее уровня. Без разницы.  — Ты всегда выбираешь самые пафосные места для одиночества, — услышал он позади. Бен. Конечно, Бен. Густав не обернулся. — Не люблю лишний шум.  — А я думал, ты его создаёшь. Бен встал рядом. Не вплотную, но близко. Пахло коньяком, дымом, кожей и, как всегда, чем-то простым, будто старым кашемировым шарфом. — Ты ведь любишь это, да? — спросил он мягко. — Все эти взгляды, комплименты, разговоры, как много ты значишь для “современной промышленной эстетики”. Ха. Я чуть не подавился закуской. Густав усмехнулся, но криво. Бокал чокнулся с перилами. — А ты нет? — Нет, — сказал Бен честно. — Я люблю, когда смеются, когда не думают, как тебя называть, когда зовут просто по имени, потому что им хорошо рядом. А ты, Густав… ты хочешь, чтобы тебя запомнили. Молчание. Густав допивает остатки. Бросает сигарету через ограду, как идею, от которой устал. — Я не хочу быть “всем хорошим другом”, Бен. Я хочу быть необходимостью. Я хочу, чтобы, когда меня не станет, они чувствовали пустоту, как… как если бы оркестр играл, но вдруг исчезла одна скрипка — её будто не слышно, но музыка уже не та, и никто не может объяснить, почему мурашки больше не бегут. — Но ведь живыми нас любят по-настоящему. А мёртвых — только обожествляют, — сказал Бен и посмотрел ему в лицо. — Ты правда хочешь быть памятником? — Я хочу быть тем, кого невозможно заменить, — выдохнул Густав. — Не “одним из”, не “достаточно талантливым”, не “обаятельным”. Я хочу быть этим самым именем, которое говорят с уважением и завистью. И чтобы дети знали, кем я был. И чтобы жена гордилась. И чтобы… Он запнулся. Бен кивнул, медленно. Взгляд — тёплый, как закат, уставший. — Ты всё ещё сражаешься, да? Густав посмотрел на него. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то треснутое. Прямо как тогда на войне, когда он рассказал Бену о своих родителях.  — А ты всё ещё думаешь, что война закончилась?