Бога нет дома

«Бог есть. Но не в моей жизни» В спальне было темно и глухо. Только стенные часы, как пульс мертвеца. Густав сидел на краю кровати, спиной к ней. Всё так же, как всегда: ровная спина, руки на коленях, плечи чуть напряжённые. Солдат на посту. Мэри лежала, глядя в его спину. Она знала каждую мышцу, каждый изгиб, каждую родинку. Знала, где начинаются его шрамы. И всё же — не знала, кто он. — Густав, — её голос едва пробивался сквозь стену, которую он строил годами, кирпич за кирпичом. Он не повернулся. — М? — Опять бессонница? Он только кивнул. Она знала — большего ждать не стоит. — Почему ты молчишь всё время? — Потому что когда я говорю, мне хочется молчать. А когда молчу — легче. — Я не прошу многого. Просто будь со мной. Настоящим. Он вздохнул, будто устал. Не от неё. От самого себя. Она села рядом. Лампа отбрасывала на стену дрожащий овал света. В этой колеблющейся теплой тени было больше жизни, чем в нём. — Хочешь, я помолюсь за тебя? — Помолись за детей, не надо за меня — хрипло сказал он. Мэри начала читать молитву вполголоса. Без особой надежды. Просто потому что надо. Потому что верила. Потому что любила — тихо, кротко, до боли. Она замолчала. Только губы дрожали — от жалости. — Ты ведь не веришь в Него? — спросила она. — Верю. — Он улыбнулся горько. — Иначе на кого бы я был так зол? Это было не признание. Это был выстрел. — Потому что если Бог есть — значит, всё, что со мной было, не случайность. Значит, так должно было быть. Значит, Он позволил этому случиться. — Иногда… испытания даются… Он медленно встал. Прошёл к окну. Занавески не отодвинул — просто смотрел на желтизну света с улицы. — Я не понимаю, почему хорошие люди так притягиваются ко мне.  — Потому что ты тоже хороший, — ответила она. Он усмехнулся. И в этой усмешке не было ничего живого. — Я ничего не чувствую, Мэри. Я не люблю тебя. Я не люблю себя. Я не люблю никого. Он обернулся, посмотрел прямо в неё. — И я не знаю, откуда в тебе эта вера. Во что бы то ни было. Она не отвела взгляда. — Не все, кого поломали, становятся злыми. Кто-то просто устал. Он отвернулся. — Я не устал. Я пустой. Это не одно и то же. Мэри встала, подошла к нему сзади и коснулась его спины. Он вздрогнул. — Не трогай. Она остановилась, ладонь повисла в воздухе. — Почему? Он молчал. Потом, едва слышно: — Там шрамы. — Я знаю. — Ты не должна их трогать.  Война. Отец. Бог. Тёмная комната. На отце дорогой костюм пахнущий табаком и виски. Густаву восемь. Отец держит в руках тонкий ремень. Не потому что надо, а потому что может. Ремень взлетает. Первый удар по спине. Потом второй. Третий. Не за боль. За принцип. — Ещё раз ошибёшься — порву пальцы, — говорит отец, и голос у него всё такой же ровный. Как будто он инструктирует подчинённого. Как будто перед ним не сын, а подделка, бракованный товар. — Громкий ребёнок — позорный ребёнок. Мать стоит у дверей. Перекрестилась. Повернулась. Ушла. Кожа рвётся. Слёзы не текут. Густав в себя их глотает. Потому что плачут слабые. А слабым — не выжить. *** Он сел на кровать, вытер лоб. Плечи опущены. Глаза смотрят в пол. — Я молился. Долго. Каждый день. Хотел, чтобы Бог пришёл. Он усмехнулся. — Он не пришёл. Значит, его не было в моей жизни.  — Он был, — шепчет Мэри. — Просто не защитил. — Значит, хуже отца, — бросил он резко. — Тот хоть шрамы оставил. Мэри потянулась, осторожно, как будто он мог сломаться. Погладила его руку. Её ладонь наткнулась на застарелые, бледные шрамы — он не успел спрятать запястье. Она не испугалась. Только задержала пальцы на неровной коже. — Это было давно, — пробормотал он. Он отстранился. Она молчала. Смотрела в пол. Густав поднял голову. Его лицо снова было как маска. — Прости, — сказал он. — Ты не заслуживаешь этого. — Я люблю тебя, — сказала Мэри. — Я знаю, что ты не любишь меня так же, но… я всё равно рядом. Он посмотрел на неё долго, почти испуганно. Потом выдохнул: — Спасибо, что хотя бы не говоришь, что всё будет хорошо. *** Позже, когда Мэри уже спала — свернувшись калачиком, поджав под себя ноги, как будто защищалась даже во сне — Густав сидел на полу, прислонившись к стене. Свет не горел. В окно текла тёмно-синяя ночь, и в этом цвете всё было по-честному. Ни оправданий, ни утешений. Он шептал. Едва слышно, как будто боялся, что кто-то услышит. — Отче наш, иже еси на небесех… Остановился. Поджал губы. Стиснул зубы. Попытался снова: — Да святится имя Твое… Да приидет… воля Твоя… Но слова отказывались идти. Он замолчал. И потом, будто вперекор, будто в злость, выдохнул совсем другое: — Почему ты игнорируешь меня? Если ты есть, то почему ты позволил случиться всему, что случилось? Пальцы медленно сжались в кулак. На запястье проступили тонкие жилки, как вырезанные перья. Шрамы в лунном свете выглядели почти новыми. — Я был прав. У всех есть Бог, а у меня был, есть и буду только я.  Тишина. Дом дышал. Мэри во сне что-то пробормотала — нежно, невнятно, и это было слишком живое, чтобы не раздражать. Густав сжал кулак сильнее, пока не хрустнули суставы. Снова. Не воспоминание, а удар.  Кухня. Треснувшая плитка. Мальчик сидит за столом. В воздухе запах пригоревшего хлеба. Мать шепчет: — Надо любить отца. Надо слушаться. Надо не плакать. Он смотрит на неё. Маленький. Бледный. С глазами, которые уже взрослые. — А он меня любит? Мать делает вид, что не услышала. *** Густав открыл глаза. Его лицо не выражало ничего. Он встал. Прошёл к кровати. Посмотрел на Мэри, на её лицо во сне, на мягкий изгиб плеч. И, почти неслышно, сказал: — Извини, ты и вправду заслуживаешь лучшего.  Потом лёг рядом. Не прикасаясь. Как будто между ними не постель, а пропасть. Как будто прикосновение — это уже предательство. Утром они сделают вид, будто ничего не произошло. Будто все в порядке.