Глава 1. Метро, фальшь и подвох

      

***

      

I'll take a quiet life

A handshake of carbon monoxide

No alarms and no surprises

No alarms and no surprises

No alarms and no surprises.

Radiohead — No surprises

             Когда не ждешь от жизни чего-то невероятного, ты освобождаешься от лишних разочарований. Не ждешь ни хорошего, ни плохого — лишь пялишься пустым взглядом в свое блеклое отражение в окне поезда, не думаешь ни о чем конкретном, и только ожидаешь, пока уже давно знакомый мужской голос объявит «Павелецкую».              Духота давит на горло. Не спасают от жары открытые форточки: они только впускают в вагон завывающий гул ветра и до ужаса громкий, — настолько, что шумоподавление в наушниках перестает помогать, — лязгающий грохот металла о металл. Одежда липнет к коже, запах пота неприятной кислятиной витает по всему вагону, а толпа чуть ли не до хруста сжимает ребра на каждом повороте.              Тучный мужичок впереди не удерживает равновесия, оступается, и Лэйн вдруг невольно морщится. Мельком обращает внимание на свою обувь: на некогда белоснежных кедах теперь красуются два свежих отпечатка от чужих ботинок. Смотрит вперед, сверлит блестящую лысину незнакомца глазами, думая, что неплохо бы ему извиниться, — как-никак все ноги оттоптал, — но тюфяк даже не поворачивается. Делает вид, что ничего не произошло.              Что ее, Лэйн, не существует.              Тихий и горький смешок, такой, будто это привычнее некуда, тонет в окружающем грохоте.              «Ну… не он первый, не он последний».              Если ты с детства научен чувствовать себя невидимым, то это, и правда, почти самое банальное, что только может случиться. Подумаешь, снова не заметили, снова пропустили, снова забыли. И хотя руки так и чешутся со злости толкнуть мужика в плечо, зыркнуть на него сердито и выплюнуть что-то едкое и броское, а-ля «извиниться не хотите?», в реальности Лэйн лишь сильнее перехватет перила и отлепляет взгляд от чужой лысины. И на свои грязные кеды больше не смотрит.              «Плевать. На работе почищу».              Невидимость — она, как вездесущая болезнь. Вирус, зараза, прицепившаяся к Лэйн еще эдак годика в два. Еще тогда, когда папаша-иностранец свалил к себе на родину то ли в Финляндию, то ли в Великобританию — непонятно, куда, ведь мама до конца и не объяснила, откуда у Лэйн ее имя, так неказисто смотрящееся в паспорте рядом с фамилией Гробовая и пробелом в отчестве.              Гробовая Лэйн Безотцовщиновна.              Просто уморительно.              Настолько, что смеяться хочется постоянно, причем смех этот истерический, а причина — собственное существование. Будто родители, даже разъехавшись по разным странам, вдруг впервые в жизни сошлись на одном — на том, что дочь у них это какая-то шутка. Странное у них чувство юмора, однако, но Лэйн оно, похоже, досталось по наследству.              Она коротко хмыкает. Павелецкая еще через две станции.              Ощущение какой-то вездесущей неправильности было с Лэйн столько, сколько она вообще себя помнит. Оно смеялось над ней в песочнице, пристально следило с соседней кроватки на тихом часу в садике, шло с ней за руку в первый класс. Всегда рядом, ни на секунду не отходя, постепенно вливая в светлый детский разум чувство неполноценности, одиночества, и порождая миллионы вопросов в голове маленького ребенка: почему я другая, а это плохо, а я плохая, а почему у других так, а у меня по-другому? Почему всех со школы встречают или мама, или папа, а меня наша соседка по лестничной клетке? Почему рядом столько людей — и старенькая баба Люба, неизменно пахнущая жареными на масле пирожками, и улыбчивая тетя Марина, протягивающая сто рублей в длинных пальцах с накрашенными красным ногтями, и даже какой-то дядя Костя, сколотивший для Лэйн домик для кукол, — столько людей, но не папа? Почему домой ее вел кто угодно, но не он?              Мама на эти вопросы не отвечала. Сказала лишь однажды, что «папа уехал», и все. На еще один вопрос «а когда он вернется?» она лишь улыбнулась, сказав загадочное «не знаю».              Не знает она. Как же…              Оксана Владимировна, которая для Лэйн всегда была исключительно «маман» и никогда «мамочка» или «мамуля», была очень красивой, видной женщиной. Творческая, загадочная, желанная, и внешне — ну прямо Моника Белуччи в «Малене», она искренне мечтала быть любимой. Как в тех романтических фильмах, где все всегда заканчивается свадьбой, тремя детьми, и виллой на Корфу с неизменным лейтмотивом о «долго и счастливо». Так сказочно и приторно, что аж сахар скрипит на зубах, но для мамы, у которой почему-то до сих пор мир перед носом плыл в ярко-розовом, это было самым заветным желанием. Да что уж, чуть ли не всем смыслом жизни: чувство бабочек в животе, первые свидания, цветы и нежность — вот оно, счастье.              Вот только, к сожалению, вкупе со всем этим добром всегда идут… мужчины. И часто не те, которые придержат тебе дверь или в дождь укроют своим зонтом. Нет, обычно они совсем другие. У Оксаны они сначала всегда были хорошие: приносили Лэйн дешевые игрушки и конфеты, которые она никогда не ела, проводили время и через раз обещали, что «станут новым папой».               Но стоило только пожить вместе пару месяцев, как они становились другими. Становились мерзкими и неприятными мужиками, теми, что вечно пьют пиво и храпят на всю квартиру, теми, что просят деньги, но никогда не дают взамен — теми, что всегда уходят.              К счастью для Лэйн, наверное.              Наивная мама. Она почему-то всегда верила, что они не уйдут. Лэйн же уже лет в шесть не воспринимала ни единого обещания от маминых хахалей. Были уже там, плавали и обжигались: ни ванночки для «Бэбибона», ни полного собрания книг про Гарри Поттера, ни телефона и уж тем более поездки на море так никто ей, в итоге, и не подарил. Жаль, это были единственные вещи, которые Лэйн так хотела в детстве, но в целом, она не расстраивалась, ведь если нет ожиданий, то нет и разочарований.              Урок, который Лэйн усвоила, а ее мать — нет. Забавно даже как-то.              На подъезде к станции поезд в очередной раз резко дергает, и пальцы крепче сжимаются на металлической перекладине. Когда двери открываются, лысый мужчина впереди выходит, но Лэйн почти не обращает внимание — слишком погрузилась в свои мысли.              Странно было все же вести себя взрослее своего же родителя. Странно, неправильно, а иногда и жутко. Особенно, когда очередной мамин ухажер смотрел на тебя не как на тринадцатилетку с учебником литературы в ладошках, а как на кусок мяса. Одного из них Лэйн помнит особенно хорошо: «дядя Андрюша», как его часто просила называть мама, не был самым худшим из маминых мужиков. Он не так часто пил, не поднимал ни на маму, ни на саму Лэйн руки, однако, имел совершенно тупую привычку не стучаться. Непонятно, намеренно, или нет, но он непростительно часто залетал в комнату Лэйн как раз в те моменты, когда она переодевалась, и несколько мгновений беспардонно пялился то на ее оголенные бедра, то на едва ли сформировавшуюся грудь, а потом бурчал что-то вроде «ой, извини» и быстрым шагом шел прочь из комнаты.              Мерзко, гадко — так, словно на коже оставался липкий слой мазута. Лэйн, наверное, после трех-четырех подобных эксцессов самостоятельно научилась управляться с дрелью и отвертками — своими руками установила замок на дверь с хорошей задвижкой, потому что мама в ответ на жалобы лишь отмахивалась и просила «не выдумывать». Не мог ее Андрюша быть одним из «этих».              «Этих? Это каких, мам?», — собственный горький и надрывный голос заново зазвенел в черепной коробке. Мама тогда после этого в очередной раз лишь отмахнулась от дочери, а тринадцатилетняя Лэйн разрыдалась прямо перед ней, буквально показывая «мама, мне плохо, обрати на меня внимания». Но та лишь цокнула языком и ушла на кухню: она всегда так делала, когда Лэйн пыталась хоть как-то проявляться, хоть как-то озвучивать свое мнение и искать свой голос — просто разворачивалась и уходила. Ей, казалось, было ни капли неинтересно, что происходило с ее ребенком, да и что с ней вообще могло быть. Она одета, обута, учится хорошо — все у нее нормально.              И правда, стоит отдать должное, в плане содержания ребенка Оксана умела быть родителем. Лэйн редко можно было увидеть в грязном или неопрятном: все ее сарафанчики всегда были отглажены, юбки чистые, рубашки белоснежные и накрахмаленные. Дикого голода Лэйн тоже не помнит — дома всегда было, что покушать. И даже, неожиданно, во время болезней мама превращалась в самую ласковую и внимательную женщину на свете: она приносила дочери чай с лимоном, дежурила по ночам у ее кровати, меняла холодный компресс, оставляя на разгоряченном лбу легкие, проверяющие температуру поцелуи — она, правда, заботилась. Наверное, даже любила Лэйн.              Но, к сожалению, очевидно это было только тогда, когда на горизонте не было мужчин. В то иное время, совсем не в те короткие промежутки, когда Оксана была без отношений, ее внимание, словно по щелчку пальцев, переключалось, и Лэйн заново чувствовала себя брошенной. Чувствовала себя ненужной, одинокой, разбитой. Ей было жутко от нестабильности, которая царила в их с матерью отношениях: то Оксана плюет на нее, то заботливо обнимает, то злится, что Лэйн не нравится ее очередной хахаль, то плачется о том, что все мужики уроды. Из огня в воду, из холода в жару, и по кругу — вот какими были их отношения.              В какой-то момент Лэйн просто устала ждать от мамы чего-либо, и как только ей стукнуло 18, а университет вывесил списки зачисленных на заочное обучение с ее нелепым именем под пятым номером, она не теряя ни минуты съехала из маминой квартиры прямиком в самостоятельную жизнь. Уж лучше постоянно находиться в одиночестве, в том стабильном холоде, что никогда не опалит заботой и лаской кожу. Лучше отгородиться самой, закрыться от всего мира, справляться с трудностями своими руками и, самое главное, никого не подпускать к себе слишком близко. Так контроль в руках Лэйн, так не больно, так не страшно.               И хотя сначала одиночество казалось ей чем-то из ряда ужасного, чем-то, что было самым жестоким наказанием, в конце концов с ним она тоже свыклась. Сейчас оно стало ее безопасной зоной, где нет места резким перепадам, нет места неожиданностям. Все перманентно серое, глухое, но надежное. И пускай из-за этого для всех Лэйн теперь пустое место, — невидимка, призрак, лишь отголосок эха, — но так было лучше. И проще: сидеть, не высовываться, не повышать голос, говорить лишь тогда, когда спрашивают. И заглушать едва слышный писк, ноющий где-то под ребрами и все равно, даже вопреки голосу разума, жаждущий тепла, поддержки и понимания.              Наверное, это просто такой способ выжить. Защитный механизм, необходимый минимум, что помогает Лэйн не сойти с ума. У всех, наверное есть такое.               «У всех же?»              Она знает, что нет, но диктор наконец объявляет заветную Павелецкую, и Лэйн, протиснувшись между двумя громко болтающими женщинами, быстро выходит из вагона.              Ветер на платформе сильным потоком обдает разгоряченную кожу, телу тут же становится не так жарко, и Лэйн выдыхает. До начала рабочего дня еще есть время, так что зайти в кофейню за любимым круассаном с ветчиной и сыром кажется обязательным и уже почти рутинным пунктом. Лэйн идет быстро, невольно вышагивает ритм песни в наушниках, смотрит только прямо, чтобы не сталкиваться взглядом с прохожими, и почти ни о чем не думает. Пока банально не о чем, хотя кипа бумаг на краю ее стола, оставленная начальством на «разобраться» в прошлую пятницу, все равно как-то пробирается в еще не до конца проснувшийся разум. Из-за этого предвкушение надвигающегося дня тяжелое, неприятное. Да и к тому же, в душный офис, где чуть ли не с марта месяца не могут починить кондиционер, откровенно говоря, не хочется.              Лэйн, если честно, уже даже и не помнит, как оказалась на этой работе. До третьего курса универа она работала, где придется: то официанткой в кафе, то кассиром в магазине одежды, то администратором в фитнес-клубе. Не самая комфортная работа (уж слишком близко нужно контактировать с людьми), но бедным студентам, не желающим жить с родителями, выбирать не приходиться — куда взяли, туда взяли.              Однако, по воле случая Лэйн все же наняли секретарем в одну небольшую контору, занимающуюся эксплуатацией зданий. Как впоследствии оказалось, случай этот был не самым счастливым: Лэйн пришла в конце ноября, когда обычно в таких учреждениях начинается чертова беготня, закрытие года и текучка кадров. Переработки, стресс, сон по четыре часа в сутки — так прошли первые два месяца. И самое странное, Лэйн от чего-то зацепилась за эту вакансию, стала искренне верить, что это ее единственный шанс в жизни и обязательно надо «набить опыта побольше», хотя тут и платили посредственно, и с коллективом не особо сложилось: в ней снова разглядели лишь удобную тихоню, готовую подстроиться под любого, а прилежного и ответственного сотрудника будто никогда и не видели. Как следствие — не ценили.              Это утомительно, изнуряюще даже, но всего лишь дело привычки. Быть удобным безопасно, и для Лэйн — это главное. Наверное, поэтому она до сих пор и продолжает здесь работать, ведь стабильно — значит знакомо. Сейчас достаточно и этого, а потом…              «Что? Что будет потом?»              И Лэйн не находит в себе ответа. Не придумывает его еще, и лишь хмурит брови, пока поднимается на эскалаторе. Старается больше не думать об этом, снова сосредотачивается на ритме песни.              Шаг за шагом, бит в бит ноги сами приводят к дверям маленькой кофейни, где приветливая девушка-бариста за стойкой мило улыбается, когда принимает заказ. Лэйн почти ничего не стоит одарить ее улыбкой в ответ, но мимолетом, забирая свой пакет с круассаном, она все же думает, не улыбнулась ли чересчур наигранно или натянуто — искренне-то она этого не делала уже… года два? Лэйн точно и не помнит.              А вдруг она уже разучилась, пока все это время давила из себя вежливость, чтобы у начальства не было вопросов?              Это, наверное, плохо. Так подсказывает разум, логика, но внутри ничего от такой своеобразно пугающей мысли не колышется. Тихо. Пусто. Устало.               Все равно.              Контора Лэйн находилась в десяти минутах ходьбы от метро и внешне почти ничем не отличалась от окружающего антуража: совковское бледно-желтое здание, переделанное из промышленного в офисное. Потрескавшееся штукатуркой и покрывшееся трещинами из-за хода времени, оно уже давным-давно нуждалось в хоть каком-то ремонте, но денег на это, как это обычно бывает, «пока не выделили». На входе — стеклянная будка охранника-росгвардейца, вечно сидящего в телефоне, старый скрипящий турникет, небольшой гардероб, которым почти никто не пользуется, и два автомата — один с кофе, другой с едой. Вечно пахнет пылью, затхлостью, даже немного плесенью, а шаги эхом отлетают от пустых стен и трехметровых потолков.              Лэйн толкает тяжелую дверь плечом, прикладывает карточку-пропуск к турникету. Гасит свой вежливый порыв поздороваться с росгвардейцем, — он все равно никогда не отвечает, — и тем же быстрым шагом идет к лифтам. Все привычно, рутинно до жути, что кажется, будто Лэйн поминутно знает, что и как произойдет в этом офисе. На третьем этаже, например, к ней в лифт зайдет уборщица Белла Петровна, неизменно скажет «доброе утро», а Лэйн кивнет ей в ответ. Белла Петровна выйдет на шестом, сама Лэйн — на седьмом. Потом пройдет по темному коридору, почти лениво оглянет уже давно не рабочий сканер, без дела стоящий у 705-ого кабинета, и повернет за угол, параллельно открывая свободной рукой сумку и выуживая со дна ключи.              Ручка двери, конечно же, будет холодная, а замок закрытым. Руководитель к этому времени еще не придет, а Лэйн сможет позавтракать тихо, спокойно, без спешки.              Так оно и происходит.              Приемная начальства, где, собственно, и сидит Лэйн, встречает духотой и солнцем, заливающим ее рабочее место. Первым делом она переобувается и открывает окно, мысленно топя ремонтную службу в трехэтажном мате — все еще за не починенный кондиционер и вечное «оставьте заявку у содержания помещений» на любой вопрос о том, когда же уже придут ремонтники.              «А те как обычно скажут «ждите, все в порядке очереди». Мудаки…» — невольно думается ей, когда из окна тонким потоком залетает прохлада. Через пару минут в кабинете становится терпимее.               В солнечных лучах красиво переливаются пылинки.              Пока старенький компьютер медленно и едва ли с естественным свистом включается, Лэйн успевает заварить себе чай и пару раз откусить круассан. Экран рябит и вскоре приветствует ее дефолтной заставкой Windows, которая не меняется уже точно больше двух лет. Лэйн смысла в этом не видит, ей вообще не принципиально то, как выглядит ее рабочее место.              Кажется, что оно таким было и при предыдущем сотруднике: стол завален бумагами и письмами, на полу стоят неоткрытые посылки для начальника, толстые папки с архивной документацией, которую надо бы давно пустить в шредер, но тот, как и кондиционер, тоже сломан, а заменить его возможности нет. На краю стола маленький горшок с каким-то растением, которое никогда не цветет, но все равно остается зеленым; Лэйн поливает его каждую неделю, даже сама особо не зная, почему — это не ее цветок, не ее ответственность, просто оставленный, брошенный и никому ненужный то ли фикус, то ли декабрист.              Она машинально косится на него.              Крупные листочки благодарно колышутся от ветра из окна, а зелень в солнечных лучах будто становится еще ярче.              «Жалко же, если завянет».              И ее губы коротко дергаются в улыбке — грустной и какой-то по-странному понимающей.              Через пару минут Лэйн допивает чай и выкидывает пустой пакет из-под выпечки. На больших электронных часах над дверью в кабинет руководства красным неоном горит 08:53. Начальника не будет еще, как минимум, полчаса, — он всегда опаздывает минут на 10-20, — так что свободного времени еще навалом. Кеды уже очищены от грязи, новостная лента в телефоне надоедает быстро, новых сообщений нет, да и от кого им быть — друзей у Лэйн почти не имеется, есть только одна приятельница Оля из университета, с которой они раньше вместе ездили на сессию, а сейчас изредка списываются, но не более.              Руки отчего-то сами, будто по привычке, тянутся к мышке, ведут курсор к логотипу Google Chrome и в избранном находят вкладку внутреннего портала конторы.              Двойной щелчок мыши — и перед глазами открывается уныло-голубая страница со свободными вакансиями, на которую Лэйн заходит минимум раз в день. Она прекрасно знает — кадры обновляют ее лишь раз в неделю, по вторникам. Сегодня вообще понедельник, там совершенно точно не будет ничего нового, но Лэйн все равно крутит колесико мыши вниз, выискивая глазами должность ведущего бухгалтера.              Она не знает, зачем это делает. Логически ведь понимает, что противоречит самой себе: как минимум, собственному лингвистическому образованию и гуманитарному складу ума, как максимум — своему желанию безопасности. Перемены и смена обстановки все еще пугают похлеще переработок и стресса, но маленький огонек внутри не унять. Он все тянет куда-то, где будет лучше, спокойнее, легче. Где почти не нужно будет общаться с людьми, где начальство не будет давать мелочные поручения а-ля «сделай-ка мне кофе», а звонок на рабочий телефон можно банально проигнорировать. Ей не хочется шелеста бумаг, заполнения экселевских таблиц и бесконечных цифр, — но ради тишины она искренне готова потерпеть.              И так у нее всегда. Оттуда, где выносить все уже невозможно, тянет туда, где это будет не так тяжело.              Терпеть. Всегда терпеть.              Лэйн усмехается. Вакансия все еще на месте, а значит огонек внутри доволен — сама возможность перехода в другой отдел его радует, даже если сама Лэйн этой возможностью никогда и не воспользуется. Хотя некоторые шаги она все же предприняла: поспрашивала в кадрах о должности, собрала почти все документы, подготовила и положила их к себе в верхний ящик стола.              И опять противоречие: документы же есть, буквально осталось лишь отнести, но Лэйн от чего-то не может. Просто-напросто не может заставить себя. И дело здесь далеко не в лени.              Ровно через двадцать минут дверь в приемную резко распахивается, и Лэйн аж подпрыгивает на месте. Начальник — Гендельсман Павел Аркадьевич — громко говоря по телефону, заходит внутрь, почти что не удостоив свою сотрудницу вниманием: она даже «доброе утро» произнести до конца не успевает, как еще один хлопок проезжается по ушам. Гендельсман скрывается в своем кабинете, а Лэйн так и остается сидеть с глупой и до жути фальшивой улыбкой на губах.              «Мерзость,» — думает она про себя. Морщится, как бы прогоняя с лица неестественную эмоцию, и начинает разбирать бумаги на своем столе: что-то регистрирует в системе, что-то отправляет в папку «на подпись».              Еще минут через десять из-за закрытой двери раздается не злое, но и не хорошее:              — Леночка, подойди, пожалуйста.              И Лэйн закатывает глаза. Ощущение, если он еще раз исковеркает ее имя, то она натурально увидит свой мозг. Павел Аркадьевич пришел в их учреждение где-то с полгода назад, и за это время, кажется, можно было выучить хотя бы то, как зовут ту самую секретаршу, которая по десять раз на дню носит тебе кофе и бегает за ПП-обедом из кафе напротив. Предыдущая начальница уволилась почти со скандалом, так что новое руководство все встречали с каким-то странным облегчением, словно спасителя, готового по щелчку пальцев решить все проблемы. Реальность была, конечно, далека от всеобщих ожиданий, но в учреждении будто бы все уже привыкли к тому, что этот мужчина больше говорит и обещает, нежели делает.              Точнее не так. Если дело касается какого-нибудь отката или другого едва ли легального способа нажиться — тут он в лепешку расшибиться готов. Если же надо выполнять свои непосредственные обязанности, что вы, здесь он тут же начнет увиливать и делегировать — «Разве это моя работа, Леночка? Ты должна сама предложить мне решение».              Фу. Аж блевать тянет.              Лэйн выдыхает, проглатывает дурацкий ком в горле и встает из-за своего стола. Заходит в кабинет с тихим:              — Звали, Павел Аркадьевич?              Он кивает, откидывается на кресле; то под его весом по-человечески жалобно стонет. Большой, грузный мужчина, почти на две головы выше Лэйн, смотрит с чуть ехидной улыбочкой, которая ему совершенно не идет, и складывает руки на груди, будто бы всем видом показывая «я здесь босс, я тут главный». Лэйн с этим даже не спорит, но от чего-то чувствует себя некомфортно, каждый раз находясь с ним наедине.              — Да, звал, — он шумно вдыхает, не переставая улыбаться; иногда кажется, что даже такое малейшее движение вызывает у него одышку. — Ты уже разобрала документы с прошлой недели?              Лэйн закусывает щеку изнутри. Официальный рабочий день начался чуть больше двадцати минут назад, а этот хрыч уже ожидает, что она разгребет огромную стопку служебных записок и договоров на подпись.              «Конечно, это же все по щелчку пальцев делается…» — думается ей.              — Разбираю сейчас, почти закончила, — собственный голос незнакомо и приторно раздается в ушах, будто в него добавили лишних грамм двести сахара. Внутри все аж передергивает от этого.              — Ну, что же ты так, Лена… — он цокает языком, облокачивается локтями на стол. — Надо быть расторопнее, сегодня будет очень занятой день, и возможно, придется немного задержаться.              Лэйн кивает, а про себя начинает материться. Если Гендельсман говорит «немного задержаться» это означает «задержаться минимум на полтора часа».              Он противно, слишком глубоко шмыгает носом, отводит взгляд. Произносит следом:              — Принеси мне кофе. И расписание на сегодня.              — Да, хорошо.              Она разворачивается, выдыхает, мысленно радуясь, что сегодня утренние нравоучения были не такими длинными, как обычно, как вдруг, уже прямо на выходе Павел Аркадьевич окликивает ее.              — Погоди, — Лэйн разворачивается, видит, что он щурится, рассматривает ее, будто оценивая. Внутри все сжимается, а в грудной клетке начинает шевелиться что-то неприятное, будто дурное предчувствие. — Скажи, а что с твоим внешним видом?              Вопрос вводит в ступор. Она опускает взгляд вниз, оглядывает свою одежду, — ну, мало ли, испачкалась еще где-то, пока до работы ехала, — но не находит ничего странного: классические черные брюки с идеально отглаженными стрелками, белая рубашка с коротким рукавом, черные лоферы на толстой подошве — все выглядит аккуратно, максимально по-офисному и по-профессиональному. Казалось бы, до чего тут можно вообще докопаться…              Лэйн смотрит на него, непонимающе хлопая глазами. Спрашивает:              — А что с ним не так?              — Почему ты все время в штанах?              Она еле сдерживается, чтобы истерически не засмеяться от такого идиотского вопроса.              «Тебя это ебет вообще?» — думает, все еще стоя в дверном проеме. Не знает, уйти не ответив, или попытаться что-то сказать в свое… оправдание?              «Чего?»              «За что тут вообще оправдываться?»              — Молодые женщины в наше время что-то совсем забыли, как надо одеваться, чтобы радовать глаз, — он качает головой из стороны в сторону. — Раньше, ух! Все в юбочках, платьицах — ну загляденье! А сейчас что? Эх… надо бы дресс-код ввести — «женщины только в юбках»! Во красота будет!              Он мерзко смеется, а Лэйн еле-еле натягивает дежурную улыбку на свое недовольное выражение лица.              «Придурок, блять».              Под смех начальника, плавно перетекший в приступный кашель, она выходит из кабинета. Выдыхает, не понимая, к чему вообще был весь этот наитупейший разговор, и облокачивается кулаками на край стола.              Это было… странно? До ее внешнего вида никто никогда сильно не цеплялся. Даже в школе, когда Лэйн предпочитала носить только черное, одноклассники никогда не дергали, хотя, откровенно говоря, они и в целом не обращали на Лэйн никакого внимания. Даже мальчишки-задиры и откровенные булли не видели ее — ни ее странного имени, ни мрачных нарядов, ни макияжа с чересчур выбеленной кожей. Всегда невидимка, всегда пустое место. Поэтому сейчас услышать в свою сторону подобное «замечание» было непривычно. И неприятно до жути, словно эта ситуация на подсознательном или глубинном уровне вызывала у Лэйн отторжение и отвращение.              Кофе и расписание она приносит в момент, когда Гендельсман снова разговаривает с кем-то по телефону — судя по обрывкам фраз, с женой, — и успевает улизнуть без лишних вопросов. Монотонная работа и стопка документов, которая по ходу времени, кажется, вообще не уменьшается, отзывается внутри лишь усталостью, хочется только прилечь лбом на стол и заснуть. Абстрагироваться от всего происходящего, а еще лучше — сбежать куда-нибудь далеко, куда-то к морю, на котором Лэйн никогда не была, но всегда мечтала. Мечтала настолько, что на вечно разбитом экране ее телефона неизменно стоит какой-то морской пейзаж.              Она кидает взгляд в его сторону. Невольно в голову проскальзывает шальная мысль — «Я же могу просто взять и уволиться. Могу купить билеты и уехать в Сочи. Могу больше не терпеть эти мелочи, не слушать ничью болтовню, а просто… убежать.»               Реальность вдруг обрушивается на нее в виде зашедшей Беллы Петровны с журналом уборок, в котором никто ей снова не хочет расписаться. А затем начинается поток нудной работы и посетителей — кто по делу, кто просто поболтать с начальством. В приемной становится шумно, без конца трезвонит телефон, и от утреннего спокойствия ничего не остается — в солнечных лучах, падающих на стол Лэйн, теперь клубится хаос и суматоха. Подумать о своем времени больше нет — бумажная волокита забивает собой все пространство не только физически, но и ментально, и в голове Лэйн почти гудит от усталости. Она механически печатает очередной приказ и служебную записку, вносит в 1С данные, отвечает на письма, накопившееся на электронной почте за субботу и воскресенье (кто вообще, блин, находит время слать им свои дурацкие письма в выходные?), а на лице, кажется, так и застывает та фарфорово-лживая улыбка.              Где-то к половине одиннадцатого начальник уходит на совещание, и Лэйн, даже несмотря на кучу работы, облегченно выдыхает. Без этого придурка за стеной работается быстрее и даже думается как-то свободнее. Как результат — документы разобраны в аккуратные стопочки всего за минут двадцать, хотя до этого казалось, что тут мороки на весь день.              Однако, стоит только решить одну проблему, как тут же появляется другая: звонок с охраны, от того самого неприветливого росгвардейца и настойчивая просьба забрать очередную посылку для руководителя. Лэйн не спорит, хотя таскаться за посылками — это вообще не ее обязанность. Она закрывает кабинет и быстро бежит вниз по лестнице. Не на лифте, потому что один сломался уже давным-давно, второй занят рабочими, которые снова что-то перевозят из кабинета в кабинет, а третий снова застрял где-то между четвертым и пятым этажами, а все ведь нужно срочно и прямо сейчас.              «Произойдет же что-то ужасное, если я заберу эту посылку через пару часов. Апокалипсис же начнется!» — думает она, перепрыгивая через ступеньки.              Коробка оказывается гораздо больше и тяжелее, чем она думала. Тащить ее неудобно, а из-за веса приходится держать в обеих руках, из-за чего на лестнице Лэйн то и дело спотыкается. На пятом этаже она едва ли удерживает равновесие: еще чуть-чуть и полетела бы вниз с этой дурацкой посылкой.              — Блять! — ругается она шепотом. Эхо повторами разносит слово по лестничной клетке.              — Вам помочь? — вдруг слышится сзади.              Лэйн испуганно поворачивается, сталкивается взглядом с незнакомым молодым человеком. Он стоит у входа на этаж, судя по всему, тоже только что поднялся по лестнице. Высокий, темноволосый, в белой рубашке с черным галстуком и небольшой кожаной сумкой через плечо. Он смотрит прямо на Лэйн, вглядывается темной зеленью своих глаз в ее, а сам взгляд такой теплый и внимательный до предела, что становится по-непривычному странно: окружающие обычно почти не оглядывают Лэйн, и уж тем более не предлагают ей свою помощь.              — Я… эм… — она запинается, теряясь и не зная, что ответить. Пытается взять коробку поудобнее, но делает лишь хуже и почти роняет ее вниз. Еще секунда — и по полу посыпалась бы вся канцелярия, заказанная для Гендельсмана лично.               Незнакомец, однако, успевает в два шага подлететь к Лэйн и перехватить посылку в свои руки.              — Черт, извините, — Лэйн виновато вздыхает, замечает, что собственные ладони предательски дрожат то ли от физического, то ли от морального перенапряжения. — Дурацкий лифт. Если бы не он, донесла бы уже все сама…              — Да все в порядке, — мужчина дружелюбно улыбается.              Осторожно, будто остерегаясь чего-то, Лэйн поднимает на него глаза и подмечает небольшой шрам в левом уголке губ, будто бы продолжающим, вытягивающим улыбку. Он небольшой, неглубокий и едва заметный, но Лэйн видит его, а затем отводит глаза: все же пялиться — это как-то неприлично. Да и мало ли, как незнакомый человек может на подобное отреагировать.              — Давайте я все-таки помогу донести, — продолжает он, а в голосе ни капли раздраженности или лести, лишь чистая вежливость. Лэйн от этого почему-то неуютно. — Тяжесть такая, кто вообще заставил Вас тащить ее?              — Да так, — осторожно хмыкает она. — Сама вызвалась. Не думала, что такая большая посылка будет.              — Да уж, о таком стоит предупреждать заранее, — незнакомец легко ухмыляется. — Так эм… куда нести?              — А, эм, на седьмой этаж, в приемную. Я покажу куда, идемте.              До кабинета они идут молча, но быстро. Изредка Лэйн чувствует на своем затылке пытливый взгляд мужчины, но сильно об этом не думает, хотя и чувствует себя неловко: голова, на самом деле, забита лишь тем, чтобы успеть до прихода начальства, а иначе ей снова устроят взбучку. Как, например, тогда, когда она отлучилась на две минуты в уборную, а Гендельсману видите ли пришлось «ждать целую вечность у своего же кабинета».              Ей так и хотелось тогда съязвить, — «Носи бы Вы с собой ключи, уже давно зашли бы внутрь» — но промолчала. Всегда так делала. Так легче, убеждала она себя. Вот только на душе от такого ненужного «перетерлю» и проглатывания подобных острых ситуаций всегда становилось только хуже.              К счастью, в этот раз она успевает, и облегченно выдыхает, когда в коридоре никого не оказывается. Лэйн быстро отпирает дверь, пропускает мужчину вперед. Тот ставит посылку на пол и поворачивается к ней с той же добродушной улыбкой:              — Ну, вот. Все в целости и сохранности.              — Спасибо огромное. Правда, спасибо.              — Да пустяки, — протягивает руку. — Меня Ян зовут. Я тут первый день сегодня.              — Лэйн, — она легонько кивает, пожимает широкую мужскую ладонь.              Он вдруг прищуривается, все еще держа ее руку в своей, и Лэйн почти готова закатить глаза. Она буквально нутром предчувствует типичные и порядком надоевшие ей за 25 лет жизни расспросы о собственном имени: «а откуда такое необычное, а что означает, а родители откуда, а кто из них русский?» В какой-то момент она устала объясняться перед всеми и в некоторых случаях начала представляться по-другому: Леной, Машей, Дашей, черт возьми, Глашей — да кем угодно, лишь бы не собой. Люди все равно редко пытались искренне запомнить ее, так в чем же тогда смысл говорить правду? Лишь на работе, дабы не было никаких лишних проблем, она вынуждена представляться своим именем, но будь ее воля…              Ян отпускает ее ладонь, и неожиданно для Лэйн, искренне и без единого двусмысленного намека произносит:              — Красивое имя. Запоминающееся.              И не задает лишних вопросов.              Странно.              На мгновение Лэйн, кажется, смотрит на него, как на умалишенного, а затем коротко смеется — впервые за очень долгое время, причем не давя из себя ни капли любезности.              «Твою мать, тебя что, подкупили две минуты вежливости? Господи, блять, возьми себя в руки», — вдруг едко думается ей.              Лэйн одергивает себя, прокашливается и складывает на груди руки. Поджимает губы, отвечая:              — Да уж, «запоминающееся». Мой начальник с этим поспорил бы. Постоянно Леночкой зовет, хотя работаем вместе уже полгода.              — Звучит… как-то невежливо.              — Как будто ему есть до этого дело.              Ян неловко хмыкает, улыбается чуть кривовато, и в воздухе повисает тишина, а вместе с ней что-то еще — какая-то неуклюжая растерянность, дискомфортная натянутость, будто кто-то из них сморозил лишнего. Хочется что-то сказать, спросить нечто в ответ, но в голову, как назло, вообще ничего не лезет.              Через мгновение, к счастью, тишину первым нарушает Ян. С шутливой улыбкой кивая на руки Лэйн, он произносит:              — Вы дрались с кем-то?              Она недоуменно смотрит вниз: на ее костяшках содрана кожа. Похоже, коробкой задела, когда пыталась нести сама.              — Ох, черт, если бы, — выпаливает, не думая, а затем запинается. Начинает тараторить, будто оправдываясь. — Точнее, нет-нет, конечно, нет. Наверное, это просто коробкой…              — Да ничего, секундочку, — Ян вдруг лезет в свою сумку и быстро вытаскивает парочку чуть помятых, но все еще цельных бактерицидных пластырей. — Вот, возьмите.              Лэйн затягивает ступор. Широкими зрачками она смотрит на протянутые пластыри, и ощущает, как в ее груди начинает биться что-то неестественное и непонятное. Чувствует себя полной дикаркой: это надо же, так реагировать на простой жест помощи — глаза по пять рублей, губы приоткрытые в немом вопросе, и пальцы, все еще неясно от чего дрожащие.               «Нельзя казаться слабой и наивной, а уж тем более — сумасшедшей. Ну же, соберись».              Через усилие, она кивает и всей душой надеется, что Ян не сильно заметил ее оцепенения, хотя, сказать честно, по нему самому это мало понятно: улыбка все такая же учтивая, лицо спокойное, хотя и видно, что слегка усталое, а глаза внимательные, но как будто…              Как будто намеренно не обращающие внимания на странность.              Лэйн этому, на самом деле, была бы благодарна.              — Спасибо, — чуть сипло повторяет она.              — Не за что, Лэйн.              От своего же произнесенного вслух имени становится жутко непривычно — настолько, что щеки начинает щипать от легкого румянца. Да и к тому же, его произнес кто-то чужой, незнакомый, но с таким подкупающим уважением… Черт.               «Очень странно. Где-то точно должен быть подвох», — мелькает в мыслях, которые в тот же момент прерывает скрип открывшейся двери.              Лэйн поворачивает голову ко входу: Гендельсман заходит в приемную довольный, словно кот, обожравшийся сметаны. Улыбка от уха до уха, расслабленная походка, на каждый шаг чуть ли не подпрыгивает — похоже, все-таки смог с кем-то договориться об откате, не иначе.              Он едва ли переступает порог, как вдруг замечает новоиспеченного знакомого Лэйн и тут же лезет к нему с рукопожатиями:              — О, ты же… ты же Ян, да? Я Павел Аркадьевич. Здравствуй, здравствуй… Как там Ледовский? Он так много о тебе рассказывал!              — Здравствуйте, — вежливо кивает Ян. — Да ничего, все у него хорошо. В отставку вот недавно подал…              Лэйн чувствует себя неправильно. Вряд ли она должна слышать разговор между этими двумя — она не имеет ни малейшего понятия, кто такой Ледовский, почему он подал в отставку и откуда они все друг друга знают. Хочется исчезнуть из комнаты, раствориться, словно мираж и не слышать их такой вылизанной, будто по методичке построенной светской беседы. Она садится за свой стол, начинает бездумно листать почту, чтобы не сильно вслушиваться в болтовню, но то и дело кидает косые, будто что-то подозревающие взгляды на Яна. Сама не знает, почему, но не может остановиться.              — Леночка, — внезапно обращается к ней начальник. — Накидай, пожалуйста, служебку на новый компьютер и канцелярку для Яна. А то, то что осталось там в бухгалтерии, совсем уже не годится.              — Да, хоро… — отвечает Лэйн и, даже не обращая внимания на дурацкое «Леночка», тут же запинается.              Бухгалтерия?              Новый компьютер?              «Да нет… Не может быть».              — А на какую должность писать служебную? — осторожно уточняет она, всем сердцем надеясь не услышать того, что она ожидает.              «Пожалуйста».              «Нет, нет, нет…»              — Ну, ты чего, золотко, — Гендельсман снисходительно улыбается, наклоняет вбок голову. — На должность ведущего бухгалтера. Посмотри вакансию у нас на портале, возьми текстовку оттуда.              У Лэйн, кажется, из-под ног уходит земля. Она смотрит на Яна, в один момент превратившегося из дружелюбного нового знакомого в почти врага, и на ее лице начинает отпечатываться неподдельно-задетый испуг, будто у нее отобрали самое дорогое, самое важное и нужное.              Надежду.              «Ага. А вот и подвох», — думает она, открывая новый вордовский документ.

***