Глава 2. Дом, лед и нервы
18 июля 2025, 10:40***
Лэйн совсем не помнит, как добралась домой. Не помнит, как в без десяти восемь закрыла кабинет, как потом, прижатая к дверям поезда, сорок минут тряслась в метро, а затем, как ждала автобус, бездумно вперив взгляд куда-то в расписание на столбе. Очнулась только у своего подъезда, когда нужно было ввести код от домофона. Лэйн, кажется, и его толком не помнит, но пальцы, наоборот, машинально летят по кнопкам, набирая заветную комбинацию. Протяжный писк, скрежет старой металлической двери и эхо, мигом разлетевшееся по воздуху. Подъезд встречает прохладой, блеском бежевой плитки и почти не выветривающимся запахом тушенной капусты. Из побитых почтовых ящиков торчат стопки рекламных листовок, у входа криво располагается чей-то велик, а у дверей девятой квартиры стоят два блюдечка с кошачьим кормом и водой. Обычная двенадцатиэтажка в Ховрино, одиноко стоящая башенкой у дороги — таких в Москве пруд пруди. Лэйн в три шага поднимается на лестничную площадку, жмет кнопку вызова лифта. Ждет недолго, минуту от силы, и у открывшихся дверей сталкивается со своей соседкой с седьмого этажа — с Лидией Анатольевной, которая пару раз заливала Лэйн кухню и туалет. Они коротко и неловко здороваются, расходятся, и стоит только дверям с грохотом захлопнуться, как Лэйн тяжело и облегченно выдыхает — общаться еще с кем-то сил точно больше нет. Ее однушка находится на шестом этаже в самом конце коридора. Ничего особенного — маленькая прихожая с громоздким платяным шкафом, уютная комнатка, переделанная и отремонтированная уже раз пять, кухня и крошечный балкон с видом на психоневрологический диспансер. Лэйн про себя иногда даже шутит, каждый раз смотря вниз на его плоскую крышу: если сойдет с ума, то хотя бы идти недалеко. Дома никого нет, да и, собственно, не может быть, но Лэйн все равно по уже давно прилипшей привычке заходит тихонько. Ключами не гремит, кеды стаскивает, наступая на задник обуви, сумку вешает на крючок при входе. В коридоре темно, но из окон в комнате золотисто-рыжими лучами к ее ногам тянутся длинные сияющие полосы. Закатное солнце видно из квартиры особенно хорошо, и Лэйн эта мелочь почему-то нравится до жути. В особенности, потому что окна в ее родном доме выходили на восток, и солнца она практически не видела. Лишь утром, собираясь в школу, радовалась пляшущим по стенам и кровати бликам, а, возвращаясь домой, заставала лишь полумрак и пробивающуюся под кожу прохладу. Сейчас же, в ее самостоятельной жизни, пылинки красиво сверкают на свету, а вся квартира, кажется, наполняется чем-то необыкновенным, магическим, и Лэйн наконец может расслабиться. Она в очередной раз выдыхает, чувствует, как вездесущая усталость наполняет ее до самых краев, но тишина вокруг успокаивает. Не полностью правда — на задворках сознания все равно всегда маячит что-то дикое и пугающее, но Лэйн предпочитает туда просто не лезть. Надобности нет, да и пока все же хочется, чтобы шутка про диспансер осталась лишь шуткой. Лэйн проходит на кухню, почти машинально жмет кнопку на чайнике. Вглядывается в верхушки домов в окне, и ощущает, как в кармане коротко вибрирует. Уже догадывается, кто ей пишет, поэтому телефон достает нехотя, медленно, будто он в секунду стал весить на десяток кило больше. На экране оповещение из Вотсаппа. Сообщение от мамы. маман Чего игноришь? Лэйн аж глаза закатывает. Интересно, и чего же она ее игнорирует… «Хм, может быть, дело в том, что мне нечего ответить на семиминутное голосовое сообщение о том, какой твой последний хахаль урод? Или потому, что не знаю как реагировать на то, что он оставил тебя с новым микрозаймом и разбитым сердцем?» Удивительно, как его вообще до сих пор можно разбить — столько расставаний, столько нытья и якобы боли, а разбивается все еще только сердце, но никак не розовые очки, которые мать упрямо натягивает себе на нос. Иногда Лэйн думает, что мама это делает ей назло, будто специально придуривается, когда не видит, какой на самом деле ее мужчина. Но то, сколько раз она уже это делала, просто не укладывается в голове. Она, и правда, просто такая. Просто наивная, инфантильная женщина, не думающая и не заботящаяся на самом деле ни о ком, кроме самой себя. Так полноценно и не открыв диалог, Лэйн блокирует телефон и кладет экраном на стол, чувствуя на языке что-то горькое и неприятное — так у нее всегда, когда мать ей пишет. Ничего особенного, но сегодня это от чего-то ощущается еще ярче и мерзостнее, чем обычно. Лэйн прокашливается, и идет ванную. Вместе со всем грузом этого чертового дня она сбрасывает с себя грязную одежду: раздевается до гола и, не медля ни секунды, залезает под прохладный душ. Вода остужает все еще разгоряченную кожу, забирает гадкое липкое ощущение, и, кажется, смывает с тела все неприятное, но остающееся фантомно — непреднамеренные прикосновения в толкучке на Павелецкой, косые пошлые взгляды сальных мужиков на улице, тяжесть работы, за день навалившейся на плечи. Все это вместе шампунем и мылом с запахом карамели отправляется в слив канализации. Вот только жаль, что ни вода, ни гель для душа не могут вымыть из головы все мысли. Лэйн прикрывает глаза, подставляет лицо под душ и замирает. Она думает о маме. О том, что совсем не понимает ее. О том, что для нее всегда будет важным кто угодно, но не собственная дочь. О том, что сама Лэйн никогда не сможет это принять, но даже вопреки самой себе, будет все равно пытаться угодить ей. Потому что любит. Не уважает, порицает, но все еще теплит в своей глубоко израненной душе эту неоправданно безусловную, детскую любовь. Она думает о своей жизни. О том, что ей почти ничего не приносит радости, и что ей на это, в принципе, все равно. О том, что чувство никчемности сопровождает каждый ее шаг, а сама она портит все на свете — отношения с единственным родным человеком, коллегами, окружающими. О том, что она устала — по-вселенски сильно, так, будто каждый день разгружает вагоны, а не носит документы из кабинета в кабинет. И, конечно же, она думает о работе. О самодовольном начальстве, в последнее время подозрительно часто вызывающим к себе на ковер, о переработках, за которые ей никто никогда не платит, и внезапно о… Новеньком? «Чего?» Приветливый новый знакомый проскальзывает в мысли так неожиданно, что Лэйн аж распахивает глаза. Смотрит вперед, при этом не видя перед собой ровным счетом ничего, потому что вода вместе с не смытой тушью заливает обзор, но мозг аж пульсирует, извивается, выдавая все новые мысли и картинки перед глазами. Взлохмаченные темные волосы. Белая рубашка с черным галстуком. Добродушная улыбка со шрамом в уголке. Приятный, симпатичный на вид мужчина. А внутри ощущения такие, словно Лэйн переехало танком раз пять — тяжело, обидно до жути и так горько, что хочется что-нибудь сломать — душ, плитку, или собственный череп, к примеру. С одной стороны, она же сама все так и предвидела, прямо знала о том самом подвохе в Яне. Будто заранее не верила, что ее новое знакомство может обернуться не то, чтобы хорошим, а хотя бы не сильно бьющим по ее вечно страдающему желанию жить. «Ян…» Шампунь ароматной пеной стекает по затылку и позвоночнику, и Лэйн снова закрывает глаза. Пускает следом пальцы в мокрые волосы и чуть оттягивает их у корней: боль не сильная, но отрезвляющая, хотя едва ли прогоняющая непрошенные мысли. «Ну и мудак ты, Ян». С другой же стороны, кажется, что оскорбить его гораздо проще, чем объяснить себе, что в этой ситуации виновата только она сама. Лэйн же медлила, не подавала свое заявление на желаемую должность, и совсем неудивительно, что в конечном итоге кто-то оказался быстрее. И этот кто-то — ну как назло! — был таким приветливым, учтивым, а самое ужасное — заметившим ее. Твою мать, ну почему все именно так? Почему именно тот человек, который впервые за очень долгое время не отнесся к ней, как к пустому месту, который даже помог ей с этой чертовой коробкой, неосознанно испортил ей жизнь? Отобрал шанс на перевод, надежду, спокойствие? Возможно, Лэйн и правда слишком расслабила его внезапная и обезоруживающая вежливость, и вся ее напускная неприступность посыпалась всего от пары минут искреннего внимания. Возможно стоит избегать его, чтобы ничего странного или плохого не произошло. А возможно, она просто все преувеличивает — мама же с самого детства говорила, что она «все придумывает». Может, это все-таки правда? Головой Лэйн все прекрасно понимает. И то, что Ян вообще здесь не причем, и то, что он просто старался быть вежливым, и то, что вся эта идиотская ситуация — лишь мелочь. Не больше, чем обычное человеческое взаимодействие, и уж тем более не катастрофа. Работу всегда можно найти новую, а общаться с Яном ее никто не обязывает. Это не трагедия. Но от чего же так, сука, больно? Лэйн выключает воду и пару секунд просто стоит в ванной, опустив подбородок к груди. Тишину нарушают только мелкие капли, неровным ритмом капающие с ее волос. Следом она вылезает, встает голыми ступнями на махровый коврик и протирает от пара зеркало. Видит вдруг свое отражение: на худощавом теле ярко выпирают ребра и ключицы, каштановые волосы мокрыми прядями прилипают к шее и плечам, а под глазами темнеет растекшаяся тушь. Лэйн вздыхает и почти поддается такому привлекательному желанию просто забить и отправиться спать, но от чего-то все равно подчиняется — буквально заставляет себя достать из верхнего ящичка ватные диски с мицеллярной водой. Смывает косметику, а в отражении все равно меняется не слишком многое. Лицо такое же уставшее и чернота светлеет лишь на тон, превращаясь в большущие синяки под глазами. Лэйн хмыкает. «Ну, неудивительно». «Надо поесть что-то». В горло кусок не лезет, но она все равно, выйдя из ванны, накидывает на себя футболку и разогревает приготовленную два дня назад гречку с сыром. Устала, да. Ужасно хочется спать, но это не повод рушить привычный распорядок, когда на нем буквально держится все душевное состояние. Расписания, списки, пошаговые планы — кажется, без них Лэйн сошла бы с ума уже давным-давно. Она снова невольно вспоминает про диспансер под окнами и улыбается сама себе. О, да, сойти с ума — это уже как запасной вариант на любой случай в жизни. Не самый радужный, конечно, но тем не менее, хоть какой-то. Она ест медленно, при этом сидит на табуретке, поджав под себя правую ногу. Мама обычно за это начала бы ругаться, легонько хлопнула бы Лэйн по колену и, смотря совершенно неестественным грозным взглядом, сказала бы нечто похожее на «будешь так сидеть — кривой станешь и мужа себе не найдешь». Будто это должно быть главной целью в жизни каждой девушки. Будто это должно быть целью именно в ее жизни, хотя, откровенно говоря, Лэйн и возразить нечем. Потому что она сама банально не знает, в чем же эта чертова цель для нее? Гречка встает поперек горла. Лэйн тяжело проглатывает ее. Фу. Это уже мысли из разряда «загнаться и убиться» — это нужно старательно выдворять из головы. Она, конечно, не знает, зачем живет, но вряд ли для того, чтобы найти мужика, и уж тем более не для того, чтобы вскрыть вены, потому что на душе «как-то пусто». «Фу, аж от себя тошно». Параллельно запихивая в себя свой несчастный ужин, она отправляет в диалог с мамой лишь сухое «я не игнорю, мылась просто» и отвлекается на соцсети. Смешные животные, тупые блогеры, рекламирующие всякую ересь, корейские айдолы и рекомендации сериалов, которые Лэйн лайкнет, но никогда не посмотрит — вот и пустота внутри затыкается, перестает на время ныть. Терпимо, а значит не так уж и плохо. После еды она идет в комнату, располагается на кресле у окна и еще недолго сидит в телефоне. Приносит себе чуть позже чай, пьет его с кислыми конфетами и ждет, пока на часах высветится заветное 23:30. Затем раскладывает свой старый диван, на котором уже почти места нет без пролежней, и постепенно засыпает с телефоном в ладони. Очередной блеклый день без особых тревог и смысла подошел к концу, и Лэйн этому, наверное, рада. Или не рада. Она еще сама не понимает. Однако, сбегать в сон ей нравится гораздо больше, чем терпеть застоявшуюся рутину.***
Когда принтер в очередной раз издает жалобно-трещащий звук, Лэйн, кажется, готова со всей силы вмазать по его черной матовой крышке. Уже третий раз за пять минут он зажевывает бумагу и противно пищит, мол, «алло, ты не видишь, что ли, мне помощь нужна». А у неё уже нервов никаких не хватает: в соседнем кабинете у юристов ремонт, то и дело сопровождающийся грохотом дрели, телефон без конца разрывают с одним и тем же вопросом «а где руководитель?», а руководитель застрял в техотделе, потому что там у кого-то, видите ли, день рождения. Так еще и этот чертов принтер никак не может допечатать документ всего на пятнадцать страничек. Шум, хаос и бесконечная тревога, крутящая в грудной клетке пируэты — ничего необычного, типичная среда. На часах почти четыре, и Лэйн натурально хочет разбить себе голову о стол, но пока держится. Терпеливо открывает отсек с бумагой, вытягивает помятый лист и ждет, пока принтер выплюнет ей оставшиеся три страницы. Последние две недели работы от чего-то стало немерено. Почти каждый день сопровождается пассивно-агрессивной усталостью, нескончаемым потоком бумажной волокиты и задержками в офисе чуть ли не до девяти вечера. Все началось как раз в тот самый день, когда к ним устроился новенький, будто он своим приходом не только отобрал у Лэйн желаемую должность, но и проклял. Совсем нечаянно обрек на вечные проблемы, переработки и нервяк, подергивающий пальцы мелким тремором. И как бы Лэйн не пыталась переубедить саму себя в том, что это правда неумышленно, что это просто идиотское стечение обстоятельств, ей с каждым днем становится все тяжелее и тяжелее не злиться на Яна. Особенно из-за того, что этот придурок то и дело ошивается рядом, мозоля глаза и будто насмехаясь над ней: то приходит в приемную и заводит с ней разговор под совершенно надуманным предлогом («Я тут спросить хотел, а нам транспорт случайно не оплачивают?» — чего вообще? На кой хер он это спрашивает у нее, а не у кадров?), то приносит документы за совершенно другие службы, якобы ему было «по дороге», то специально садится в переговорке напротив нее. Лэйн в такие моменты частенько чувствует на себе его улыбающийся взгляд, и она была бы очень рада, если бы это была просто разыгравшаяся паранойя, но увы — несколько раз она успевает поднять глаза, как раз за секунду до того, как Ян отворачивается. Она мажет мимолетным взглядом по его лицу и лишь на миг сталкивается с его каким-то незаслуженно мягким и подозрительно заинтересованным взором — он смотрит аккуратно, почти любуясь, при этом ничего не предпринимает и губы чуть вытягивает в улыбке, стоит только вопросительно приподнять брови. Лэйн совсем не по себе от такого внимания. Всю жизнь ее не видели, не замечали, а сейчас эту чертову мантию-невидимку будто прожгло утюгом — дыра такая, что чуть ли не в душу заглянуть можно. Жутковато как-то и очень неловко. Бесит. Ужасно бесит. Настолько, что она начинает шугаться Яна и выходит на обед на полчаса позже, просто чтобы не сталкиваться с ним у курилки. Настолько, что каждый раз, когда он приходит в приемную, она прячется за монитором и старательно делает вид, что не замечает его. Настолько, что сегодня утром она на него срывается — буквально за то, что он попытался в очередной раз помочь ей донести документы. Они снова столкнулись на лестнице: лифт сломался, а начальству срочно понадобились контракты из архива, находящегося на втором этаже. Лэйн уже даже не задумывалась, много ей там передадут документов, или нет — просто шла и делала без единого вопроса. В итоге, в архиве ей всучили по ощущениям килограммов пять макулатуры. От нагрузки руки уже через минуту начали ныть, а предстояло еще подняться наверх. Медленно, шаг за шагом она шла вверх по ступеням, почти не видя за огромной стопкой дороги. И не видя, кто именно мог идти ей навстречу. Со стороны в какой-то момент резко послышалось: — Опять тебя нагрузили. Давай помогу. И максимально сосредоточенная на том, чтобы просто не полететь кубарем по ступенькам, Лэйн вздрогнула. Испугалась то ли от неожиданности, то ли от того, что поняла, кому принадлежал голос. Толмуты с договорами за последние пять лет вывалились из ее рук, грохот ударил по ушам, отскочил от пола и эхом растекся по лестничной площадке. А после наступила звонкая и натянутая тишина — неловкая, липкая, и будто предвещающая бурю. Лэйн вдруг почувствовала, как все ее нутро начало загораться злостью. Ей и так с самого утра Гендельсман компостировал мозги, — то снова заводил разговор про дресс-код, мол, какая она молодец, что сегодня юбку надела, то напоминал про срочную работу, то просто начинал ныть по какой-то мелочи, — а теперь еще и это. Словно Лэйн и без того не хватало поводов, чтобы закрыться сегодня в туалете и, как это уже бывало, тихонько, но вдоволь выплакаться. Она отлепила взгляд от валяющейся кучи бумаг, посмотрела на Яна, совершенно не скрывая своего усталого недовольства и неприязни, но ничего не произнесла — сдержалась. Вдохнула побольше воздуха в легкие и присела на корточки, принимаясь молча собирать документы. — Черт, извини. Я… сейчас соберу все, — затараторил Ян, присаживаясь рядом. В его голос проскользнула искренняя обеспокоенность, а Лэйн от этого начало трясти еще больше: лучше бы он просто был придурком, игнорирующим ее, как и все остальные. Лучше бы вообще нагрубил ей или просто прошел мимо — что угодно, но не пытался быть таким. Она не понимала и до сих пор не понимает, зачем ему с ней вообще общаться? Зачем помогать, влезать в ее личное пространство? Это подозрительно, страшно и заставляет ее только хотеть убежать куда подальше. «Он себя что, ебанным рыцарем возомнил? Приперся и испортил все. Мудак». Она знала и прекрасно видела, что никакой он не мудак. Мудак уж точно не стал бы так рьяно рваться ей на помощь при любом удобном случае, но она почти через силу заставляет себя так думать. Так легче. И правильнее, ведь только так она не будет уязвимой. — Не нужно. Сама справлюсь, — процедила она сквозь зубы, судорожно пытаясь ухватиться за улетающие листы. Пальцы задрожали, с головой выдавая растущую нервозность и едва ли прикрытую злость. Ян неловко улыбается: — Да брось, мне не сложно… Он произнес что-то еще, продолжил параллельно собирать с пола листы, а внутри Лэйн все моментально дошло до предела. Закипело, как вода в чайнике, и обжигающими пузырями начало выливаться наружу: — Я же сказала, что сама справлюсь! — Лэйн прикрикнула, вырывая у Яна из рук небольшую стопку. — Что ты вообще пристал ко мне?! Нет. Не сдержалась все-таки. Голос прозвучал как-то чересчур звонко, почти сошел в визг, и стало жутко стыдно за проявленные эмоции. Лэйн закусила щеку изнутри, продолжила еще быстрее собирать документы, искренне надеясь, что Яна ее повышенный тон оттолкнет, но он, казалось, только оторопел. Застыл на месте с занесенной над каким-то договором рукой и растерянно глядел на нее, чуть нахмурившись. — Я просто хотел помочь. — А я разве просила об этом?! — она громко опустила на пол уже собранную стопку, и, как-то чересчур осмелев, заглянула в глаза напротив. Там — ни намека на злость или раздражение, лишь что-то сожалеющее, но при этом жалящее в самое сердце. Что-то тут же начало щемить под ребрами, стоило бы остановиться, заткнуться и не продолжать этот появившийся из ниоткуда конфликт, но язык оказался быстрее. — И вообще… Хватит меня преследовать. Это уже ненормально! Как маньяк какой-то… — Погоди, нет, я не… И прежде чем Ян успел что-то ответить, Лэйн подхватила наспех собранные бумаги, и побежала по лестнице вверх. Она до сих пор не понимает, как у нее это вышло так быстро — уже через пять минут она была в приемной с бешено колотящимся сердцем и красным то ли от нагрузки, то ли от стыда лицом. На адреналине летела, не иначе. Принтер наконец сдается, выпускает последнюю страницу, а Лэйн прокручивает в голове это воспоминание и хочет провалиться сквозь землю. Зачем? Зачем она это сделала? Какая же идиотка, хотела казаться сильной и неуязвимой, а в итоге сорвалась и саму себя выдала. Класс, Лэйн, просто молодец, пять с плюсом за конспирацию! Ей стыдно прямо до мерзкой судороги, передергивающей все тело. Что она вообще несла? Какой еще маньяк? Ян почти единственный человек в этом блядском офисе, кто отнесся к ней по-доброму, по-человечески, и вот это ее благодарность? С чего она вообще взяла, что он преследует ее — он только пришел к ним на работу, и очевидно, что среди контингента 50-60+ он будет искать себе знакомства с кем-то своего возраста. Очевидно, что он пытается наладить дружеские контакты в новом коллективе, это обычное человеческое взаимодействие, которое Лэйн, судя по ее мании преследования, совершенно чуждо — она же вся холодная, неправильная, нелюдимая. А еще, оказывается, совестливая до чертиков. Вопреки всему понимает сейчас прекрасно, что перегнула, что ее реакция была чрезмерной, но все крутит в голове, как заевшую пластинку, одну и ту же фразу — «по-другому никак». Вот только мысли о том, что ее оры наконец оттолкнули Яна настолько, что он теперь и на пушечный выстрел к ней не подойдет, спокойствия не приносят — наоборот, лишь распаляют на душе гадкую вину. И тревогу, свербящую прямо под солнечным сплетением. На секунду вдруг серьезно становится страшно, что она оттолкнула его по-настоящему. Вот окончательно. Прямо насовсем. Стоп. Что? «Ты совсем из ума выжила, что ли? Не ты ли еще утром мечтала, чтобы он от тебя отстал?» Лэйн вздыхает — да, это определенно точно была она. Но легче от собственных метаний вообще не становится. Голова начинает пухнуть от противоречий. Лэйн садится за свое рабочее место, прикладывается лбом к прохладной поверхности стола и зажмуривается. Может, это все просто сон? Может, она еще спит дома, на своем старом диване и ей только предстоит пойти в офис? Мысль глупая, и Лэйн знает, что неправдивая, но нечто внутри все равно по-детски хочет проснуться. Реальность, однако, как это обычно бывает, обрушивается неожиданно — прямо вместе с открывающейся дверью. Лэйн аж подпрыгивает на месте, спешит подняться, чтобы, не дай бог, Гендельсман не заметил ее усталость, иначе тупых расспросов не миновать. Павел Аркадьевич заходит вроде бы с нейтральным выражением лица, но оно тут же меняется, как только они сталкиваются взглядами — мгновенно приобретает какие-то слащаво-приторные нотки, от которых Лэйн почти физически становится мерзко. Он осматривает ее с ног до головы, улыбается коротко и спрашивает не то, чтобы равнодушно, но и не заинтересованно: — Ленусь, ты как? Не устала еще? Ей натурально хочется размозжить ему череп. И за Ленусю, и за совершенно тупой вопрос. Свой очевидный ответ Лэйн все же предпочитает не озвучивать, и лишь легонько мотает головой из стороны в сторону, улыбаясь исключительно вежливо, а то мало ли, подумает еще чего… — Это хорошо, а то сегодня нужно обязательно эти договора из архива внести в систему. Ты же забрала их? — Да, но их тут… — почти с ужасом косясь то на начальника, то на огромную стопку бумаг на подоконнике, начинает она, а затем резко замолкает: до шести она точно не справится, и, похоже, снова придется задержаться хрен-пойми на сколько, но Гендельсману это вряд ли интересно. На любой ее даже самый крошечный протест он всегда говорит одно и то же — свое любимое «ну, у нас ведь ненормированный рабочий день, а ты большая умница — справишься». Сам же в без пятнадцати шесть он как обычно хлопнет дверью, даже не удосужившись попрощаться. Лэйн прокашливается. Бесполезно протестовать. Кивает, произнося бесцветно: — Да, забрала. — Вот и славно. Занеси мне их сначала, я взгляну, а затем можешь начинать, — делает шаг в сторону кабинета, а потом вдруг, разворачивается. Смотрит на нее и, чуть ли не причмокивая губами, произносит. — Нет, ну как же тебе идет эта юбочка! Просто загляденье, носи ее почаще! И уходит. У Лэйн, кажется, начинает, дергаться глаз. Она ненавидит эту юбку — подол слишком узкий в коленях, ходить просто невозможно. «Но тебе-то на это плевать, хрыч старый», — мимолетно думается ей, когда она в очередной раз берет эти злосчастные договора в руки и оставляет на столе начальника. Хочется, на самом деле, кинуть их прямо в его самодовольную рожу, разбросать по всей комнате канцелярию, заорать ему на ухо во все горло. Внутри все стянуто нервами до предела, настолько, что еще одно слово и само тело разорвет от перенапряжения. Павел Аркадьевич, к счастью, пока не говорит ей не слова, и Лэйн быстро уходит обратно к своему рабочему месту. Виски сжимает тупой болью, и пустой блистер из-под «Нурофена», валяющийся в мусорке, не дает ни единой надежды на нормальный вечер. Еще в обед Лэйн выпила последнюю таблетку, и уже через пару часов боль снова вернулась. Черт. Как же она устала. Как же это уже невыносимо. Пара минут на то, чтобы выдохнуть. Налить себе холодной воды из кулера, быстро пролистать сообщения и ответить маме сухое «я занята. работаю». На большее сил не хватает, да и Гендельсман в скором времени подзывает обратно к себе. «Неужто так быстро все посмотрел?» — думается Лэйн, когда она переступает порог кабинета. В комнате, кажется, душнее, чем в приемной, так еще ко всему этому воняет айкосом, лишь раззадоривая вернувшуюся головную боль. Начальник сидит за столом, вразвалочку откинувшись на спинку кресла. В своих больших мозолистых ладонях он держит тоненький лист бумаги, и Лэйн нервно хмыкает от этого нелепого контраста. Гендельсман вглядывается в текст, чуть хмурясь. — Здесь не все страницы, — качая головой, неутешительно произносит он, только через минуты две обратив на Лэйн хоть какое-то внимание. — Вот у этого контракта нет ничего, начиная с пятого пункта. В этом реквизиты куда-то пропали… Тебе в таком виде их передали? — Э-э… Я проверяла, все точно было на месте, — испуганно, она делает шаг ближе и встает у края стола. На расстоянии заглядывает в бумаги, не веря собственным глазам — и правда, больше половины одного из контрактов будто и не существовало. «Твою мать. Я что, на лестнице их где-то проебала?» «Этого мне только не хватает». — Но факт остается фактом, всех страниц тут нет. Вот посмотри, — самодовольно, и почти даже не скрывая, что самоутверждается за чужой счет, произносит Гендельсман. Передает оставшиеся листы и вдруг от чего-то медлит. Не отпускает документ сразу, будто случайно, мажет кончиком пальца по костяшкам Лэйн, а большим пальцем, едва ли задевая проглядывающуюся сине-зеленую венку, коротко скользит по ее запястью: кожа здесь нежная, полно нервных окончаний, и даже такое легкое прикосновение почему-то жжется, подобно ожогу от раскаленных щипцов. Мышцы напрягаются, а все тело, вопреки естественным рефлексам и инстинктам, становится деревянным — теперь не шелохнуться. Статуей, Лэйн застывает, и на секунду ей кажется, что пальцы Гендельсмана измазаны в чем-то мерзком и липком, в чем-то похожем на болотистую грязь или мазут, но нет — максимум в чернилах, да и то, лишь немного. В груди что-то странное начинает копошится, крутится, как юла, набирающая скорость. Безумно хочется одернуть руку, но Лэйн лишь смотрит на документы в каком-то непонятном ступоре, все пытаясь прочитать с листа хоть слово, и при этом мало соображая, что вообще происходит. Жжется. Как же, черт возьми, жжется. В ушах начинает тихонько звенеть. Не оглушая, не заполняя собой все пространство, а будто фоном, где-то на задворках сознания. Сосредоточенность естественно испаряется, и тогда Лэйн самым краешком глаза видит — он смотрит ей прямо в лицо. Пытается понять реакцию? «Чего, блять?» В дверь кабинета вдруг кто-то стучится, и начальник порывисто одергивает руку. Странно. Очень странно. — Павел Аркадьевич, можно? — знакомый приветливый голос обрывает звон в ушах. Лэйн поднимает взгляд: на пороге стоит запыхавшийся Ян. На его щеках играет румянец, будто он со всех ног мчался сюда с самого первого этажа. Рубашка чуть помята, а в руках листы бумаги. — Не подскажите, а где… А Лэйн, вот ты где! Я, похоже, случайно стащил твои документы, — в два шага Ян доходит до стола начальника, и без толики стеснения или страха, протягивает эту самую стопку бумаг. Протягивает ей. Не начальнику. А ей. Лэйн теряется в происходящем, виски начинает сжимать еще сильнее, а щеки предательски рдеют то ли из-за напряжения, то ли из-за неловкости. Чуть дрожащими пальцами она все же забирает листы, и — о чудо! — это действительно пропавшая часть контракта. Лэйн криво, но благодарно улыбается, хотя на душе до сих пор гадко — и от нежеланного касания, и от собственных мыслей о назойливости Яна. Он же, вопреки этому, улыбается ей в ответ. «Не отпугнула, получается?» «Или он малость сумасшедший». — О! — Гендельсман вдруг беспардонно вытягивает бумаги из рук. Лэйн даже не замечает, только внутреннюю часть щеки закусывает от нервов. — Вот, нашлась пропажа. Спасибо, Ян, а то мы уже тут обыскались. Да, Ленусь? Слова слышатся, будто из-под толщи воды, но она все равно отвечает, словно на автомате: — М? А… да, конечно. — Ну вот и славно. Можете тогда идти. Нужно поскорее внести этот контракт в систему, — Гендельсман кивает на выход, давя неловкую ухмылку. На негнущихся ногах Лэйн идет первой. Ей буквально хочется сорваться на бег, свалить куда-нибудь далеко-далеко, но уже в дверях Павел Аркадьевич снова окликивает ее. — Ой, я совсем забыл! Эти договора завтра нужно отвезти в наш филиал в Домодедово. До обеда было бы замечательно. Справишься? «Ты совсем уже охуел?» Лэйн уже даже не боится, что мысли отразятся на ее лице. Она смотрит на начальника волком, из-за усталости уже на грани того, чтобы высказать ему всё-всё, что она о нем думает, но в итоге все равно одергивает себя: на языке вдруг разливается вкус железа, — похоже чересчур сильно закусила щеку, — и это почему-то отрезвляет. — Честно, я… Я сама не дотащу их, — приглушенно начинает она. — Понимаете, я их еле донесла до сюда, а что уж говорить… Внезапно в разговор вклинивается Ян: — Я могу съездить с Лэйн. Она удивленно переводит на него взгляд. Он, наверное, шутит? Она же оттолкнула его, наорала с утра, причем за ту же самую вещь — за предложение помощи. Почему он все равно лезет, почему его не задевают ее холодность и игнор, ее избегания и отстраненность? «Мазохист, что ли?» — Я все равно, пока мне допуск к профилю не настроили, сижу без дела, — продолжает Ян, уже обращаясь к начальству. — Так хоть полезным буду. — До сих пор не сделали?! Кошмар какой… — возмущается Павел Аркадьевич. — Но вообще, думаю, да, можете вместе отвезти. Главное, успейте до обеда! А там я уже сам айтишников попрошу побыстрее тебе все настроить… Кошмар, две недели… Лэйн не дослушивает. Тихонько ускользает за дверь, и, небрежно бросив себе на стол бумагу, быстрым шагом выходит в коридор. Сердце бешено колотится, ладони покрываются липким потом. Почему-то становится трудно дышать, и умыться ледяной водой кажется самым очевидным и нужным делом в данный момент. В туалете никого нет. Старая потрескавшаяся плитка под бледным светом лампы видится серой, неприглядной, а перед глазами из-за полумрака начинает рябить, хотя, вероятно, дело не только в тусклой лампочке. Грудь и живот давит прессом, и Лэйн всеми силами пытается себя успокоить. Считает трещинки у слива в раковине, умывает лицо, потом с мылом моет руки. Кажется, что на коже размазано что-то неприятное и вонючее, и Лэйн с силой натирает запястье, пытаясь смыть с себя это гадкое нечто. Не выходит. Ощущение остается даже тогда, когда мыло в дозаторе вдруг заканчивается. Лэйн тяжело вздыхает. Облокачивается на край раковины, опустив лицо вниз. Зажмуривается. Считает про себя. Раз-два-три. Внутри что-то кричит. Прямо воет сигнализацией, будто кто-то вероломно влез на ее территорию и что-то своровал. Что-то важное и нужное для каждого человека. Четыре-пять-шесть. Как-то это ведь по-человечески называется? Кража со взломом? Взлом с проникновением? Лэйн хмурится, запутывается в словах и терминах, пытаясь забыться, чтобы хоть немного усмирить рвущееся наружу сердце. Получается из рук вон плохо, но останавливаться нельзя — хуже будет. Семь-восемь-девять. Она сжимает раковину, думает, что ей все показалось. Ну задел начальник ее ладонь, когда передавал документы, ну что такого? Ничего большего в этом нет, ей совершенно точно все показалось. Что она, как дикая, шугается любого контакта с людьми? Совсем уже чокнулась. «Ничего не было. Ничего плохого, страшного или непоправимого не произошло. Ты опять все надумала. Все в порядке. В порядке же?» Точного ответа нет, да и вряд ли когда-то будет. Десять-одиннадцать-двенадцать. А Ян? Этот настырный идиот теперь всегда будет следовать за ней по пятам со своей навязчивой помощью? Она что, ребенок, что ли, чтобы опекать ее? Да и зачем ему это, они едва знакомы, в чем его чертов мотив? Очевидной выгоды не видно, и это пугает до чертиков. У Лэйн кружится голова, к глазам подкатывают слезы. Тринадцать-четырнадцать-пятнадцать… Проходит еще какое-то время, прежде чем она снова может глубоко вздохнуть. Смотрит на себя в зеркало, смывает остатки тонального средства и туши водой. Выпрямляется, с силой натягивая на лицо привычно-вежливую гримасу, и отлепляет взгляд от собственного измученного отражения в зеркале. Теперь все кажется глупостью: и правда, чего это ее так размазало из-за сущего пустяка? Нужно возвращаться на рабочее место. Лэйн последний раз оглядывает себя. Расправляет складки на ненавистной юбке, проглатывает ком в горле и смаргивает пару слезинок, зацепившихся за ресницы. Выходит в коридор. Там, прямо у выхода, подперев стену плечом, стоит Ян. Лэйн аж вздрагивает от неожиданности. «О боже. Опять он. Да сколько можно?!» — Что, пришел позлорадствовать? — она пытается произнести это нарочито едко, отталкивающе, но выходит лишь какая-то жалкая пародия. Голос звучит тихо, сипло — устало. — Нет, конечно, — Ян едва качает головой. Его шрам в уголке губ чуть натягивается. Вдвоем они медленно идут по коридору. — Ты как? Все нормально? — Нормально. Рабочие моменты. — Точно? — Да. — Мне показалось тебе нехило так влетело за эти доки. — Да какая тебе разница? — Лэйн хмурится, останавливается, скрещивая руки на груди. — Я же уже сказала, мне не нужна твоя помощь. Зачем ты снова прибежал? — Я не собирался больше, правда. Но потом нашел у себя чужие бумаги и вспомнил, что мы сегодня столкнулись с тобой. Как ты и сказала, «рабочие моменты» — только и всего, — он по-доброму улыбается. Лэйн же от этого только больше хочется исчезнуть. Она закатывает глаза. — Ага, как же…— бурчит она, и как бы пытаясь завершить этот диалог, ускоряет шаг. — Нет, ну я же не об этом. Погоди, Лэйн! Твою мать. Ну вот опять! Снова он это сделал — снова назвал ее по имени. Снова произнес его правильно, не коверкая, точно запоминая. Это почему-то настолько поражает и даже немного подкупает, что Лэйн аж останавливается. Поворачивается к нему лицом, смотря с настороженностью и каким-то диким недоверием, неспокойно бьющимся в радужках глаз. — Я извиниться хотел, на самом деле. — Это еще за что? — Я поспрашивал в кадрах, — Ян легонько поджимает губы, осторожно, почти неуверенно делая шаг навстречу. — Ты вроде как несколько раз узнавала насчет должности бухгалтера. Наверное, хотела перейти. И… Ну, в общем, если я занял ее, то хочу извиниться. Если бы знал, что кто-то претендует, отказался бы. Лэйн приподнимает брови, отвечает саркастичное: — Как благородно. И безработным тоже остался бы? — Ну это были бы мои проблемы, — Ян коротко хмыкает. — Нашел бы что-то другое. — Нерационально как-то, — она отмахивается, но не уходит. — Ладно, забей. Ты все равно не знал, что я вообще существую. Ян прищуривается, чуть склонив набок голову. В зелени глаз искрит что-то теплое, что-то, что Лэйн совершенно незнакомо, но так до боли желанно. — Но теперь-то знаю. Он говорит это вкрадчиво, безо всякого пафоса или наигранности. Так, словно произносит сухой факт или нечто обыденное, а у Лэйн эти слова почему-то эхом застывают в черепной коробке. Она моргает, усиленно соображая, как вообще отреагировать, и лишь хмурится, все еще стоя на одном месте. Могла бы уйти уже не раз, но все равно стоит. Почему? — Зачем ты это делаешь? — спрашивает она в итоге. Ян непонимающе пожимает плечами. — Что я делаю? — Любезничаешь. Помогаешь. Даже вот к черту на рога вызвался завтра со мной ехать. — Домодедово — это не так уже и далеко, не преувеличивай. У Лэйн в ответ слабо дергаются уголки губ. «Смешно». «Он смешной». — Ты же понял, о чем я. — Понял, — Ян выдыхает, будто пытаясь подобрать слова. Проводит рукой по волосам и вдруг выдает. — А почему я, собственно, не должен этого делать? Ты кажешься хорошей. Что бы хорошему человеку не помочь? — Ты ведь меня не знаешь. — И что? Ты меня тоже. — Ну то, что ты псих, я уже догадываюсь. Ян коротко смеется. Смех у него приятный, разливающийся по воздуху легким бархатом. — Ты забавная. Ну завтра тогда и проверишь, псих я или нет. — Звучит угрожающе. — Да ладно, я не кусаюсь. Лэйн шутливо закатывает глаза, почему-то с разочарованием замечая, что коридор заворачивает обратно к приемной. В груди что-то тонко ноет, будто не хочет уходить из душного, темного помещения, пахнущего пылью и… черной смородиной? «Это еще откуда? Черт, уже глючить начало, что ли? Ужас». — В общем, я все равно извиняюсь. Не хочу, чтобы потом было неловко, — повторяет Ян, а следом добавляет, протягивая ладонь. — Так что? Получается до завтра? В его голосе слышится какая-то теплая надежда, от которой у Лэйн от непривычки вдоль позвоночника бежит холодок. Специально бесцветным голосом она отвечает: — Ладно. До завтра. Но руку все же пожимает, невольно отмечая, какая же теплая его ладонь. Ян на прощание одаряет еще одной улыбкой, а Лэйн, будто оцепенев, так и остается стоять у дверей в кабинет. Лишь через пару мгновений, после того, как он скрывается за поворотом, она отвисает, заходит внутрь и плюхается в свое кресло. Цветок на краю стола приветственно и как будто даже игриво машет листочками. Лэйн фокусирует на нем взгляд. Начать бы уже работать, — времени и так в обрез, — но Лэйн в каком-то настолько жутком замешательстве, что банально не может собраться с мыслями. В голове полный сумбур. Ей странно, ей страшно, ей непривычно, но при всем этом, внутри что-то тихонько начинает таять, будто многолетний лед в душе наконец дал крошечную трещину. Внезапно Лэйн даже отмечает про себя — от чего-то ей искренне понравился этот маленький разговор. Особенно, после того гадкого нечто, что приключилось с ней в туалете. То, как Ян совершенно неосознанно, но по-настоящему смог успокоить ее и без того расшатанные нервы — чертова загадка. Это, конечно же, не значит, что она ему теперь доверяет. Скорее даже наоборот, относится с еще большей настороженностью. Наверняка, станет следить за каждым его шагом и словом, как под микроскопом, ведь это же так жутко — подпускать к себе людей. В особенности тех, кто говорит «Ты хорошая», потому что такие обычно имеют привычку первыми плеваться ядом и потом душить кожаным ремешком со спины. А лед уже все равно тронулся. Твою мать. Нет-нет-нет. Забыться-забыться-забыться. Двойной щелчок мыши глушит непрошенные мысли, а открытые вкладки с Вордом и сканом контракта напоминают о том, что первым делом надо бы пережить этот вечер, а уж потом думать о чем-то другом. Лэйн тяжело вздыхает и принимается за работу.***
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!