Глава 6. Сборы, тремор и унизительная радость

             

***

      Некогда голубые обои, местами облезлые и потертые, со стороны кажутся уже совсем старыми и серыми. По углам комнаты можно заметить сбитые плинтуса, над кроватью — прожженные сигаретами дыры, оборванные плакаты и рисунки, от которых теперь виднеются лишь намертво застывший клей и бумажные клочки. Все запущенное, старое и пустое, будто хозяина здесь не было целыми десятилетиями.              Но вот он — тут, неловко озирается по сторонам и горько вздыхает, стоя в дверном проеме. Шершавый деревянный наличник, кажется, может оставить в пальцах занозы, но на это, мягко говоря, наплевать. Ян ведет по нему линию, ногтем очерчивает отметки, оставленные черным перманентным маркером: 120 см. (6 лет), 160 см. (12 лет), 175 см. (13 лет), 180 см. (15 лет). Почерк пляшет, а на последних записях очень кривится вниз — бабушка была уже сильно ниже Яна, не доставала ему и до груди, поэтому ей приходилось вставать на стул, дабы, держа у макушки внука книжку, прочертить кривенькую линию.              «Ой, ну куда ж ты вымахал, Янушка?! Все штаны опять короткие!» — почти что слышится эхо ее скрипучего, но доброго голоса. Ян не сдерживает печальной улыбки.              Ростом он уже 196, а через пару недель, в ноябре, ему исполняется 27 лет. Бабушка новую отметку уже, к сожалению, не оставит.              Наверное, это и к лучшему. Ян бы вряд ли хотел, чтобы она узнала, каким он стал всего через год после ее смерти. Как и не хотел, чтобы она увидела огромную надпись, до сих пор гордо красующуюся у старого, покосившегося стола — мат бабуля не любила от слова совсем, и каждый раз, когда слышала от внука хотя бы слово нецензурщины, не стеснялась пригрозить — «с-час как по губам получишь за такие слова!»              А сейчас черной баллончиковой краской прямо во всю стену выкрашено похабное «Хуй тебе». Буквы до сих пор смотрятся яркими, иссиня-черными, словно их только-только нанесли. Интересно, за такое бабушка шлепнула бы его по рукам или просто грозно смотрела, неодобрительно качая головой из стороны в сторону? А может, поговорила бы с ним, в отличие от отца?               Ян никогда этого не узнает. Отчего-то он горько хмыкает, когда в очередной раз обводит эту надпись взглядом, почти физически ощущая, как во рту становится суше, а порядком позабытый и давно утихший гнев вдруг так же жарко начинает жечь ему горло.              Воспоминания нахлынывают постепенно. Когда пальцы касаются пыльной поверхности стола, в голове невольно вспыхивает, как в пятнадцать лет он перевернул тут почти все, как разгромил собственную комнату и оставил это «послание» на стене. Предназначалось оно, конечно же, отцу, но тот на него даже и внимания почти не обратил. Так, поджал губы и сказал, что денег на новые обои не даст. Яна тогда это только больше разозлило, ведь как это так — неужели отец ничего не видел или же банально даже не хотел видеть, что происходит у его сына в жизни? Ян плевать хотел и на эти чертовы обои, и на весь погром в комнате — была б его воля, он и весь дом сравнял бы с землей. Дело было совершенно не в них; не в юношеском максимализме, не в домашнем аресте и даже не в отцовском решении перевести скорбящего и бунтующего сына в военную академию. Все было… гораздо глубже.              Пыль клубами падает сверху шкафа, когда Ян, оторвавшись от злосчастной надписи, чересчур резко открывает туго поддающиеся дверцы. Что-то попадает в глаза, и сухость от контактных линз становится только хуже.              Он не был тут… черт, лет с 18? Не помнит уже точно, но все внутри шкафа, кажется, остается на своих местах: висящая на деревянной вешалке старая школьная форма, из которой Ян вырос чуть ли не через полгода с покупки; покоящиеся на верхних полках коробки, заполненные рисунками, фотоальбомами и всякой ненужной мелочью, даже, черт возьми, наполовину выпитая бутылка джина все еще лежит спрятанная в ящике с нижним бельем. Все такое знакомое, такое слишком совпадающее с воспоминаниями, прямо пазл к пазлу, сливающееся в одну картину.              И Яну это, в самом деле, так странно — заново оказаться в комнате, где он провел все детство. Где, казалось бы, должно таиться столько счастливых воспоминаний о родных, о друзьях, о бурной юности и веселье, и не чувствовать ровным счетом ничего приятного. Обстоятельства, на самом деле, мало располагают к ностальгии, да и Ян не часто поддается подобному. Из детства ему мало хорошего можно вспомнить, а последние годы и так погрязли в несмываемой с кожи мерзости, в шрамах и боли, так что этого «добра» сейчас хватает по горло. Думать не хочется ни об университете, ни об армии…              Об армии в особенности.              В голову сами по себе проникают ненавистные картинки:              Кровь на снегу. Бесконечно белое поле. Одышка. Синяки…              Руки предательски начинают дрожать. Преследующий его уже второй год легкий тремор становится виднее, и Ян пару раз крепко сжимает кулаки. Затем снова трет глаза и вытаскивает из шкафа коробки.              Присев на корточки, он заглядывает в каждую из них, и, будто мародер, пытается найти хоть что-то важное или стоящее, что-то, что можно было бы забрать в свою нынешнюю жизнь, но все напрасно. Всего лишь кривые наброски людей в общественном транспорте, какие-то провода, старая, нерабочая клавиатура и пара альбомов с фотографиями, на которые взглянуть нет ни малейшего желания.               Ян знает — там, на страничках под полиэтиленовой пленкой улыбаются радостные лица отца и матери, когда его самого еще и в проекте не было. Там они счастливы, ездят в Европу, едят в уютных ресторанах, и даже и не подозревают, что через пару лет их идеальный мирок развалится. Грустно, конечно, но во всяком случае это горькая правда — рождение сына напрочь испортило их жизни, и Ян не перестает напоминать себе об этом.              Каждое утро, глядя в зеркало и видя в собственном лице отцовские черты, он думает, что лучше бы не рождался на свет. За обедом, ковыряя вилкой гарнир, перед сном, листая ленту новостей— неважно, когда и где, он все равно приходит к одной и той же мысли.              Без него всем его родным было бы лучше.              А что в итоге-то? Никого из них больше нет в живых.              А он есть. И это кажется чем-то в корне неправильным.              Впервые он представляет, что было бы, спаси врачи во время родов не его, а маму, лет так в шесть. Наверное, родители были бы сломлены потерей, но они все же были бы вместе: отец бы не зачерствел, не превратился бы сухой кусок солдафона, а мама осталась бы с ним живая и невредимая. Может, у них никогда больше и не было бы детей, может, они бы даже и не пытались… Но под пленкой в альбомах все равно пестрили бы их новые фото, те самые, которым в этой реальности никогда не суждено появиться. Их улыбки сияли бы широкой белизной зубов от очередного путешествия — в Южную Америку, в Азию, да куда угодно, — а загорелую кожу вокруг глаз испещрили бы мелкие счастливые морщинки. Старость отец встречал бы не в одиночестве, в срочном порядке переписывая все свое имущество на сына-чужака, а со своей любимой женщиной. Наверное, где-то на веранде, попивая чай с вареньем и читая книгу.              Будь у Яна шанс, он бы вернулся в прошлое и все исправил. Он бы отдал незнакомке-маме жизнь, а отцу, не имевшему никакого желания лишний раз даже посмотреть в сторону сына, подарил бы любовь. Он бы заработал все деньги на свете, отдал бы им весь мир, сделал бы все, что потребуется, даже если бы это и значило, что сам Ян в конечном итоге мог и не родиться. Все-все, лишь бы они были счастливы.              Наверное, это неправильно: он ведь не виноват в том, что решалось без него. Не виноват в том, что врачи с их великой советской закалкой выбрали спасать не роженицу, а ребенка, что, по сути своей, какой-то бред и кощунство. Если был равносильный выбор, то почему его принимали они — люди совершенно чужие, незнакомые? Почему отца не поставили в известность? Почему даже родителям мамы ничего не сообщили?               И почему теперь со всем этим грузом должен жить Ян? Что ему вообще с ним делать? Почему каждый день он должен думать о причине своего существования, о причине холода, а может даже и ненависти со стороны отца? Почему ему суждено жрать себя мыслями до конца своих дней, вместо походов к родственникам ходить к могильным памятникам с оградками и жить с бездонной пустотой вместо сердца?              Почему, почему, почему… Самый сложный вопрос на свете, на который, кажется, ответа и не существует.              Он есть, их нет. Он есть, их нет.               Он есть…              Иногда кажется, что и его нет.              Ян думает о смерти много — еще бы, если она буквально ходит за ним по пятам с самого рождения, — настолько, что от дереализации иногда голова идет кругом и собственный бред становится реальностью. Он не болен, умирать не хочет и с ума не сходит, хотя, возможно, был бы этому рад, но иногда по ночам его что-то душит. Лучший друг Дмитрий говорит, что это сонный паралич, и что с этим, собственно, не мешало бы что-то сделать. Однако, от вертящихся по комнате теней избавляться почему-то не хочется, и Ян, словно мазохист, ждет их, даже если они и тянут свои мутновато-кривые пальцы к его шее. Ему чудится, что у них есть лица — отца, бабушки, друзей, даже парочки мерзких сослуживцев из армии, но самое главное…              Лэйн.              Ян вздыхает, отодвигает коробки в сторону и нервно ерошит свои без того лохматые волосы. Отчего-то лезет в задний карман джинс за телефоном, привычным движением открывает Телеграм.              «Все еще не заблокировала».              «Интересно, почему?»              На аватарке у Лэйн стоит арт с Химено из «Человека-бензопилы» (Ян сначала знать не знал, кто это такая, но потом специально, буквально на второй день знакомства залпом посмотрел все аниме и тут же взялся за мангу). Кажется, он по меньшей мере уже в сотый раз встречается с ней взглядом, безмолвно приветствует и просматривает так редко обновляемый профиль. По какой-то совершенно глупой новообретенной привычке вертит диалог от самого начала до конца, со свербящей в грудине жалостью пялится на свои последние сообщения, оставленные без ответа, переслушивает голосовые. А еще часто рисует ее: Лэйн поселилась в одном из его скетчбуков чуть ли не на каждой страничке и глядит на него своим фирменно хмурым взглядом, словно осуждая, мол, хватит уже, перестань циклиться на мне.              Но Ян не может. Грифель карандаша будто сам ведет за него линии, тянет руку, вырисовывая изящно-пухлые губы, тонкие пальцы, родинку под глазом.              Иногда он ловит себя на мысли, что скучает даже по тому, как звучит ее голос — так тихо, чуть хрипловато, потому что она большую часть времени молчит, но достаточно… твердо? Он не до конца даже знает, как описать это нечто, то и дело проскальзывающее в тон ее речи, но по крайней мере колкости она чеканит так уверенно, что диву даешься, а та ли это мрачная тихоня из приемной?              Улыбка невольно налетает на губы, и Ян вдруг замечает — под ее никнеймом горит надпись «в сети».              Что-то дергается внутри, и его так и тянет снова написать ей. Любую хрень, любую банальщину вроде «привет, как дела?», хоть что-то, чтобы она увидела и прочла. Пальцы зависают в миллиметре от сенсорной клавиатуры, но Ян вовремя себя одергивает.              В голове раздается гулким эхом:              «Слушай, ты вроде говорил, что не придурок, и что если я не хочу общаться, то могу сказать напрямую. Так вот, говорю напрямую — я не хочу с тобой общаться…»              Ауч.              Он теперь как-то даже жалеет, что не придурок. Ей-богу, искренне хочет им стать, ведь придурки кладут болт на чужие просьбы. Они ведут себя максимально по-скотски, делают только так, как хотят именно они. И этого ему сейчас хочется больше всего на свете — забить на то, о чем просила Лэйн, и просто… Хотя бы просто поговорить. Он же так и не объяснил ей, почему ему пришлось уйти тем утром.               Боже, зачем он вообще сейчас думает о ней? Разве сейчас есть время для этого? Яну бы как можно скорее осознать, что он остался совсем один, что вся его семья лежит в могилах на Южном кладбище; ему бы погоревать и поплакать, а он зачем-то волнуется о какой-то девчонке с работы, которая отшила его и ясно дала понять, что не хочет больше видеть. Быть может, это такой способ держаться, — зубами вцепиться за какой-то рандомно-отстраненный фактор из жизни и не отпускать, — а может в Яне просто-напросто не осталось никакой скорби: он до сих пор ловит себя на том, что ждет, пока его накроет по-настоящему. Когда станет больно, когда появится хоть что-то, что можно было бы назвать горем.              Но вот же парадокс — кроет его только тогда, когда он думает о Лэйн. Больно ему только тогда, когда в голове множится эхо ее последних слов. Выть хочется только тогда, когда он вспоминает ночь у нее дома: ее чертову квартиру, крошечный диванчик, из-за которого они почти час ругались и на котором потом заснули, ее губы, руки, мягкость талии…              Твою мать.              Как же он влип.              Ян наконец отводит взгляд от телефона, думая, что уже пора заняться делом и разобраться с вещами хотя бы из своей комнаты, как-никак он за этим сюда и пришел — забрать нужное, выбросить хлам, подготовить дом к продаже. Может, конечно, после похорон стоило бы полежать у себя в кровати и отдохнуть, но медлить почему-то не хочется: Ян даже Дмитрия прогнал, лживо сказав, что помощь ему сегодня не нужна.              Но вдруг на светящемся экране что-то меняется.              Под никнеймом начинает бежать строчка «набирает сообщение…»              Стоп. Что?              Набирает сообщение? Лэйн?              Ему?!              Ян аж оседает на пол, вперившись в телефон каким-то до жути диким взглядом. Ему же это не чудится, не мерещится из-за недосыпа? Он что, сейчас спит? Неужели через мгновение возьмет проснется у себя в кровати на съемной квартире?              Казалось бы, а что тут такого? Лэйн еще даже не отправила никакого сообщения, не написала и слова в ответ, а у него от одного только осознания, что она зашла в их диалог, все от волнения трепещет. Да и вообще, какое же это совпадение — ровно тогда, когда он пялился на ее профиль, она решила что-то ему написать. Мозг тут же начинает рисовать вселенские сценарии, «случайности не случайны» и все такое, но стоит Яну едва ли подумать об этом, как все вдруг прекращается. Так же резко и быстро, как и начинается.              Исчезая, надежда оставляет на зубах какой-то терпкий осадок. Мда, действительно, на что он надеялся? Ему же все уже было сказано. Отвали — значит отвали. Ничто иное, никаких подтекстов и скрытых значений. Это, и правда, уже какое-то мудачество, Ян ведь не из тех, кто не понимает слово «нет». Наверняка, она просто ошиблась диалогом и вовремя это заметила, или вообще, начала использовать их чат, как заметки, которые никогда не отправляет. В голове оказывается тысяча теорий, которые вроде как должны переубедить, успокоить, но это мало чем помогает — меж темных бровей все равно кривится морщинка, а все лицо вдруг оттеняет огорчение.              Расстроился. Лучше бы не видел ничего, не смотрел в их диалог, бросил бы эту тупую привычку, но что уж теперь поделать.              Черт возьми, и зачем он только приперся сюда? Сидеть и тупить в телефон, или же чтобы делом заниматься?              Ян вздыхает, поднимаясь с пола. Опять сжимает несколько раз кулаки, окончательно унимая дрожь в пальцах.              Определенно точно за вторым. Коробки с вещами ждут его.              Сквозняк в комнате становится ощутимее.              

      

***

             Через часа три у Яна все ладони в пыли, клее со скотча и черном перманентном маркере, которым он подписывал коробки. На сегодня он решил закончить свои сборы, и, как оказалось, забрать в нынешнюю жизнь ему хочется действительно многое. Что-то из детских сантиментов, например, те самые альбомы со старыми рисунками и фотографиями родителей, что-то из практичности, вроде инструментов для ремонта, а что-то из жадности, потому что кофеварка «Smeg», знаете ли, на дороге не валяется. Да и к чему чувствовать себя вором — тут все теперь и так принадлежит одному только Яну. Какое же это воровство, если он берет свое же?              Смешно.              Свое ли?              Часы отца уж точно его никогда не были. Помнится, это были его любимые, которые он носил, практически не снимая: дорогущие «Breitling» с черным кожаным ремешком и серебристыми стрелками, застывшими на половине второго ночи. Стоя в коридоре и уже готовясь уходить, Ян вертит их в руках, глядит под разным углом, отмечает, как красиво свет бежит по каемке циферблата, и не верит, что внутри у него так до сих пор ничего и не ёкает.              Должно же! Ну должно! Он должен что-то почувствовать, должен проронить хотя бы слезу, ведь как-никак на свете больше нет ни одной души, связанной с ним кровью.              Неужели он стал таким человеком?              Отец — Воронов Герман Сергеевич — умер во сне от рака поджелудочной. Произошло это три дня назад, но не сказать, что это было для кого-то полной неожиданностью. Последние два месяца он был совсем плох, а в последние недели — сам уже не ел, не двигался, еле говорил. И вот сегодня с утра, за несколько часов до того, как Ян приехал сюда, в свой «родной» дом, прошли его похороны. Было почти безлюдно и по-жуткому тихо: помимо Яна всего пара-тройка отцовских коллег-сослуживцев, один его хороший друг с женой, Дмитрий и несменный семейный адвокат по имени Давид. Казалось, что даже он здесь к месту, а Ян — совсем лишний, ведь отношения у них с отцом всегда были не очень.              Откровенно говоря, это и отношениями сложно было назвать — Герман просто делал вид, что у него не существует никакого сына. Был максимально холоден, говорил с ним, как робот, обращал внимание, только если происходило что-то из ряда вон выходящее, да и то, очень сухо, будто общался не с родственником, а с каким-то досадным предметом мебели — с гребанным канделябром, не подходящим к остальному интерьеру. Еще и так пусто, осуждающе смотря поверх небольших прямоугольных очков и обжигая жестокой льдистостью в голосе. Ян отчетливо их помнит.              Но, вот же ирония, когда врачи сказали четкое «у вас полгода», отец вдруг почувствовал, что самое время все исправить. Самое время начать интересоваться, а как там жизнь у его родного канделябра, не обзавелся ли он еще женой, детьми, да и как там его работа и дела в целом. А еще, как оказалось, самое время переписать на эту единственную кровиночку все имущество — дом, новехонький «Лексус», бабушкину квартиру на Кантемировской, которая до сих пор сдается в долгосрок, да и вообще все от этих часов, стоящих чуть меньше машины, до ершика в ванной.              Казалось бы, а с чего вдруг? Наверное, где-то кроется подвох? Банки, долги, коллекторы, или того хуже, какая-нибудь незаконщина?              Неа. Все проще.              Кощею, чахнувшему над своим златом, вдруг стало совестно, и одна только мысль о том, что все его богатство, заработанное кровью и потом, может кануть в лету, была невыносимой.              Все-таки Ян был не просто канделябром, он был сыном той, кого Герман любил до самой смерти. В нем ее кровь, а трудился и жил он всегда только ради нее, значит и отдаст он все ей. Ее крови, ее генам, чертовой Х-хромосоме, что он успела передать сыну.              Сапфировая крышка часов вдруг неприятно холодит кончики пальцев. Ян хмурится, откладывает отцовский артефакт на тумбочку в прихожей.              «С глаз долой — из сердца вон», не так ли?              Так будет легче.              Входная дверь хлопает негромко и морозистый воздух ударяет в нос свежестью. На улице поздне-октябрьские заморозки схватывают металлическую ковку крыльца, тонким слоем наледи покрывают перила и ступени. Время 19:29, солнце село еще часа два назад, и в частном секторе не видно ничего дальше фонаря у забора.              Холод пробирается под пальто и черную толстовку, и Яну снова хочется закурить. Он курил, пока собирал коробки, не стесняясь, прямо в доме, но сейчас его опять так и тянет зажечь еще сигаретку. Шарит по карманам джинс, шелестит полами пальто в поисках своих несменных красных Мальборо и зажигалки, которой у него, естественно, снова не находится. Он, кажется, только недавно покупал новую, куда она опять делась?              Как же она выглядела? Однотонно черная? Или же яично-желтая с каким-то смайликом? Нет, желтая совершенно точно была у Лэйн. Кажется, она носила ее в своей сумке специально для него, ведь сама совсем не курит. Интересно, она все еще держит ее у себя в кармане или же выкинула сразу после их совместной ночи?              Черт.              Снова он думает о ней.              Курить теперь хочется еще больше.              В рюкзаке, однако, лежат спички, найденные у отца на кухне, так что без очередной порции никотина его бедные легкие сегодня не останутся.              Оранжевый огонек вспыхивает у лица, и дым привычно обжигает глотку. Ян делает затяжку, долгую, глубокую, и невидяще глядит своими уже давно покрасневшими от линз глазами куда-то в сторону забора. Думает, мешая мысли о работе, на которую ему совсем скоро выходить, о Лэйн, которая так прочно и крепко уцепилась за его сознание, о наследстве, об отце…              С глаз долой — из сердца вон?              С глаз долой…              — Блять… — раздраженно выругивается он себе под нос и нервно дергает ручку входной двери.              Возвращается обратно через пару секунд, но уже с отвращением, перекосившим лицо, и отцовскими часами, которые он чересчур небрежно для такой дорогой вещицы кидает себе в рюкзак.              Из сердца вон. Ага, как же.              Дорога домой проходит в вязкой тишине, которую, кажется, было бы неправильно перебивать даже любимой музыкой из динамиков. Ян внезапно думает о том, какой же он, оказывается, лицемер: отцовские часы и машину забрать себе — нормально, дурацкую кофеварку — само собой, а от дома избавиться хочется поскорее. Видите ли слишком много нехороших воспоминаний таится в этих стенах, слишком тяжело здесь находиться! Удобно, не правда ли? Как же избирательно работает у него психика, когда дело касается материального, нужного или просто каких-то дорогих хотелок из виш-листа. Тут ему и это надо, и то нужно — аж пробирает на нервный смех от собственной алчности.              Или не алчности, а рациональности?              От этих размышлений уже голова идет кругом, лучше бы музыку послушал, ей-богу. Хорошо, что ехать недалеко — всего минут 15, и Ян наконец оказывается у своей уже полюбившейся новостройки. Живет он тут не больше года и пока не нашел ни единого повода, чтобы съехать, а этого для его состояния и психики уже достаточно.              Две больших коробки, совсем ненадежно стоящие друг на друге, тянут руки невыносимой тяжестью. Можно было бы, конечно, занести их домой в две ходки, но, честное слово, так лень. Ян тащит их к подъезду, практически не видя ничего перед собой, и молится всем богам, чтобы какой-нибудь новый жилец как раз в этот момент въезжал в их дом, а значит и держал бы входную дверь нараспашку.              И молитвы эти, по счастливой случайности, оказываются услышаны! Дверь открыта, еще чуть-чуть и можно будет наконец-то выдохнуть.              — Ян…              Вот только голос, окликнувший со спины, заставляет встать на месте буквально на пороге. Ноги, будто корни, намертво прирастают к бетону, а сердце, кажется, напрочь перестает биться, ведь это тот самый голос — тихий и хриплый, необъяснимо твердый, и при этом такой непривычно нежный, что по коже бежит легкий холодок.              Ян разворачивается, и коробки сами с грохотом валятся у него из рук.              Щеки у Лэйн красные от холода, а сама она красивая до безобразия. Светлые глаза устремлены прямо на него, губы чуть приоткрыты, будто она готовится что-то сказать.              — П-привет.              «Привет»?              Он не ослышался?              Нет, это точно галлюцинации, пора, похоже, сходить к мозгоправу, потому что это не может быть она. Лэйн бы никогда и ни за что не стала переться из самой Москвы сюда, она слишком устает на работе. Да и ради чего ей сюда ехать? Ради него? Звучит просто уморительно.              Ян моргает несколько раз, будто надеясь, что наваждение, стоящее в метре от него, спадает и на его месте никого не окажется, но ничего подобного — она все еще тут, зябко переминается с ноги на ногу то ли от неловкости, то ли от холода.              Под сердцем что-то начинает жечься, и Ян только и может выдохнуть такое жалкое:              — Привет.              В воздухе виснет пауза, а мир вокруг будто замирает — птицы застывают в небе, не раскинув во всю ширь крыльев, люди останавливаются в полушаге от своих машин и даже мелкий дождь вдруг виснет в воздухе, так и не достигнув земли. Ян завороженно глядит в глаза Лэйн, в эти два искрящихся изморосью омута, которые он видел так много раз, а рисовал уж и того больше, но никак не может насмотреться. Ему бы разозлиться на нее, хлопнуть подъездной дверью и уйти домой: как минимум, за то, что она напугала его и все коробки теперь валяются на мокрой земле, а как максимум — за то, что послала еще два месяца назад, а теперь просто заявляется под его окнами без какого-либо предупреждения. Вообще, откуда она узнала, где он живет? Все это попахивает сталкерством, это точно нездорово…              Но он не может. Стоит на месте, не двигаясь, смотрит на ее румяное лицо и просто радуется, что она здесь. Рядом.              Черт возьми, какая-то это унизительная радость. Больная даже.              А почему она тут вообще? Зачем?              Неужели что-то случилось?              — А ты… — глухо, Ян нарушает тишину, и чуть клонит в бок голову, словно пытаясь разглядеть во внешнем виде девушки, все ли у нее хорошо. — Ты в порядке?              Лэйн хлопает глазами, будто бы не сразу понимая вопрос. Лишь спустя секунду нервный смешок слетает с ее губ. Ее растрепанные каштановые волосы подкидывает очередным порывом ветра.              Она запинается:              — Ч-что? В каком смысле?              — Ну, — мнется, неловко прокашливаясь. — Что-то произошло? Тебе помочь с чем-то?              Ее брови в ответ хмурит непонимание.              — Это ты у меня спрашиваешь?              — Ну… Да?              — Разве не должно быть наоборот? У тебя же… — запинается. — Ну, отец…              Ян коротко хмыкает, все еще до конца не веря в происходящее, и отмахивается, выпаливая уже дежурное:              — Да я нормально. Забей.              Но отчего-то вдруг морщится, — чувствует, похоже, что собственный голос пропитан фальшью, что звучат его слова безумно лживо и неправдоподобно, особенно дурацкое «забей» в конце, но никаких других отмазок у него в голове сейчас банально не находится.              С опаской, он вглядывается в нее своим прищуром, будто она все еще может раствориться в воздухе от любого движения, но короткая и пустоватая улыбка все равно кривит краешек его шрама. А затем в глаза наконец бросается то, насколько Лэйн замерзла: нос весь красный, сама она дрожит почти всем телом, так еще и без шапки.              «Вот же глупая… Заболеет ведь».              Уязвленная гордость, которой в Яне в одно мгновение почти не остается, — стоит только посмотреть на ее румяные щеки, — все пытается удержать его на месте, но ему прямо до физической боли тяжело сопротивляться. Внутри из-за горы противоречий сейчас творится какая-то непонятная белиберда — он вроде и зол на Лэйн, обижен даже, но при этом так безгранично рад, что хочется униженно свалиться ей в ноги. Хочется сгрести ее в свои объятия, задушить заботой, украсть, спрятать ото всех…              Что-то в нем окончательно трескается.              Навстречу он первым делает шаг. Не крошечный, не осторожный даже, а полноценно-широкий. В его порыве — ни капли романтики, ни капли надежды на что-то; это какой-то диковатый и очень глубинный инстинкт, который сейчас он почти и не замечает за собой. Похоже, совсем устал. Оно и понятно — день был, мягко говоря, тяжелым.              Стянув с себя перчатки и, обойдя коробки, так беспардонно и резко оброненные на землю, Ян бережно оплетает ее окоченевшие пальцы своими. Холод ее кожи жжет контрастом, обжигает, но это сейчас ни капли не занимает его рваных мыслей. Пусть она заморозит его полностью, пусть превратит в ледяную статую и выжжет ему инеем на коже узоры — ему неважно. Он, может, даже будет благодарен ей за прикосновение.              Точно будет.              — Совсем замерзла, — шепчет Ян, мимолетно опалив дыханием тыльную сторону ее ладоней. Затем, всучив ей в руки собственные перчатки и пытаясь аккуратно натянуть их на ее пальцы, он тихонько продолжает бормотать себе под нос. — Сегодня так холодно, а ты… Сколько ты тут вообще стоишь? Боже, какая холодная…              Лэйн поднимает на него глаза, мигает ими, совсем перестав понимать, что этот балбес сейчас делает, и что-то в ее лице меняется. Глаза начинают блестеть чуть сильнее — то ли от печали, то ли от гнева, — а голос на миг делается непривычно надрывным и неспокойным.              — Что ты… Что ты делаешь?! — она аж задыхается, отшатываясь от Яна. Резко выдергивает свои руки из его, а он так и замирает на месте, все еще фантомно ощущая на своих пальцах прикосновение ее изящных ладоней.              Твою мать.              Какой же он дебил.              — Черт, прости… Прости, — он стыдливо морщится, мысленно давая себе крепкую затрещину и восстанавливая обратно дистанцию. Ну, вот а на что он, собственно, надеялся? Что после двух месяцев молчания можно просто подойти и начать ее трогать? Пускай, конечно, они и не общались по ее инициативе, а тут она вдруг приехала — это не меняет ничего. Наверняка, она ненавидит его, наверняка, приехала, чтобы просто напомнить об этом…              И все же, зачем она тут?              В слух Ян этот вопрос не задает. Ответа почему-то боится до жути.              А Лэйн все тупит глаза о покрытую тоненьким слоем наледи лужу под ногами. Кусает губы, а потом произносит такое тихое, но до больного животрепещущее:              — Я переживала.              Ян, искренне недоумевая, виснет на мгновение.              — Что? О чем?              — За тебя, дурень, — ее голос не повышается и на тон, но в зрачках кругами начинает виться какой-то едва теплеющий блик. Кажется, что-то уязвимое и печальное прокрадывается в выражение лица. — Я приехала к тебе. Понимаешь?              Ян несколько раз моргает. Приоткрывает рот, чтобы уже что-то ответить, но слова внезапно застревают поперек горла.              Приехала… лично к нему?              Зачем? Она же не хотела больше общаться…               Вздохнув, Лэйн продолжает:              — Я знаю, как тупо сейчас все это выглядит, но я, — чуть сильнее сжимает лямку своей сумки на плече. — Я подумала, что не хочу, чтобы ты сейчас был один...              Ее голос под конец ломко вздрагивает и вдруг делается тише, почти утопая в шуме проезжающей мимо машины. Ян, однако, прекрасно слышит каждое ее слово, и, ей-богу, все его естество, все органы от этого вдруг наполняются каким-то необычайно чудесным теплом.              Он что… улыбается? Твою мать, он реально сейчас улыбается? Сказанное напрочь выбивает из легких воздух, а губы, действительно, сама по себе начинает кривить какая-то глупенькая, но счастливая донельзя улыбка. Боже, он точно больной, раз так рад тому, что она приехала сюда, да и она, наверняка, просто сошла с ума. Все это какой-то сон, нереальность, сюр…              И совершенно внезапно Ян понимает, что его всего пробирает от смеха. Нежданный хохот лезет по легким, взбирается вверх по трахее и слетает с губ нервно и глухо.              Он сипло, прямо едва ли слышно смеется, жмурясь от неловкости и от того, каким идиотским ему все вдруг видится — и он идиот, и Лэйн идиотка, и весь мир просто наглухо отбитый. Ведь что это за мир такой, где, очевидно, два заинтересованных человека избегают друг друга, делают вид, что им все равно, причиняют боль, ругаются, обзываются, страдают и считают, что так будет правильнее? Что так будет менее больно и страшно?              А они вдвоем тогда что за люди вообще?              «Не люди — кретины просто».              Он прокашливается, а затем шумно выдыхает. Вскидывая голову к небу, прикрывает веки; мелкие капли неприятно и остро укалывают щеки, но при этом достаточно быстро отрезвляют.              Ян шмыгает:              — Боже, Лэйн, ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь? — поворачивается к ней, смотрит устало, но беззлобно; холодный ветер сильнее ерошит ему волосы, шире разводит расстегнутое пальто в стороны. — М? Хоть немножечко?              Она все еще глядит на него с умилительной растерянностью. Крепче перехватывает в ладонях чересчур большие ей перчатки, хмурит изгиб бровей.              — О чем ты?              — Да обо всем, — качает головой. — Ты отталкиваешь меня, игнорируешь, а потом просто берешь и заявляешься почти у моего порога. И все равно, представляешь, даже несмотря на это и несмотря на то, что у меня сегодня был просто беспросветно хуевый день, я сейчас от счастья готов сдохнуть, — затихает на миг, а потом рвано добавляет. — Черт, Лэйн, ты… просто…              Он смотрит ей в лицо, все еще покачивая головой из стороны в сторону, поджимает в едва ли заметной улыбке губы и просто млеет, тает перед ней, как чёртов оловянный солдатик в огне, в целом уже даже не пытаясь закончить фразу. В красивых словах Ян не слишком силен, впрочем, как и Лэйн, но что-то подсказывает ему, что поговорить им сегодня придется основательно.              Он цокает языком. Опуская подбородок груди, переводит взгляд на свои ботинки.              Да уж, похоже, не мог этот день просто закончится в тишине и покое…              — Ну так, что? — он снова шмыгает носом, приседая, чтобы поднять коробки. — Зайдешь? А то оба окоченеем здесь.              Лэйн замирает лишь на секунду, а затем утвердительно кивает.              — Только если я никому не помешаю.              — Не помешаешь. Я один живу.              Поднимаются они на десятый этаж от силы минуты три, но для Яна они вытягиваются почти что в вечность. Лэйн порывается помочь ему донести хотя бы одну коробку, но он наотрез отказывается, говоря, что ему ни капельки не тяжело, хотя руки от перенапряжения начинают предательски ныть и дрожать сильнее обычного. Еще и от неловкости в животе урчит, кошмар какой-то.              Будто в трансе, они вместе заходят в лифт, и до смешного знакомое ощущение повисает в воздухе, словно все это уже было. Прямо как чуть видоизмененное дежавю: испуг, коробки, повалившиеся на землю, помощь и взгляды, которые они оба все отводят друг от друга и отводят. Разница только в том, что до этого, в первую встречу, Ян помогал Лэйн, а теперь помогать приехала к нему она.              Ему думается, что это мило. И забавно.              Точнее не так. Это она милая и забавная. До одури прямо.              Скрывать смущенную ухмылку становится сложнее. Ян опускает подбородок ниже, прячет губы под ворот толстовки, и открывает ключом входную дверь к себе домой. Щелкает выключателем, пропуская Лэйн вперед.              Его квартира небольшая, без особых изысков, но вполне себе теплая, чистая и уютная: небольшой коридорчик с забавным ковриком-подсолнухом у двери, две комнаты и просторная кухня с темно-зелеными шкафчиками и круглым столиком. Минут через десять, когда злосчастные коробки уже стоят в углу в прихожей, а электрический чайник дзинькает, паром от кипятка расходясь к потолку, Ян спрашивает:              — Перекусить не хочешь?              Лэйн, сидящая за столом чересчур скованно и зажато, отрицательно качает головой. Приятный полумрак теплом от лампочки над вытяжкой очерчивает ее лицо, подсвечивает светлые радужки глаз.              — Нет. Спасибо.              Едва слышно Ян хмыкает в ответ, будто чувствует что-то неладное, но на своем не настаивает. Вместо этого без слов наливает в две кружки горячую воду — в одну добавляет растворимый кофе с молоком, а в другую кидает пакетик чая и кладет две дольки лимона.              Кофе пододвигает к себе, чай — ближе к Лэйн. Она легонько улыбается.              — Ну… — он откидывается на спинку стула, обитого светло-серой тканью, устало потирает уже совсем пересохшие глаза и спрашивает самое первое, что приходит в голову. — Как… Как у тебя дела?              Нервный смешок слетает с ее губ, а сам Ян даже удивляется собственному вопросу. Не «какого хрена», не «как ты узнала мой адрес», а просто, «как у тебя дела».              Самое забавное — ему же, и правда, интересно, как она поживает.              Уставившись взглядом на сахарницу на столе, Лэйн закусывает нижнюю губу. Чуть неуверенный голос сипит:              — Не знаю. Стабильно.               — Стабильно хорошо? — уточняет Ян, чуть ухмыляясь и отпивая из своей кружки.               У нее от этих слов почему-то лицо на мгновение перекашивает. Она хмурится:              — Стабильно никак. У меня в жизни ничего особо не происходит. Без тебя уж точно.               Ян неловко отводит взгляд и легонько кивает, закусывая изнутри щеку.               — Веришь, нет, — говорит он. — У меня без тебя тоже ничего не происходит, — замолкает на миг, а потом ловит полный скепсиса взгляд напротив и спешит добавить. — Ну, точнее… Ничего хорошего.               Лэйн понимающе хмыкает.              Кривая ухмылка на миг вытягивает его губы, а затем быстро слетает, когда в воздухе повисает тяжелая пауза. Отчего-то все мысли, все претензии и обвинения, терзавшие Яна на протяжении целых двух месяцев, сейчас вдруг дочиста стираются из головы, оставляя за собой лишь какую-то непробиваемую пустоту. Хочется уже отбросить все эти словесные прелюдии, перейти к вопросам поважнее и понасущнее для них двоих, но мозговая деятельность прямо уходит в отказ. Ян только и может из раза в раз скользить взглядом от подоконника до своих ладоней и обратно к окну, за которым крупными хлопьями начинает валить снег.              Но неожиданно, промолчав где-то секунд с двадцать, Лэйн робко нарушает тишину:              — Наверное, я сначала должна извиниться.              Ян в ответ едва заметно изгибает брови, потому что теперь искренне не понимает — а кто тут вообще перед кем виноват? Кто перед кем обязан извиниться? По сути, он всё испортил первым: ушел на утро, оставил ее, нормально ничего не объяснив. Плевать, что у него была веская причина в виде больного отца, которого срочно понадобилось везти в стационар — он же мог все объяснить лучше. Мог бы потом позвонить, написать все, как есть; мог бы стыдливо не умалчивать о том, что в панике, прямо как ручной пес, рванул к папе, который всю жизнь его ни во что не ставил, а тут вдруг попросил о помощи. Мог бы поделиться, открыть ей душу, рассказать о том, что гложет сердце…              Мог, но не стал.              Боялся ли ее реакции на то, какой он человек на самом деле?              Каким он был, и как стал тем, кем является сейчас?              «Конечно».              Легкие чуть сдавливает от предвкушения. Лэйн, тем временем, продолжает:              — Я наговорила тебе много мерзкого, и мне очень стыдно. Я была неправа, когда оттолкнула тебя и игнорировала. Я… — мешкается, закусывает изнутри щеки; видно, свою речь заранее она не подготовила. — Просто, наверное, до сих пор не верю, что со мной могло случиться что-то хорошее.              — Что-то хорошее? — он складывает руки на груди, многозначительно окидывая ее смущенное личико чуть порезвевшим прищуром.              Лэйн поправляется:              — Кто-то.              — Ах, кто-о-о-то? — тянет игриво, искренне наслаждаясь ее недовольной миной.              Она закатывает глаза. Недовольно цокает языком.              — Хорошо — ты. Ты со мной случился. Доволен?              — Более чем.              С хитрющей улыбкой Ян снова отпивает из своей кружки, отводит взгляд, и Лэйн, будто зеркаля его, делает то же самое.              Снегопад на улице, похоже, усиливается с каждой секундой: воздушные хлопья превращаются в комья, а ветер завывает, легким сквозняком проникая в щель открытой форточки. Лэйн невольно ежится, сильнее прижимая ладони к кружке. Ян, ничего не спрашивая, встает со стула и плотнее закрывает окно.              — Ладно, а теперь колись, — говорит он после небольшой паузы, облокачиваясь бедром на край столешницы. Смотрит на собеседницу, чуть вскинув подбородок, в зрачках мелькает еще большее ехидство. — Адрес откуда узнала?              Она стыдливо прячет глаза.              — Спросила у Аси. А она в твоей анкете подсмотрела.              Смешок раздается озорно, чуть нахально. Ян снова садится на свое место, кладет локти на стол.               — Тц, вот тебе и конфиденциальная информация…              Лэйн в ответ вдруг виновато морщит лоб. Ян видит, в выражении ее лица непроизвольно мелькает что-то до жгучего наивное и едва-едва погрустневшее. Какая-то неглубокая морщинка залегает меж бровей, а пальцы путаются, цепляются друг за друга.              Он снова про себя думает — какая она, черт возьми, милая и очаровательная, — и буквально не может ни на чем другом сосредоточиться. Пялится, как идиот, и пялится. Вероятно, тут и бессонница дает о себе знать, но, в самом деле, это уже даже не смешно, насколько он слаб перед этой девушкой.              «Надо держать себя в руках».              Лэйн бурчит чуть задето, будто даже слегка недовольно:              — Справедливости ради, я до этого даже твоей фамилии не знала. Может, и хорошо, что она рассказала. Сам-то ты…              И вдруг замолкает, как если бы начала болтать лишнее.              Ее глубокий вздох шумно режет тишину, и молчание между ними в одно мгновение обращается острой, натянутой стрункой. Во рту начинает неистово сушить, и очередной глоток кофе ни черта не помогает прогнать это неприятное ощущение, лишь обжигая небо и притягивая к нему жгучую боль.              «Ну, в целом, так тебе и надо. Придурок».              — «Сам-то я» что?              Лэйн хмурится сильнее, качает головой, отказываясь продолжать свою мысль, но Ян отступать не планирует, да и глупо это в их ситуации — для чего-то же она приехала сюда, и вряд ли это только помочь с коробками и выпить чайку. Не после двух месяцев избеганий друг друга уж точно.              — Ну же, Лэйн… Нам в любом случае надо поговорить, — он наклоняет голову вбок, перехватывая ее взгляд. Она как-то чересчур дергано отшатывается. Приоткрывает губы, но все так же молчит, указательным пальцем повторяя рисунок черного морозника на кружке. И откуда у Яна только такая?              — Лэйн… Не молчи только.              — А если это тебя обидит?              — Не обидит. Можешь этого не бояться.              Его так и тянет добавить, что сейчас его не сильно обижают даже ее ядовитые слова двухмесячной давности — о том, что в сексе с ним «и запоминать было нечего», — но он вовремя останавливается. Сил обвинять ее в чем-то уже просто нет, да и, откровенно говоря, желания тоже — он, вопреки всему, что произошло, не злится на нее и никогда не злился.              Со вздохом Лэйн кругом оглядывает кухню, делает крошечную паузу, будто собираясь с мыслями, чтобы продолжить, и в конце концов, говорит то, от чего у Яна сердце замирает на болезненном спазме:              — Сам-то ты про себя почти ничего не рассказывал. Думаю… Мне просто стало страшно, что я начинаю привязываться к человеку, которого вообще не знаю, — в неопределенном жесте она отмахивается рукой. — Поэтому решила, что оттолкнуть тебя будет легче, чем… Ну, знаешь, разбираться с последствиями.              «Начинает привязываться»?              «Разбираться с последствиями»?!              Сердце чересчур радостно делает в его груди какой-то болезненный кульбит, и Яну кажется, что он в своем самом счастливом сне на свете — как если бы его ночные параличи, будто снегом, присыпало ебучей сахарной пудрой. И почему ему вообще так хорошо от этих простых слов, почему так нравится слышать их из ее уст?              «Держать себя в руках…»              Улыбку давит прикушенный язык. Ян, не глядя в чужие глаза, произносит:              — Ты не спрашивала. Я думал, тебе неинтересно.              В этих словах нет попытки обвинить, сделать ее единолично ответственной за их глупую ссору, но правда в том, что они оба накосячили друг перед другом. Лэйн даже невольно кивает, словно соглашается — им обоим стоит уже принять, что они поцапались из-за глупого недопонимания. Если бы они были нормальными или хотя бы умеющими по-человечески говорить людьми, то, наверняка, всего можно было бы избежать. Ян бы на утро рассказал ей все подробно, так, чтобы растоптать ее вечно визжащую тревожность, а Лэйн не стала бы отталкивать, говорить лишнего, закрываться…              Наверное в другой Вселенной так и произошло. В этой же все вспять не вернуть.              Сейчас остается только учиться не повторять своих тупых ошибок.              «А точно ли нельзя все вернуть назад..?»              Голову внезапно бьет глуповатой и, может, чересчур ребяческой идеей.              Ян протягивает свою руку вперед к Лэйн.              — В таком случае, давай тогда знакомиться заново, — улыбается совсем устало, но до щемящего тепло. — Меня зовут Воронов Ян Германович. Мне 26 лет. В конце ноября будет 27.              Она сначала теряется, пусто разглядывает то его лицо, то протянутую ладонь, а затем плутовато косит взгляд в сторону. Уголки губ ей дергает едва видимая усмешка, почти такая же, как и прежде, когда на совещаниях они игриво переглядывались и намерено при всех коллегах пытались смешить друг друга — так и не скажешь, что два взрослых человека, а не парочка пятиклассников. Но Ян эту ее улыбку любит как-то по-особенному нежно, и что-то приятно растекается по его солнечному сплетению.              — Как официально, — говорит Лэйн, но в голосе не звучит ни намека на снисходительность или издевку, лишь понимание, такое безграничное и искреннее.              С просиявшей на лице улыбкой, она все же аккуратно пожимает его за руку, одновременно с этим легким движением откидывая волосы, упавшие вперед, себе за спину. До Яна долетает легкий, уже почти выветрившийся запах ее духов: нечто сладковатое, чуть пудровое и немного даже горчащее. Как если бы какие-то цветы засахарили, а затем слегка подпалили зажигалкой.              «Желтой такой, со смайликом».              Ян нервно и мимолетно дергает щекой, будто отгоняя этим жестом собственные мысли.              «Держать себя в руках, еб твою мать!»              — Кхм, ну ладно… — она прокашливается еще раз, представляется зажато, угловато, словно вместо своего имени говорит какую-то околесицу. — Гробовая Лэйн. 25 лет. День рождения был в июле.              — Гробовая… — медленно повторяет, будто пробуя слово на вкус, их пальцы все еще переплетены прикосновением. — Тебе даже подходит. А отчество?              — У меня его нет. Отец был то ли финном, то ли литовцем. Он свалил еще до моего рождения, так что это не сильно важно.               Ян понимающе кивает. Осознав, что их рукопожатие длится уж чересчур долго, чуть трясет их ладони.              — Тогда… будем знакомы?              Лэйн давит в себе смешок.              — Ага. Конечно.              Ее узкая ладонь все еще прохладная на ощупь, а его вдруг ни с того ни с сего начинает дрожать. Тремор, то сходящий в ноль, то заново преследующий каждое движение, снова охватывает Яну пальцы, причем с такой силой, что не заметить этого становится сложно.              Лэйн смотрит чуть обеспокоенно. Кажется, раньше она не замечала этого…              — Все хорошо? — спрашивает она, когда Ян резче нужного дергает рукой.              Он кивает, а пальцы дрожат еще сильнее.              — Черт…              Ему чудится, что еще немного, и он сгорит от стыда прямо до тлеющих угольков. Молча он убирает ладони, прячет так, чтобы не было видно из-за стола. Ссутулившись, опускает подбородок к груди и глядит на собственные костяшки, красноватые и сухие из-за кусачего мороза, чувствуя, как под кожей бесповоротно разливается какая-то едкая гадость — ему вдруг становится до режущей боли мерзко от собственного тела. В особенности за то, как предательски оно подставляет его перед Лэйн.               Ян бы хотел быть перед ней исключительно сильным и непоколебимым — тем, кто всегда подставит свое плечо, кто защитит, спасет, укроет от бед. В ее глазах он хотел бы быть из стали, хотел бы стойко принимать все горести своей никчемной жизни, хотел бы не обращать внимания на то, что ранит, цепляет или наждачкой трет ему кровавые мозоли, но не выходит. Его тело тому самое красочное подтверждение: от дрожи в руках до длинных ожогов на плечах и шрама у губ, он насквозь пропитан кровавым страхом, и, еб твою мать, как же это унизительно показаться трусом и слабаком перед той, кто так прочно засел в его голове и сердце.              Казалось бы, все страшное, что произошло с ним, оно уже позади, но Ян до сих пор напуган чуть ли не до чертиков. Он вырос, но до сих пор не знает, что делать, как ему жить, да и что он сам, собственно, хочет, тоже не имеет ни единого понятия: продать дом или переехать в него, забрать нужные вещи или избавиться от прошлого полностью, осуждать отца или вопреки всему тосковать по нему? И, наконец, продолжать жить или перестать бороться с давнишним желанием вздернуться на первой попавшейся люстре?              Все это, как один бесконечно запутанный клубок мыслей, все накручиваюший на себя нити из его извилин и накручивающий. Обычно все это остается где-то на задворках сознаниях — думать о подобном на постоянной основе Яну не хочется от слова совсем — но сейчас то ли из-за несусветной усталости, то ли из-за Лэйн, глядящей на него так встревоженно, он сдается.              — Ян?              Она зовет его тихонечко, словно боится, что спугнет, и ему становится еще хуже от своей ничтожности. Хочется влепить себе парочку крепких пощечин…              — Я не знаю, — честно шепчет он, взглядом избегая ее лица. Увидеть ее жалость сейчас будет сродни самоубийству, не иначе… — Устал просто сегодня. Не волнуйся, скоро пройдет.              Он горбится пуще прежнего, сжимает кулаки под столом, привычным жестом пытаясь унять разыгравшуюся дрожь, но, кажется, только сильнее ее раззадоривает.              Голос Лэйн слышен прямо едва-едва:              — Не похоже на то, что скоро пройдет.              Ян окончательно теряется.              Она права. И он прекрасно знает, что она права — это не пройдет ни сегодня, ни завтра, ни даже через десять лет. Злость будет вечно давить ему шею своими мясистыми пальцами, гордость — втыкать в позвоночник острые иглы, а страх — без конца трясти руки. Как бы он ни пытался начать все сначала.              Бесполезно.              В попытке успокоиться, Ян прикрывает веки и мысленно оказывается в самом ненавистном ему месте на свете.               Кровь на снегу. Бесконечно белое поле. Одышка. Синяки. Чьи-то берцы у его головы. Снежинки, больно обжигающие руки…              Твою мать.              «Нет. Не сейчас».              Он трясет головой, отгоняет от себя наваждение — проваливаться туда сейчас вообще не вариант. Он испугает, оттолкнет, сделает всё только хуже, так нельзя. Стоит немалых усилий заново открыть глаза, а уж чтобы храбро встретится взглядом с обеспокоенной его поведением Лэйн — и подавно, но у него, на удивление, выходит.              Он почему-то ожидает увидеть в ней эту убийственную жалость, ожидает, что она накинется на него с расспросами, но Лэйн лишь глядит с нескончаемой тревогой и беспокойством, залегшим в тени под ее глазами. Никак не с жалостью — между этими понятиями есть тонкая грань, и Ян уж точно знает, как понять, что есть что.              — Я сожалею… насчет твоего отца.              Она пытается говорить правильные вещи, ведь так обычно и делают нормальные люди, когда у их знакомых кто-то умирает — они приносят соболезнования, помогают деньгами, говорят «я с тобой», даже если на самом деле им плевать с высокой колокольни. Сущая вежливость, которой Ян наслушался еще с утра и от которой его уже натурально тянет блевать. Эти утешения, как уродский скрип керамики о металл, насилуют слух, бесят, вызывают отвращение, но из ее уст они отчего-то слышатся искренними и правдивыми. Яну им охотно хочется верить, даже несмотря на то, что звучит Лэйн как-то шибко неуверенно, неестественно, будто подобные слова она говорит впервые в жизни.              — Спасибо, — слегка кивает. — Вот только я сам не совсем уверен, что сожалею.              — Почему?              — Он, кажется, меня почти всю жизнь ненавидел. Мы не то, чтобы были близки.              — И что, это повод ненавидеть собственного ребенка?              Ядовитый смешок дергает его шрам.              — Я так раньше тоже думал, — шмыгает, а едкая ухмылка постепенно сходит на нет. — А потом начал ловить себя на мысли, что в какой-то степени понимаю его, — замолкает на мгновение, потирая запястья. — Знаешь, если бы моя любимая женщина умерла во время родов, то не уверен, что вообще сумел бы справиться с этой ненавистью.              Воздух вокруг делается гуще и вязче, и Ян невольно замечает, как Лэйн застывает, вжавшись в обивку стула — вероятно, она уже жалеет, что в принципе спросила об этом. Становится до боли стыдно, что он завел разговор в эту тему.              — Дикость, да? — спрашивает, пытаясь сгладить углы.              Она качает головой.              — Ты не виноват в этом.              — В ее смерти — нет. А в том, что могу сделать так же, как и он — да.              Ее вздох плавно прорезает воздух. Лэйн наклоняется чуть вперед, едва-едва сокращая расстояние.              — То, что ты понимаешь его, не значит, что автоматически поступишь так же.              Ян затихает. Какое-то время ему кажется, что сказанная фраза все еще раздается эхом по комнате, но на деле же — она зацикливается лишь в его больной голове, фантомным звуком отражаясь о барабанные перепонки.               «Не значит…»              «Не значит…»              К сожалению, он не может знать этого точно. И это самое паршивое — он все старается не превратиться в мудака, все тянется к чему-то хорошему и правильному, а жизнь упрямо продолжает направлять его на эту блядскую дорожку. Даже в зеркале на него смотрят не собственные глаза, а глаза Германа.              Значит и судьба у него будет такой же? Она — уже известно — с отцом обошлась не самым лучшим образом: рак поджелудочной — так себе болячка, на самом деле… Но что же тогда его собственная боль? Та, которая свалилась на него неподъемным грузом, но обошла стороной отца — что она значит?              Ответов нет. Никогда не было, и до трясучки обидно, что они вряд ли когда-то найдутся.              Ян, поджимая губы, качает головой из стороны в сторону, прячет взгляд в своих ненавистных ладонях, прикрывающих лоб, и снова в усталом жесте трет себе лицо. В частности — щеку со шрамом, уродливой полосой вытягивающей ему краешек губ. Он ненавидит его, ненавидит то, как получил его, ненавидит себя и все, через что он прошел…              — Я не знаю, Лэйн, — бормочет на выдохе. — Я больше вообще ничего не знаю…              Они молчат всего лишь несколько секунд, а затем тонкое и донельзя бережное касание внезапно останавливает его беспорядочно движущиеся руки. Ян дергается от неожиданности, но несмелая мягкость и легкая прохлада чужой кожи неожиданно успокаивают.              Лэйн легко задерживает на месте его ладони, медленно отводит от лица, и самыми кончиками пальцев убирает темные волосы, прядями упавшие Яну на лоб. Вглядывается прямо в его измученные глаза, и от этого ее взгляда, такого пронзительного и ласкового, что-то остро начинает щемить в груди.              Кажется, они оба забывают, как дышать.              Лэйн тихо шепчет:              — Скажи, что мне сделать? Как я могу помочь?              И отчего-то ответ, даже несмотря на все противоречия и сложности, находится очень быстро.              — Обними меня. Пожалуйста.              Его просьба звучит так жалко, так унизительно просто, что уязвленная гордость так и тянет свои острые коготки к его горлу, порываясь распороть кожу в кровавое месиво. Ведь в корне своем это даже не просьба — самая настоящая мольба, от которой все нутро стягивает стальными нитями, делает таким ломким и хрупким, уязвимым, как оголенный нерв…              Но Лэйн великодушно исполняет ее. Встает бесшумно, обходит стол, и ее руки — неуверенные, осторожные, — едва ли опустившись на плечи, мягко обвивают его шею.              И Ян тонет.              Тонет в ней, в ее ласке и принятии. Захлебывается в таком по-странному знакомом запахе, в жженности карамели, сладости и терпкости полевых цветов. Кажется, он уже давным-давно позабыл, когда кто-то обнимал его так в последний раз. Лэйн гладит его загривок, так по-домашнему и успокаивающе зарывается пальцами в волосы, хотя и стоит немного неудобно, чуть боком, чтобы не упереться в колени Яну, но ему это не мешает. Все еще сидя на стуле, носом он утыкается ей куда-то в живот, прикрывает глаза, обнимая за поясницу, и притягивает ближе так отчаянно, так крепко, словно от этого зависит вся его жизнь. Ее свитер неприятно колет подбородок и румяные щеки, и Яну вдруг смазано кажется, что он умер в ее руках — ведь что это, если не рай? Он становится совсем ничтожным, совсем маленьким, и вместе с этим впервые за очень долгое время — по-настоящему живым. В безопасности, в тишине, в бережных ладонях, в прикосновении ее губ к его макушке, в кончиках пальцев ведущих невидимые узоры сзади его шеи и с опаской тянущихся к его плечам…              Нет.              Так его никто и никогда не обнимал.              Кажется, он начинает бредить. Уткнувшись лбом в Лэйн и сжимая руки вокруг нее еще сильнее, он чуть слышно и почти лихорадочно начинает не то выдыхать, не то причитать, повторяя:              — Лэйн, я больше не могу, я так устал…              — Знаю. Все будет хорошо.              Она не знает. И он прекрасно знает, что она не знает. Но почему от ее слов все равно становится легче? Почему когда она гладит его по голове, когда слегка раскачивает из стороны в сторону, будто баюкая, ему действительно кажется, что все образуется?              Они обнимаются, пускай, так кривовато и слегка некрасиво, еще минуты три, а затем, когда оба наконец могут вздохнуть, нехотя отлепляются друг от друга. Однако, за стол не возвращаются — Яну сейчас становится почти жизненно необходимо покурить, так что он, накинув на себя пальто, идет на балкон, и просит Лэйн остаться в комнате.              — Подожди меня, ладно? А то снова моими сигаретами пропахнешь.              Губы Лэйн трогает мягкая улыбка.              — Хорошо.              Ян благодарно кивает ей.              — Только погоди… — окликает она до того, как он успевает закрыть пластиковую дверь. Быстро запускает ладонь в свою сумку, лежащую на подоконнике, и ловко выуживает из переднего кармана зажигалку — ту самую, что всегда носила с собой для него на перекуры.              «Значит, не выкинула…»              «Черт».              Лэйн аккуратно вкладывает ее Яну в ладонь.              — Держи. Свою-то, наверняка, где-то посеял.              И снова что-то горячее обволакивает ему грудь. Что-то кутает его сердце в такое теплое пуховое одеяло, заставляя расплыться в по-дурацки глупой и влюбленной улыбке.              Влюбленной… Да, он точно по уши в нее влюбился. Настолько, что, кажется, готов расцеловать прямо сейчас; готов взять на руки, закружить ее, заобнимать, залюбить до пунцового румянца на щеках. К счастью или сожалению, сейчас он сдерживается, и чтобы усмирить свой порыв, он вертит зажигалку в пальцах, невольно подмечая, что смайлик чуть подстерся, а с другой стороны прибавилась пара новеньких царапин.               Ян шепчет в ответ хриплое:              — Спасибо.              И выходит на балкон.              В открытое окно вместе с водой залетают крупные хлопья снега, ветер завывает, обдавая колючим и отрезвляющим холодом лицо. Красный огонек на конце сигареты вспыхивает, характерно треснув, и дым срывается с губ в чернеющую темноту стремительной струйкой. Есть что-то в этой зависимости медитативное: щелчок колесика на зажигалке, огонь, тускло освещающий лицо, дым, красивыми завитками взмывающий к небу… Голова наконец становится легче. Мысли утихают, проясняются, и дрожь в пальцах, держащих сигарету, постепенно отпускает.              Он прикрывает веки. Надо бы уже давно снять линзы — песок в глазах становится совсем невыносим. Поэтому быстро докурив, он тушит бычок о жестяную банку из-под кофе, служащую ему пепельницей уже не первый месяц, и идет обратно.              На кухне Лэйн уже нет, но по полу тянется тоненькая полоска света из его спальни. Ян спокойно заходит в ванную, снимает линзы, тут же надевая очки, и отправляется в комнату.              Лэйн он находит разглядывающей его рабочий стол, на котором он, как назло, оставил со вчерашнего вечера жуткий беспорядок. Четыре кружки с засохшим кофейным налетом толпятся почти на самом на краю, полупрозрачная калька с виднеющимся эскизом выглядывает из-под заляпанных черной тушью листов А4, а только-только начатый макет здания из картона и большой скетчбук, открытый на каком-то из многочисленных чертежей, — вроде, какой-то пожарной лестницы — как центр всего этого беспорядка, располагаются ровно посередине стола. И это все не считая кучи карандашей разной мягкости, линеров, линеек и ластиков.              В глазах Лэйн переливается неподдельный интерес. Проведя по краю стола указательным пальцем, она говорит:              — Я почему-то думала, что рисование для тебя — это хобби.              — Не только, — вымученно улыбнувшись, он подходит ближе. Встает рядом, поправляя очки. — Рисовать я в принципе люблю, но это, — махает в сторону стола, — так, подработка.              — И кем подрабатываешь?              — Ну-у… Типа архитектором.              —Типа? — косит взгляд, чуть ухмыляясь. — Это как?              — Это я типа закончил архитектурный, но по образованию официально не работал. Пока только фриланс. 3D модельки там всякие делаю, портфолио набиваю… А недавно, вот, на хорошую стажировку попал.              Лэйн, будто даже с какой-то толикой гордости, хмыкает. Тянется рукой к скетчбуку, одновременно вежливо спрашивая:              — Можно?              Ян отвечает, даже на успев толком подумать:              — Да, конечно.              А потом тут же жалеет, потому что вспоминает: хоть этот скетчбук он в основном использует для работы, для каких-то схематических зарисовок и черновых расчетов, парочка нетипичных рисунков там все же имеется. В частности — портреты Лэйн.              Сердце сжимается стыдом, а в голову тут же лезут мысли а-ля, а вдруг она разозлится, а вдруг ей не понравится, вдруг посчитает его жутким сталкером или маньяком, хотя, откровенно говоря, сталкерством занималась больше сама Лэйн. Ян внимательно смотрит за движениями ее пальцев, медленно листающих страницы, за каждой ее микро-эмоцией, сменяющей выражение на лице…              «По-моему, тут после схемы должен быть ее скетч… Твою мать, твою мать, твою мать…»              Стук сердца делается резче, быстрее, и кажется, Ян даже бледнеет от ожидания, но, к счастью, Лэйн дальше не перелистывает страничку. Задерживает пальцы над ней, уже, казалось бы, поддевает ногтем бумагу, но потом закрывает альбом, кладя его на место. Словно что-то ее останавливает.              «Фух…»              «Пронесло».              Ян медленно выдыхает, а затем, чтобы не возвращаться к неловкости, быстро переводит тему.              — Слушай… — говорит он, опустив взгляд. — Ты сказала, что тебе страшно привязываться к человеку, которого ты не знаешь, — на миг замолкает, а потом почти на одном дыхании выдает. — Хочешь, я могу тебе рассказать еще что-нибудь?              Губы Лэйн умиленно кривит улыбка.              — Что, например?              — Все, что захочешь.              Она подходит ближе, касается ладонями его и чуть сжимает.              — Конечно, хочу, но думаю, тебе стоит отдохнуть. Да и мне, думаю, уже пора… Завтра на работу к тому же.              Ян внезапно поднимает на нее глаза, и все внутри него вдруг окатывает ледяной водой. Становится дико страшно, что она уйдет и все-все в их отношениях вернется к исходному игнору.              — Нет-нет, все хорошо, — качает головой чуть активнее, чем нужно. — На поболтать силы-то я найду.              — Ян, ты буквально с ног валишься. Ложись спать.              — Тогда не уходи, — выпаливает, не думая. Сжимает ее руки в своих чуть сильнее. — Я лягу, но ты останешься со мной. Хорошо?              Ее вздох звучит почти что раздраженно. Колеблется лишь один короткий миг, а потом, весело сверкнув льдистыми искорками в глазах, произносит ехидно:              — В этот раз на утро, надеюсь, не уйдешь?              — Куда ж я денусь из своей квартиры?              Они смеются.              Ян думает, что сегодня, похоже, он наконец-то заснет без кошмаров.