Глава 5. Тошнота, мерзкие сны и импульсы

      

***

      курильщик       Лэйн              курильщик       Я идиот……              курильщик       Можешь мне врезать, как увидимся, но у меня правда появились дела              курильщик       Пожалуйста прости что ушел вот так       Но не надумай себе ничего              курильщик       Я очень рад, что у нас так все вышло       И мне все очень очень понравилось              курильщик       Может увидимся на выходных? если ты не против, конечно                     Телефон в руках кажется чем-то до жути непривычным, инородным. Лэйн смотрит на его экран, в сотый раз перечитывает сообщения, а внутри от них что-то невольно замирает, будто готовясь к хлесткой пощечине. И хотя ничего подобного за этими словами не следует, на душе все равно делается так погано, что вмазать пощечину хочется уже самой себе. Банально чтобы отмереть, ответить, не молчать уже битый час, безмозгло пялясь на диалог.              Что, еб твою мать, вообще происходит?! Да, по сути, Ян ушел от нее после первого секса, и да, так обычно поступают только кретины, но ведь он не такой кретин — он не оставил ее в неведении, написал, предупредил, у него была причина. А еще он сказал, что ему все понравилось, что он рад, что они переспали! Это же все оправдывает его…              Оправдывает же?              Лэйн и не знает, что думать об этом. Ей банально не с чем и не с кем сравнивать: Рома никогда не писал ей на утро после их встреч, никогда не извинялся, не говорил, что ему понравилось. Их диалог вообще никогда не продвигался дальше накатанной схемы «привет, как дела, свободен/свободна на неделе?», а в лицо он только и умел, что отпускать сальные комплименты, которые совершенно магическим образом Лэйн пропускала мимо ушей. Или только делала вид, что пропускала, дабы получить желаемое.              Поэтому сейчас голова пухнет от вопросов, как и от тревог, охвативших и так в край запуганное сознание. Ян ведет себя будто бы правильно, как человек адекватный, не злой и не ушлый. Как кто-то, кому не плевать. Ну право, с кем не бывает? Забылся немного парень, провел ночь с девушкой и из башки вылетели все назначенные дела, что такого?              Стеклянный взгляд отлипает от телефона, очерчивает теперь каждую неровность, каждую черточку в стене. Лэйн потирает запястья, на которых все еще фантомно чувствуются чужие пальцы, горячие и нежные.              Действительно, что тут вообще такого? Ей же тоже этого хотелось. Хотелось ощутить на себе губы Яна, чтобы он целовал ее жадно, чтобы касания жгли кожу. Хотелось окунуться в его запах, оглохнуть от голоса, раствориться блестящей пылинкой в расширенных зрачках. Хотелось стонов, укусов, синяков, кружащих по бедрам. И все это — далеко не так, как в ее предыдущих недо-отношениях: вчера хотелось именно по-настоящему, живо, со всей страстью и нежностью, которые Лэйн до сих пор хранила глубоко в себе и которые она посмела приоткрыть только Яну.              Наивно, опасно. И вообще не в характере Лэйн. «In vino veritas», не иначе, однако, вино ли здесь виновато, или же она сама, по какой-то причине Лэйн доверилась именно Яну. Впервые за очень долгое время позволила постороннему человеку влезть себе под кожу, позволила пробраться под корку своего ледяного сердца — быть вот так близко. Несомненно это что-то да говорило.              По крайней мере, это точно говорило об особом отношении Лэйн к Яну.              Особое отношение. Смешно-то как.              Почему же тогда сейчас вместо четкого «да, давай увидимся в субботу» ее так и тянет удалить все свои соцсети и сбежать, куда подальше? Желательно на другой континент, а еще лучше — на необитаемый остров где-то у Антарктиды. Чтоб уж наверняка больше не пересечься.              Экран телефона в очередной раз гаснет, привлекая внимание, и в отражении на секунду мутно мелькает усталое и будто совсем чужое лицо. Лэйн едва ли узнает собственные синяки под глазами, морщится. Снова жмет на кнопку сбоку телефона, и буквы загораются уже знакомым до боли текстом.              «Дела…»              «Какие у него еще могут быть дела?»              На секунду Лэйн всем телом замирает. Эта мысль крутит шестеренки в ее мозгу, с каким-то садистким (или в данном случае, мазохистским?) рвением вгрызаясь в подкорку, а затем, внезапно, отрезвляя.              С ужасом она вдруг осознает, что почти ничего не знает о Яне — ни того, какие у него сегодня, и правда, могут быть дела, ни возраста, ни даже его фамилии. Лишь какая-то муть о том, что он живет где-то в области, о его увлечениях и интересах. В памяти лишь его рисунки, тонкая оправа очков, шутки, музыка…              И ничего о том, какая у него семья. Ничего особого о нем самом — Ян говорил много, но никогда по делу. Справедливости ради, Лэйн и сама мало говорит о своем прошлом, но он будто специально избегает личных тем, причем так мастерски, что вопросы возникают только сейчас.              Только тогда, когда под сердцем уже начала тянуть привязанность.              «Черт».              «Нет, нет, нет…»              По окну мелко, но громко барабанит дождь. Слышно, как за стеной ругаются соседи, как под окнами визжат и смеются дети. Жизнь у всех идет дальше, размеренно и своим чередом, а у Лэйн все словно замирает.              Нет, это неправильно. Привязанности, обещания и тоска — это обуза, зло в чистом виде, стирающее, будто ластиком, одинокую, скучную, но безопасную жизнь. Жизнь, которой Лэйн так долго и упорно пыталась добиться после прошлых отношений и беззащитного детства. Остальное — пустое, ненужное, обременяющее эгоистичные будни…              Голова начинает кружиться.              Надо чем-то себя заземлить.              Лэйн вдруг сворачивает диалог и заходит к Яну в профиль. Глядит на иконку аватарки — на чуть смазанную фотографию на фоне ночного ВДНХ: он стоит с сигаретой, тлеющей в безобразно изящных пальцах, и кривит свою по-издевательски широкую, фирменную улыбку. Она подмечает — шрама на этом фото у него еще нет.              Ладони начинают судорожно дрожать, а под сердцем что-то неприятно и остро скребется.               Лэйн оглядывается, замечая, что все на ее кухне теперь какое-то неродное: пустая бутылка, почти как надгробие, возвышается прямо посреди стола, смятый плед валяется на полу, и даже воздух пахнет как-то по-другому. Пахнет Яном, его сладкими духами и блядскими сигаретами.              Бред. Неужто стоило только раз увидеть его в своей обыденности, в своей серенькой ховринской крепости, как все вдруг стало не таким? Не те стены. Не те столовые приборы. Даже любимая кружка с птичками не такая, как раньше — Ян же из нее пил.              Лэйн откладывает телефон на стол, специально экраном вниз, чтобы было меньше соблазна еще раз открыть диалог, и упирается уставшим взглядом в эту несчастную кружку. Как на предателя, глядит на нее красными от недосыпа глазами, тянется вперед, едва ли касаясь керамической поверхности. Самыми кончиками пальцев ведет по кругу белой каемки, прямо там, где вчера касались его губы, и вдруг одергивается назад, словно обжигаясь.              Кружка не падает, лишь дребезжа вертится по кругу. Прямо как волчок, глумливо вращается на месте, и от чего-то хочется ее разбить. Чтобы на самые мелкие осколки, на пыль, впивающуюся в кожу. Пусть только больше глаза не мозолит.              Лэйн раздраженно вздыхает, вскакивает на ноги и убирает кружку подальше в комод.              Жадно пьет воду из-под крана, бредет в комнату как-то потеряно, будто впервые все тут видит, а потом чувствует — какая-то гадость лезет в ней вверх по пищеводу. С самого своего пробуждения она пыталась игнорировать ее, но, похоже, больше не выходит.              Ее тошнит. То ли от дешевого вина, которое она лакала вчера с таким невероятным удовольствием, то ли от переживаний. Причем тошнит не так, когда уже не можешь ничего держать в себе, а когда изжога только начинает жечься гадкой кислотой в горле и поперек трахеи встает дурацкий, никак не проглатываемый ком. Ни туда, ни сюда, лишь подвешенный дискомфорт, от которого, кажется, есть только одно избавление. По крайней мере, Лэйн знает только об одном, и не сказать, что способ этот хороший.              В школе часто случалось нечто подобное, — переволновалась перед контрольной, поругалась с матерью или ее очередным дружком, а потом от нервов переела или вообще напилась настойки, которую мать прятала на верхней полке на кухне, — и каждый раз в пустую юную голову приходила одна и та же идея. Лэйн уже и не вспомнит, от кого, собственно, она услышала этот глупый совет, «два пальца в рот и никаких проблем». Вроде от какой-то одиннадцатиклассницы, обсуждавшей со своей подругой на перемене стопроцентный способ похудеть, однако, в привычку он вошел достаточно быстро и прочно. Настолько, что всю старшую школу Лэйн в итоге провела в обнимку с унитазом и с ядерно-мятной жвачкой в кармане джинс.              Воспоминания вереницей заходятся перед глазами.              Трещина на плитке в школьном туалете. Ладони, сжимающие яростно дергающуюся вверх-вниз ручку от двери. Мама, с гордой улыбкой говорящая, о том, как хорошо Лэйн схуднула. Налет на зубах. Ментоловый холод жвачки на небе, смешивающийся с привкусом рвоты.              «Мерзость…»              Возвращаться обратно в это состояние не хочется, но что-то изменить или как-то исправиться времени уже нет — дышать становится невозможно тяжело.              Лэйн пытается усмирить в себе все и сразу, — нервы, дрожь, страх — но в итоге лишь давится ими. Закашливается и уже буквально через минуту бежит в ванную. Падает на пол, с мерзким скрипом сдирая кафелем кожу на коленях, жмет на свой язык и извергает из себя в туалет всю вчерашнюю еду. Блюет прямо до желчи, до дрожи, пробивающей все тело, будто пытаясь избавиться от разъедающей ей глотку злости — злости не на Яна, даже не на тот факт, что он свалил, а на саму себя. За эту уязвимость, за то, что поддалась самой себе. И ей-богу, алкоголь и невменоз тут для нее вообще не отмазка.              Верно она все-таки думала — на утро, и правда, возненавидела себя еще сильнее. Хотя казалось бы, куда больше?              Чертова надежда на лучшее. Все из-за этой дохлой, едва ли живой веры в то, что кто-то в этом мире все же взглянет на нее, заметит, полюбит. Сделает то, что не сделали другие: не бросит, как отец, не будет забивать на нее, как мать, будет видеть хоть что-то кроме «сочной фигурки», в отличие от Ромы.              «Надежда… Да к черту ее. Она бессмысленна, а всё всегда приходит обратно, к одному и тому же».               К мыслям, жрущим разум, к ледяному одиночеству, к пониманию, что все люди из прошлого все-таки были правы.              Папа ушел, потому что был прав.              Мама выбирала своих хахалей, потому что была права.              И Рома тоже был прав. Ничего больше тела у Лэйн нет.              С ней по-другому нельзя. Кусок мяса, безвольный и тупой — вот, кто она такая на самом деле.              Поперек горла, прямо как рыбной костью, вдруг встает неожиданный страшный вопрос.              Неужели Ян видит в ней то же самое?              «Да пошло оно все».              Мерзкий липкий пот выступает на лбу и шее, а ее все рвет и рвет. Горло уже саднит, дерет чуть ли не до крови, а стены ванной, кажется, идут ходуном, то сжимаясь вокруг узкой коробкой, то разъезжаясь дальше на целые километры. Лишь когда силы почти полностью иссякают, и Лэйн устало облокачивается лбом на холодный ободок, она постепенно успокаивается. Кровь еще долго шумит в ушах, но кислород постепенно наполняет выдохшиеся от кашля легкие.              И тишина. Она наступает устало, вымученно, отвратительно. Лишь тяжелое дыхание и капающий кран в ванной нарушают ее.              Вот этого она и боялась. Боялась, что снова сорвется, снова сломается, хотя последний такой случай остался еще где-то в одиннадцатом классе, причем чуть ли не на самом выпускном. Тогда стоило только съехать из родной квартиры, сказав на прощание такое неловкое «ну, пока», как вся эта грязь сама по себе отступила. Отпустила ее, сошла на нет, будто все дело было, и правда, только в маме.              Забавно, даже у Ромы в университете не вышло довести Лэйн до такого состояния. А вот у Яна вышло, хотя он и не сделал ничего плохого.              Какая же она неправильная, поломанная, странная: от грубого и максимально безэмоционального секса, который никак кроме «ебля» назвать язык не поворачивается, ей не было так плохо, как от чуткости и приятной страсти. От Ромы, который никогда не видел в ней человека, ей не было так тошно, как от Яна, видящего ее буквально насквозь.              Идиотизм какой-то.              «Да похуй уже. Обратно на дно, значит обратно на дно».              Через где-то полчаса Лэйн делает над собой почти невозможное усилие — встает на ноги и жмет на кнопку слива. Выходя из ванной, мельком видит свое помятое отражение в зеркале и едва ли удерживается от того, чтобы разбить его к чертям собачьим. Хозяйка квартиры вряд ли обрадуется испорченному имуществу, а с собственным уродством Лэйн живет уже слишком долго, чтобы реагировать на него так ярко.              Не сказать, что когда-то она прямо пылала любовью к себе. Всегда было как раз наоборот: с самого раннего детства комплексы ходят за нею по пятам, тянут на дно, шепчут мерзости маминым голосом прямо на ухо — «слишком костлявая, слишком высокая, слишком жопастая». И сейчас эта ненависть внутри все так же жива. Так же остра, как и в тринадцать лет, когда Лэйн впервые попробовала накраситься маминой косметикой. Так же горька, как и в шестнадцать, когда ее школьный парень при всем классе шлепнул ее по заднице. Так же убийственна, как и в двадцать, когда Рома чуть не задушил ее во время секса.              В смотрящей из зеркала нет ничего хорошего. В ней все самое ужасное — страх в мешках под глазами, мерзость в угловатых чертах лица, безобразие в спутанных волосах и изгибах, и дело даже не во внешности, дело просто в ней. Лэйн вся не то и вся не так, вся неправильная, непонятная, неказистая.              Никому не нужная, ни родителям, ни даже себе — Яну и подавно. А если он и пытается обмануть самого себя, словно хочет именно ее, то это очень и очень зря: она испортит его, испоганит жизнь, замарает все своим убожеством. Он, конечно, не сломается от этого, не заржавеет и не сгниет — соберется и пойдет дальше. По-настоящему полюбит какую-нибудь девушку с безупречной фигурой, ровнейшей улыбкой и глубокой глоткой, и забудет о Лэйн, как о страшном сне.              А она так и останется с развороченным сердцем.               Смысла тратить время на нее нет.              Ничего у них быть не может. Она ему не даст той жизни, которой он достоин, а достоин он, кажется, всего мира: красивый, талантливый, смешной и чуткий, так еще и классно трахается. Ему бы жену, которая будет его холить и лелеять, которая будет готовить ему дома ресторанные блюда, которая будет ждать с работы с двумя славными детишками и которая во всех смыслах будет облизывать его с ног до головы.              Ему бы кого угодно, но не Лэйн — не это подобие на женственность, не вечную ненависть к себе, не поломанную с самого начала судьбу.              Ненормальная, извращенная, безобразная. И чтобы лучше для всех — навеки одна. Лучше так, правда. Лучше давиться одиночеством и рвотой, чем хотя бы на йоту подпортить кому-то жизнь.              Ближе к вечеру сквозь головную боль она все же набирает Яну ответ. Всего две фразы, но даются они с трудом.              

Лэйн (не Леночка!!!!)

забей, все ок

на выходных я занята, сорян

             Ничего она не занята. И ничего все не ок — все пиздец, ужас, кошмар. И на кой черт она вообще решила ответить? Надо было просто заигнорить, кинуть в чс, заблокировать везде и всюду. Но пальцы печатают будто сами по себе.              Жмет на экран — и все, апатичное, сухое, прямо «на отъебись» сообщение отправлено.              Две галочки о прочтении появляются почти мгновенно, а через секунду сверху бежит бледная строчка «курильщик набирает сообщение…». Лэйн уже не видит, что он пишет, и просто переводит телефон в авиарежим.              Так правильно.              Наверное.              

***

                    Лэйн не видит, но знает, что сейчас на кухне приглушенно горит свет. Переливаясь, он мажет мутными бликами по окну, бежит по бокалам, наполненным чем-то темным, искоркой очерчивает грани каемок на тарелках. За окном идет мелкий дождь, но в квартире очень-очень тепло, даже душно. Пахнет вином и чем-то терпким, что почему-то никак не удастся описать.              Она точно у себя в квартире. Те же обои, те же царапины на паркете и посеревшие от старости плинтуса, но вот в груди почему-то тянет странное ощущение, будто она грабительница, беспардонно ворвавшаяся в чужой дом. Будто ее тут быть не должно и видеть, что тут происходит, ей не положено.              Прижимаясь спиной к стене и боясь двинуться с места, она стоит в прихожей. Дышит глубоко, пытается не издавать лишних звуков, но воздух-предатель забивает легкие чем-то вязким и неприятным. Хочется закашлять, но Лэйн упрямо затыкает рот собственной ладонью — прислушивается.              И слышит.              Шорох одежды. Скрип дивана. До жути знакомый приятный стон.              По коже бегут мурашки от непонимания и неприятного предвкушения. Сердце заходится в бешеном ритме из-за страха, но неожиданно внутри отыскивается капелька смелости. Ровно столько, чтобы прямо краешком глаза взглянуть на то, что происходит в конце коридора.              Задержав дыхание и словно приготовившись окунуться в прорубь, она аккуратно выглядывает из-за угла.              На диванчике, который она еще утром самолично заправляла пледом, откинувшись на спинку, сидит Ян. Взлохмаченный, разгоряченный, с широко распахнутой рубашкой, весь из себя мягкий и душераздирающе красивый. Под ребрами от его блаженного выражения лица даже что-то непроизвольно ёкает…              И все бы ничего, Лэйн и дальше могла бы глазеть на него такого безобразно довольного, но вот обзор ей то и дело перекрывает мельтешащий силуэт: на бедрах у Яна, прогибаясь в пояснице и двигаясь вверх-вниз плавно-плавно, точно кошка, сидит какая-то полуголая девица. Безликая, безымянная, но невероятно красивая, она чересчур громко и пошло стонет, жмется своей оголенной грудью к его, будто специально измываясь, мол, гляди, не отрывайся.              И Лэйн, к своему ужасу, стыдливо ловит себя на такой тупой мысли:               Она, и правда, не отрывает глаз. И завидует самой мерзкой и темной завистью; завидует длинным каштановым локонам, ниспадающим волнами по спине, завидует изящному изгибу бедер, тонким пальцам, молочной коже без единого изъяна.              Завидует, потому что видит, в каком восторге от этой тошнотворной красотки Ян. Они друг другу как раз под стать, ей-богу, кажется, что где-то прячется камера с прямой трансляцией на их общий Онлифанс.              А он целует ее с таким упоением, таким удовольствием, что аж в неге прикрывает глаза…               Ревность кислотой вдруг обжигает грудную клетку. Он ведь тоже целовал ее так. Тоже глядел на нее этим захмелевшим взглядом, а щеки так же мило рдели от каждого ее движения, каждого вздоха, горячо палящего шею.              Чертов мудак. Неужто, правда, не видел в ней ничего больше куска мяса?              Лэйн злится, не знает, правда, на кого больше: на незнакомку, на Яна, или же вообще на самую себя. Кровь в жилах прямо вскипает от того факта, что эта безымянная в принципе смеет трогать его. Царапает ему шею, гладит плечи, наматывает на пальцы витки воронье-черных волос. Кем она вообще себя возомнила?! Так и хочется выскочить из своего укрытия, размозжить ей черепушку кухонным топориком, так удобно лежащим сейчас на столешнице, и бить беспорядочно по всему идеальному телу, наслаждаясь каждым истеричном визгом, вырванным прямо из груди. Каждой кровавой гематомой, медленно растекающейся под кожей…              Хочется, а мышцы будто сковывает, вопреки гневу стопоря на месте. Девушка на коленях Яна запрокидывает голову к потолку, стонет так по-издевательски пошло и громко, выгибается сильнее, прямо навстречу голодным толчкам, а Лэйн чувствует, как ее внутренности начинают сгорать от жара. Такого едкого, гадкого, противоречивого.              Хочется врезать самой себе. Все это какой-то бред…              Лэйн, похоже, до сих пор так и не выдыхает. Глаза начинают слезиться, но отвернуться никак не может. Просто-напросто не выходит, и она все смотрит, провожая взглядом каждое их движение навстречу друг другу. Запоминает, как крепко, почти надрывно Яновы ладони сжимаются на чужой талии, как красным они отпечатываются на коже, как опускаются ниже на ягодицы, едва ли прикрытые смятым пледом. Он смотрит на незнакомку из-под ресниц со сверкающей нежностью, а губы бесстыдно приоткрываются, роняют вздохи, иногда томные, иногда откровенные. То и дело слышатся шлепки кожа о кожу. Стоны — его, глубокие и красивые, и ее — крикливые и наждачкой насилующие слух.              Все это не приносит ничего, кроме ужаса и боли. Беспорядочно они чиркают по сердцу порезы, и все перед глазами мутнеет, затягивается белесой пеленой. Лэйн кажется, что она куда-то падает.               Последнее, что она помнит перед тем, как погрузиться во тьму — то, как Ян, облизнув свои губы, поднимает взгляд. Заметив ее, он криво ухмыляется.              «Мудак. Вот же… Черт».                                                 Она просыпается, резко распахнув глаза, не кричит, не вскакивает с постели, чувствует только, как в груди бешено колотится сердце. И как низ живота предательски тянет, из-за чего отвращение к собственному телу просыпается чуть ли не раньше самой Лэйн.              «Господи, ну и мерзость… Такие кошмары мне еще не снились».              «Если такое, в принципе, можно считать кошмаром».              «Что вообще со мной происходит?!»               Сложно все-таки обозвать это одним словом. Нечто, в чем очень и очень боязно признаться самой себе, но что неумолимо лезет наружу из самых недр гнилой душонки — нечто, смешавшее в колюче-ядерную смесь и тоску, и ревность, и, прости господи, возбуждение, гадко ляпаяющее нижнее белье.              Тяжелый вздох прорезает тишину. Как деревянная, Лэйн садится на кровати, прикрывает ладонями лицо. Когда в родной постели так тепло, пахнет чистотой и хлопком, выпутываться из мягких оков одеяла в прохладу комнаты вообще не хочется. В особенности, когда понедельник наступает вот так быстро и резко.              Она тянется к телефону, стоящему на зарядке, жмет кнопку блокировки. Время — 5:27. До подъема на работу еще целый час, но сонливость, прямо как назло, испаряется напрочь. Непонимание все еще пульсирует в висках, а Лэйн будто даже и на толику не удивлена тому, что выдает ее мозг в качестве сновидения на этот раз.              Кажется, что ее тело потряхивает, и она горько хмыкает. Трет пальцами глаза, а на веках словно отпечатывается нежданный сон: стоит закрыть их, как в голове сразу же вспыхивает отвратительная сцена, так еще и на ее гребанной кухне! Брови хмурятся, лицо само по себе перекашивает в отвращении, и Лэйн все же поднимается с кровати.              Проснуться на целый час раньше из-за такого ублюдского сна даже обидно как-то. Чертов Ян не только отобрал у нее спокойствие, но еще нормального сна лишил. Просто класс, спасибо, ничего не скажешь.              Слившись в один мутный и серый поток, четыре дня выходных пролетели совершенно бесследно. Лэйн почти не выходила из квартиры, максимум, переступала порог, чтобы выкинуть пакеты с мусором и дойти до ближайшей «Пятерочки». Так, купить всякого по мелочи — газировку или что-то перекусить, но, откровенно говоря, все эти дни есть она тоже почти не ела. Перебивалась чем-то простым и легким, вроде овощных салатов без масла и детских фруктовых пюрешек, и сверху заливала все колой зеро, от которой на зубах оставался дурацкий химозный осадок. Рацион, на самом деле, далеко не питательный, но внутри кровавым сгустком собирался страх снова сорваться и свалиться в рецидив, так что уж лучше так. Хотя едва ли желание морить себя голодом можно назвать лучшим вариантом.              По большей части Лэйн проводила все время, лежа в кровати и разлагаясь в бесконечной ленте соцсетей. В диалог с Яном она больше не заходила, но и не блокировала нигде, хотя оповещения о его сообщениях то и дело всплывали под трещинкой на экране телефона, заставляя сердце с тяжестью ухнуть куда-то к ногам. Он спрашивал, как у нее дела, как она чувствует себя, даже коротко рассказывал о том, как сам проводил время — из-за промозглой погоды он сидел дома за просмотром фильмов, в частности, за «Звездной пылью», которая ему в итоге очень понравилась. Лэйн тогда чуть ли не взвыть захотелось; она, как ошпарившись, откинула телефон на другой конец дивана, свернулась калачиком, будто ей со всей силы врезали по животу, и еще минут тридцать просто лежала на месте, бездумно пялясь на лисичку, аккуратно вышитую на подушке оранжевыми нитками.              Она до сих пор не понимает, почему не может заблокировать его. Просто-напросто рука не поднимается нажать на эту страшную кнопку, будто так вместе с общением она обрежет все связывающие их ниточки и дочиста сотрет из головы воспоминания — и их перекуры, и колкости, и неловкий танец на корпоративе, даже желтую зажигалку, все еще лежащую в кармане ее сумки, этим действием перетрет в пыль. Отчего-то избавляться от этого груза Лэйн не хочется.              Слишком дороги воспоминания..?              Лэйн хмурится, кривит губы, пока умывает свое серовато-бледное лицо. Как на предателя, глядит на помятое отражение в зеркале, а затем, подметив на шее мелкие, до сих пор не прошедшие за столько времени бледно-фиолетовые синячки, вдруг трясет головой и со злостью кидает щетку обратно в стакан. Тот жалобно и неприятно скрипит по керамике.              «Дороги… Черт возьми, дороги».              «Придется надевать свитер с горлом. Твою мать».              Палка о двух концах. Рушить все одним нажатием на экран не хочется, но и игнор никогда не сделает лучше: он оставляет в неведении, в тишине, от которой мозг начинает натурально плавиться, заходить в тупик, и раз за разом задаваться вопросом «за что?». Лэйн прекрасно понимает это, но есть что-то больное, что-то одновременно мазохистское и садисткое в этом страхе: она мучает и Яна, маринуя его в тишине, как в ебанном спирте, будто отыгрывается и мстит за что-то, и себя, заставляя наблюдать за его бессмысленными попытками дописаться до нее.              Но, откровенно говоря, самое страшное только впереди. На работе она едва ли сможет так легко его избежать.              Натянув нелюбимый колючий свитер, Лэйн собирается на работу. В офис приезжает на час раньше, и дело тут не только в том, что малоприятный сон разбудил ее ни свет ни заря. Хочется прочистить голову, с мыслями собраться перед несомненно трудным днем, да и начать разбирать кипу бумаг, которую начальник до праздников оставил «на потом», стоит уже сейчас, а иначе домой она уедет часов в 11 вечера.              Лэйн по привычке открывает окно, впускает свежесть в затхлую приемную, которая выглядит сегодня как-то иначе — то ли из-за неба, непроглядно серого и пасмурного, то ли из-за в принципе хмурного настроения все вокруг затягивается рябящим полумраком. Экран компьютера ядерной синевой неприятно жжет сетчатку, режет глаза, и все видится таким беспросветно унылым, что хочется лишь упасть головой на стол и заново заснуть. Лишь цветок на краю стола, как обычно, приветствует ее, махая листочками из-за сквозняка, да и то за четыре дня в одиночестве он успевает набрать на себя нехилый слой пыли, так что тоже выглядит каким-то посеревшим.               Лэйн, словно извиняясь, легонько поджимает губы, когда протирает зелень влажной салфеткой. Касается легко, аккуратно, боясь сломать или навредить, а затем наливает себе чай и принимается за работу.              Как ни странно, монотонность хорошо отвлекает от неустанно роящихся в голове мыслей: перекладывать бумажки по разным папкам, пробивать дыроколом огромные стопки документов и прошивать их толстыми нитками теперь кажется очень медитативным занятием, хотя в обычный рабочий день Лэйн этого просто терпеть не может. Шероховатость картона приятно щекочет подушечки пальцев, шелест страниц глушит непрошенные мысли… К началу рабочего дня все документы на подпись уже аккуратно покоятся на столе начальника.              Не без удовольствия Лэйн оглядывает проделанную работу — ну хотя бы Гендельсман от нее сегодня отстанет.              И будто в подтверждение, телефон вибрирует от сообщения в рабочем чате.              гандон аркадьевич       Коллеги, доброе утро! Я на больничном до конца недели! Прошу в мое отсутствие вовремя выполнять свои задачи!! Я все так же вижу ваши результаты!!!!              От огромного количества восклицательных знаков так и хочется по привычке разбить себе лоб, но вот дурацкая манера письма, обычно бесящая аж до конвульсий, в этот раз почему-то даже не задевает. Да еще бы, плевать на это, когда тут такие новости — Гендельсмана не будет аж до конца недели! Это ж наконец можно работать без вечной «Леночки» и нескончаемого «сделай мне кофе», можно вовремя уйти домой, можно в перерывах между заданиями залипать в телефон. Счастье-то какое!              Правда ведь?              Так оно и происходит: до обеда Лэйн от работы не отвлекается и не дергается, даже не думает ни о чем отстраненном. А вот после, когда добрая часть поручений оформлена и остаются только жалкие согласования с подразделениями и службами, в голову жужжащими насекомыми начинает лезть всякое — то в разговорах, слышимых из коридора, начинает чудиться чей-то голос, то на рекламном баннере в браузере мелькает знакомый взгляд, то кажется, будто в дверь кто-то стучит…              А, стоп.              Стучат на самом деле.              Продолжая дописывать очередной никому не сдавшийся эмейл, Лэйн поднимает взгляд на дверной проем, и ее чертово сердце, кажется, на миг встает. Перестает биться, замирая в груди булыжником, а затем заново запускается с каким-то до боли неприятным рывком.              — Привет, — Ян заглядывает в кабинет; по его губам расплывается глуповато-радостная улыбка, — Можно?              «Нет. Нельзя. Вали отсюда. Не трави мне душу, ради бога».              — Заходи, — бесцветно хмыкает в ответ, обводя взглядом уже в сотый раз давно напечатанное в окошке письма «Добрый день!». Мозг упрямо отказывается генерировать для него хоть что-то дельное, так что приходится создавать видимость активной деятельности.              И зачем?              «Чтобы он отстал».              Мысль сильно жжет черепную коробку, но это все же правда. Лэйн необходимо, чтобы Ян больше не приближался к ней и на метр, иначе — подсказывает внутренний голос, — все пойдет крахом. Она обожжется о его нежность, своей глупой наивностью поломает себя, потратит его время, и все. Сама потонет в страхе, покроется коростой и совсем мелкой, незаметной железкой заржавеет.              Нет ничего хорошего в этих всех чувствах. Лэйн знает, они от нее оставят только выжженное поле. Все, что произошло у них с Яном — это просто ошибка. А ошибки нужно исправлять, и если для этого нужно оттолкнуть его, то она сделает что угодно, даже самую мерзостную гадость, чтобы все исправить.              Он заходит в кабинет как-то несвойственно угловато, неуклюже, но улыбается так, будто с нетерпением ждал встречи. Есть, правда, что-то в его выражении лица… Что-то настороже. Будто предчувствие чего-то плохого залегает между бровей и нервно кривит ему уголки губ.              — Ну, — тянет он неловко, — Можешь начинать ругаться.              Лэйн даже глаз от компьютера не отрывает:              — Зачем?              Секундная пауза повисает в воздухе. Ян хмурится чуть сильнее.              — Э-э, — он запинается, а затем быстро тараторит; кажется, что эту речь он заготовил заранее, — За то, что я, как последний мудак, ушел от тебя тогда утром. Я… Я не должен был, правда, это мерзко, и я безумно виноват перед тобой. Просто из башки всё вылетело, мне ехать надо было к…              — Ян, забей, — она перебивает, не давая и шанса, чтобы объясниться. Знает, чувствует подсознательно, что если услышит внятную причину, даже не важно, насколько она может быть обоснована, то уже вряд ли сможет оттолкнуть. — Все ок. Я же писала.              — Да, я видел, но… — выдыхает в легком непонимании, глядит на нее сверху, а она все так же пялится в экран, бездумно клацая мышкой. — Лэйн, ты злишься? Имеешь полное право, если что, я только хочу объяснить всё.              — Я не злюсь.              — Тогда почему молчала все выходные? Я писал тебе, переживал. Думал, вдруг что случилось…              Лэйн замирает на миг, даже дыхание задерживает. Палец так и остается занесенным над левой кнопкой мыши.              Почему она молчала?              Вдруг что случилось?              Ну вообще да, случилось. Сущие пустяки, на самом деле. Всего-то пыталась всеми силами затоптать в себе первые ростки чувств. Думала о том, какая же она мерзкая, боролась с диким желанием размозжить себе голову об асфальт. А еще усиленно представляла то, как он трахается с другими девушками: с блондинками, брюнетками, рыжими, но никогда с собой. Что она этим вообще добивалась? Хотела возненавидеть его настолько, чтобы начать испытывать отвращение? Если так, то вышло из рук вон плохо — на сердце от этих выдуманных картинок по-прежнему лишь ноет боль, а на глаза то и дело наворачиваются слезы.              — Занята была. Сообщения не видела, сорри.              Ага, как же не видела она. Пялилась на них через уведомления все выходные и молчала.              «Дура. Какая же ты дура».              Тяжело и будто устало, Ян вздыхает, обходит стол, вставая рядом с Лэйн, и, чуть наклонившись, поворачивает офисное кресло на себя. Держит руки по обе стороны от ее плеч, сильно сжимает обивку, заставляя наконец обратить на себя внимание.              — Ты что делаешь? — раздражение проскальзывает в голос, Лэйн глядит на Яна зло, почти взбешенно.              — Лэйн, — его тон делается серьезнее, тверже. — Поговори со мной. Я же вижу, что-то не так. Скажи только, что именно. Это из-за того, что я ушел? Прости меня, умоляю. Хочешь… хочешь я на колени перед тобой встану? Или, не знаю, куплю, что захочешь? Хочешь я…              — Да не надо мне ничего! — дергается, пытаясь сбросить руки Яна с кресла. Не выходит, — Да, боже, просто не бери в голову! Мы всего лишь переспали, ничего тут страшного нет. Я прекрасно могу сделать вид, что ничего не было.              От сказанного Ян почему-то аж отшатывается. Опускает ладони и выпрямляется; по его лицу мимолетно бежит какая-то тень, будто слова Лэйн что-то больно задели в нем.              Поджав губы и потупив взгляд, он произносит, тихое и до жути уязвимое:              — А я вот не могу.              Лэйн хочется ударить его, хочется выставить за дверь — хочется заткнуть рот любым способом, лишь бы он не продолжал говорить дальше. Кажется, она понимает, что он собирается сказать, чувствует, как в его рту так и жжется от сладости фразы, ощущает, как слова вертятся прямо на кончике языка…              — Лэйн, ты мне, правда, нравишься. Очень.              «О нет».              «Твою мать, нет, нет, нет…»              «Зачем, зачем ты это сморозил?»              Она аж морщится. Как же все плохо, безумно плохо. Что она, черт возьми, натворила?!              Откуда-то из коридора слышится андроидовский рингтон, чей-то кашель и короткий смех, но в ушах стоит такой звон, что все окружающее уходит даже не на второй, а на третий план. Тишина-трясина тянет, утаскивает их к себе, и Лэйн искренне кажется, что приемная погружается в еще больший полумрак.              Ян напротив нее, и взгляд у него такой обеспокоенный, такой неоправданно мягкий, что на мгновение хочется забить на все и повиснуть на его шее. Хочется броситься в его руки, скрыться в крепких объятиях, прямо как несколько дней назад, и забыться. Ей плевать, почему он ушел, и она, честное слово, не злится. Это все такое пустое и мелочное, да и не такой Лэйн человек — вторые шансы она уж точно умеет давать. И не только вторые, третьи, четвертые, пятые, даже шестые…              К Яну под ее ребрами внезапно оказывается столько нежности. Столько трепетного и хрупкого таится в мыслях о нем. Ведь он молодец: вопреки ее черствости и грубости продержался рядом дольше всех, ровно до того момента, когда уже ей самой нужно дать заднюю и отдалиться. И поэтому она все равно режется об этот мерзотный страх, плесенью и ржавчиной сжирающий в ней все хорошее.              Он все равно уйдет.              Все равно бросит.              И она все равно будет одна. Всегда.              Не лучше ли пресечь все на корню? Не дать себе разнежиться в чужой мимолетной заботе и не подыхать потом от холода, убийственным контрастом пронизывающим тело и душу?              Лучше. Для всех.              Слова срываются с ее губ твердо, прямо режут тишину своей остротой:              — А ты мне нет, — останавливается на мгновение, а затем чеканит ядовито, отчаянно пытаясь ужалить в самое нутро. — И ебешься ты так себе. Запоминать уж точно нечего.              Господи, что она несет вообще. Врет и не краснеет. Лжет и ему, и себе, так еще и неожиданно для самой себя слышит, как в собственном голосе отвратительно лязгает холод.              По лицу мелькает множество эмоций, они быстро сменяются одна за другой, и Яну требуется пара секунд, чтобы сообразить, что она только что сказала. Лэйн видит, как он замирает всем телом, как дергается кадык, когда он тяжело и нервно сглатывает. При этом в темно-зеленых радужках еще теплится какая-то надежда, и он, не отводя глаз, чуть растерянно говорит:              — Ты же… Это неправда. Я не верю, что ты взаправду так думаешь.              Лэйн выдавливает из себя ухмылку, уродскую и специально ехидную.              — С чего ты взял? Мы знакомы месяц, ты меня совсем не знаешь. Как и я тебя.              — Да. Но мне и этого вполне достаточно, чтобы понять — ты не просто так меня отталкиваешь. И что ты боишься чего-то.              Вот же ж…              «Черт. Прямо насквозь видит».              — Лэйн, — голос слегка смягчается, а сам Ян садится перед ней на корточки. Их глаза теперь находятся на одном уровне, — Ты думаешь, я не вижу ничего? Не вижу, как ты волнуешься, когда приходится общаться с кем-то? Не вижу, что вся твоя грубость и сарказм — это просто защита? Поверь, вижу. Тебя вижу, черт возьми, и понимаю. Если тебя смущает, что мы ничего не знаем друг о друге, то я готов рассказать тебе все. Что ты хочешь знать? Я все расскажу, правда…              Ян делается таким отчаянным, почти умоляет, и на душе становится в сотню раз хуже. Про себя Лэйн молится уже всем богам подряд, чтобы он перестал, заткнулся, или хотя бы сделал что-то мерзкое, чтобы даже на долю секунды вызвать в ней злость или неприязнь. Но, как назло, этого не происходит — Ян все еще хороший. Прямо до боли, до раздражения, до скрипа хороший. Во рту вдруг пересыхает, и Лэйн шумно издает какой-то чересчур громкий вздох. Ее пальцы слегка начинают подрагивать, но она упрямо стискивает кулаки и прячет нервозность куда-то вглубь, подальше, прямо на задворки сознания.              Ей неестественно перекашивает лицо, и внезапно оно ощущается совсем чужеродным, словно восковой маской, натягивающей кожу. Мозг в это время судорожно ищет ответ, да такой, чтобы побольнее, чтобы напрочь отбить у Яна желание приближаться к ней.              Он смотрит на нее так жалобно, забито и обеспокоенно, что, ей-богу, ей физически становится больно от собственных слов:              — Слушай, ты вроде говорил, что не придурок, и что если я не хочу общаться, то могу сказать напрямую. Так вот, говорю напрямую — я не хочу с тобой общаться. Понимаешь? А теперь уйди, у меня полным-полно работы.              В наэлектризованном воздухе снова виснет пауза, да такая, что нарушать ее кажется чем-то опасным, сравне удару в тысячу вольт. В остекленевшем взгляде Яна сквозит вселенская растерянность, и он поджимает губы. Начинает часто моргать и хочет уже что-то ответить, как вдруг опускает подбородок к груди, пряча и отводя глаза. Легонько кивает и, будто смирившись, поднимается на ноги.              — Хорошо. Я понял.              И уходит. Совсем тихо, даже не хлопая дверью, ровно и не быстро. Лэйн слышит его удаляющиеся шаги, и выдыхает, только когда отдаленно дзинькает, оповещая о своем прибытии, лифт.              Ну все.              Все. Молодец. Теперь он точно не вернется.              Сделала то, что было необходимо.              Так было нужно.              Правда ведь?                            

***

             В кабинете начальника душно, хочется открыть окно от того, насколько много народу забилось сюда на планерку. Лэйн делает заметки для руководства, коротко печатает на ноутбуке сводку всех докладов, пока Гендельсман все так же скучающе слушает какого-то подчиненного из техотдела. Остальные тупят глаза о стены и длинный руководительский стол из массива.              За окном — непроглядная серость из дождя, снега и выхлопных газов. Сентябрь и большая часть октября пролетают мимо Лэйн со скоростью света, она толком даже не успеет заметить, как повсюду пестрящая, огненно-рыжая листва превращается в перегной под ботинками, а мокрый снег с дождем, кажется, в одно мгновенье облепляет все улицы. Москва сереет, становится тусклой и невзрачной, но на это, откровенно говоря, плевать. Вообще, в принципе, становится как-то все равно. На себя в особенности.              Она делает все на автомате, и жизнь постепенно возвращается в свое привычное русло — дом-работа, работа-дом, бесконечная лента соцсетей, как отвлечение, и сон — гораздо больше сна, чем нужно физически.              Знакомые тишина, пустота и одиночество, не смеющие ни ранить, ни обрадовать, одинаково серые будни и бесконечное безразличие — все они снова занимают свои законные места, но теперь в это безликое нечто примешивается какое-то неприятное, горькое послевкусие. Будто что-то новое, что-то, что очень сложно игнорировать все равно проникает ей в душу и обосновывается там, как у себя дома.              Становиться обратно невидимой для всего мира было больнее, чем раньше, однако, святое убеждение в том, что этот выбор — самый верный, и что катастрофа была предотвращена, притупляют это иррациональное жжение в районе солнечного сплетения.              Лэйн никогда до конца не признается себе в этом, но это чувство — это тоска. Такая тонкая, вечно ноющая боль, которая то утихает, то с новой силой стискивает израненное сердце. Всегда легче, конечно, списать все на какой-то внезапный спазм, легче сетовать на вселенскую усталость, легче отмахнуться и, наверное, в сотый раз за день повторить себе «мне плевать». Но дурные мысли о том, что она, и правда, скучает, от такого игнора начинают лезть все активнее, и это не может не раздражать. В обычные рабочие дни внутренний голос просто затыкается работой. Можно запихнуть переживания куда подальше, запереть за кучей замков и просто-напросто не обращать внимания.              Вот только наедине с собой это не прокатывает.              Наедине с собой она уже раз в десятый мимолетно думает, что хочет пересмотреть «Ван Хельсинга», и что в ее сумке все еще лежит желтая зажигалка. Лэйн не сразу даже ловит себя на этих мыслях, перекатывает их в голове с минут десять, а потом, уже нащупав в кармане эту зажигалку, или уже почти дописав в поисковой строке «ван хельсинг смотреть онлайн», вдруг останавливается и аж дергается.              Как бы она это ни отрицала, но Ян будто корнями укрепился в ее памяти и возникает теперь в голове как-то непроизвольно и резко. То какой-то стикер со смешным котом, утонувшим мордочкой в молоке, вдруг вылетит из-под кипы бумаг; то у мимо проходящего мужика сигареты запахнут, как у Яна, то одно, то другое, то третье… Кажется, что она ничего о нем не знает — ни фамилии, ни семьи, ни прошлого, — и одновременно с этим знает так много, что мозг разрывает от противоречий. Знает, например, что на обед он часто берет овощной суп с фрикадельками и куриные шницели. Знает, что он до жути любит кофе, что его любимый линер для рисования от фирмы «Micron» и что сигареты он носит в кармане рубашки на груди. Знает, что он обожает галстуки, что документы на подпись он всегда приносит в одной и той же бордовой папке и что на плечах у него есть какие-то неровные шрамы. Интересно, откуда они…              Так, стоп.              Это не ее дело.              Лэйн легонько трясет головой из стороны в сторону, будто отгоняя от себя все непрошенные мысли. Оглядывается украдкой вокруг — не увидел ли кто ее замешательства.              Нет, никто, слава богу. К тому же, Яна среди толпы в кабинете нет. Ну и хорошо. Никому — и ему, особенно — не надо знать, что с ней что-то не так.              За почти два месяца они не перекидываются ни единым словом. Когда до этого каждый божий день был наполнен разговорами ни о чем, перекусами из кофейни и нарочито оскорбительными шутками о начальстве, такая тишина кажется чем-то на уровне фантастики и идиотизма. Она неестественная, вымученная, и Лэйн как-то раз искренне думает, что, вероятно, со стороны, для их общих коллег, это выглядит странно. Однако, никому, по правде говоря, нет дела — никто не спрашивает, почему они перестали общаться, никто не видит их косых взглядов друг на друга, всем вообще плевать. Поэтому на людях Лэйн не составляет никаких усилий держаться как обычно и делать вид, что ничего не произошло, да и не то, чтобы кто-то интересуется этим. Она снова белесый призрак, снова пустое место, которому можно оттоптать ноги в метро или подрезать в очереди — для нее это уже ничего, так, просто типичный вторник. Главное же, что никто не видит изменений, хотя фальшь на лице и становится все более заметной.              Из-за того, что их кабинеты находятся на разных этажах, а Ян полностью перестает заглядывать в приемную, пересекаются они очень редко, а если и сталкиваются, то упрямо отводят в сторону глаза. Смотрят друг на друга лишь по чистой случайности, да и то, не напрямую — чаще всего через отражение в зеркале лифта, когда они сталкиваются в нем под конец дня. Взгляд непрямой, под каким-то странным, тупым углом и замутненный разводами на отражении, но даже от этой мимолетной встречи сердце замирает, а дыхание, будто кулаком, выбивает из груди. Лэйн каждый раз после такого еще долго не может спокойно вздохнуть.              Она никогда и ни у кого за эти месяцы не спрашивает, как там поживает Ян. Не интересуется его состоянием ни у единой души, но вот если слышит что-то хотя бы отдаленно связанное с ним, хоть какой-то косвенный разговор, касающийся его обязанностей или поручений, даже если просто слышит его имя — тут же впитывает в себя информацию, будто губка. Запоминает, записывает даже самую незначительную мелочь на подкорку. Мысленно радуется, когда ему выписывают повышенную премию. И все равно держится в стороне. Как-то раз, услышав от кого-то из инженеров о том, что Ян ушел с работы пораньше, Лэйн даже невольно представляет, зачем. Выдумывает ему жизнь без себя — спокойную, полную радостей и секса, лишенную ее въедливой ржавчины и гнили. Она представляет, как он ходит на свидания, как улыбается какой-то до одури милой девушке, и понимает, что так оно и должно быть. Пусть у него все будет хорошо, пусть он найдет себе любовь, счастье. С кем угодно, но не с ней.              — Так, ну что ж… На этом, я думаю, все, — когда инженер заканчивает свою речь, Павел Аркадьевич, вымученно прокряхтев, откидывается на своем кресле; то скрипит под ним надрывно, будто по-человечески вздыхая. — Спасибо за ваши доклады, завтра соберемся еще раз, чтобы распределить поручения. Если у кого-то еще есть важная информация, озвучьте ее, и мы разойдемся.              — Да, у меня есть, — мелодичный женский голос раздается где-то у Лэйн за спиной; она оглядывается, видит ту самую Асю из кадров, неловко переминающуюся с ноги на ногу под пытливыми взглядами почти двадцати человек. Брови сами по себе начинают хмуриться от ее вида, а колкий прищур так и застывает у Лэйн на лице.              Ася, как, похоже, и всегда, выглядит безупречно, словно маленькая куколка, о которых все девочки мечтают в детстве: щеки румяные, глаза ровно подведены тенями, серое офисное платье сидит прямо в пору. В животе от ее идеальности снова на секунду жжет ревностью, а перед глазами опять мелькают выдуманные картинки с сахарной жизнью Яна, частью которой Лэйн мысленно иногда делает и эту многострадальную Асю.              Но стоит ей продолжить говорить, наваждение спадает:              — У нас у Яна Воронова из бухгалтерии случилось несчастье — у него умер отец. В кадрах мы сегодня организовали сбор, на похороны. Можно сколько угодно скинуться наличкой, а можете перевести Яну прямо на карту. Думаю, сейчас… Ему это хоть немного, но поможет.              — Ох, — вздыхает Гендельсман, наигранно касаясь своей груди, — Какой кошмар! Надо обязательно поддержать парня…              Для Лэйн мир в одно мгновение мутнеет. Она даже не осознает до конца, что слышит, и про себя саркастически усмехается — во прикол, оказывается, в их бухгалтерии работают аж два Яна, и у одного из них умер отец. Ведь это даже теоретически не может быть ее Ян — тот с которым она переспала и которому в своей голове уже выстроила идеально-плоскую жизнь. У ее Яна нет фамилии, нет родителей, нет отца, который может двинуть концы. У ее Яна все хорошо, есть до невозможности любящая его девушка и все у них уже идет к пышно-пафосной свадьбе.              А потом голову бьет мыслью — какова вообще вероятность, что в их блядской бухгалтерии может быть два человека по имени Ян? Имя же не сильно популярное…              Только через пару секунд до нее наконец доходит — это он и есть.              «Воронов». Не так Лэйн думала, что узнает его фамилию, далеко не так. Она прогоняет ее в мыслях, ставит в один ряд с именем, крутит со всех сторон в голове, и будто смакует то, как теперь ощущает Яна. Невольно думается, что ему, собственно, идет его фамилия, но сейчас это не самое главное.              В своей короткой жизни Лэйн никогда осознанно не проходила через утрату. Своего отца она знать не знала, до сих пор даже понятия не имеет, жив он или нет, мать рядом, в соседнем районе, питомцев у нее никогда не было, а бабушка с дедушкой умерли еще до того, как она, в целом, умела запоминать людей, — годика в два-три, — так что скорбь для нее была чем-то неизведанным, незнакомым. Вероятно, что оно к лучшему, чувство это, по рассказам других людей, одно из самых тяжелых и неприятных на свете, и Лэйн никогда и не стремилась узнать о нем получше. Ведь безумно страшно думать, даже допускать хоть какую-то мысль о том, что, например, сердце ее матери когда-то остановится. Каким бы хреновым родителем она ни была, Лэйн все еще ее дочь, и она — единственный родной человек, что у нее вообще остался на этой планете.              Но вот сейчас что-то ёкает внутри. Вероятно, Ян проходит через это неизвестное, до жути страшное чувство. Наверное, ему больно. Наверное, он потерян. Наверное…              Господи, блять, это же никак не вяжется с тем, что Лэйн себе навыдумывала о его вакуумно-розовой жизни. А вдруг у него не все хорошо? Вдруг у него нет никакой идеальной девушки, которая любит его без памяти и которая каждый вечер утешает его в постели? Тогда у него, наверняка, есть родственники, которые могут поддержать? Или же друзья, которые успокоят за стаканом-другим пива?              У него же, наверняка, есть братья, сестры, друзья?              Твою мать, она и этого о нем не знает.              «А вдруг… Вдруг он сейчас совсем один?»              Этой мысли хватает, чтобы застыть от ужаса. Коллеги выходят из кабинета, переговариваются, идут курить, обедать или со всех ног бегут в туалет после долго двухчасового собрания, а Лэйн только и может, что дойти до собственного стола и скукожиться в кресле. Должна ли она написать Яну? Должна ли позвонить или вообще поехать к нему лично? Она внезапно чувствует, что хочет именно последнего, но что она вообще собралась делать, если даже банально не знает, куда ехать — «недалеко от Долгопрудного» это ни хрена не точный адрес, по которому можно заявиться, а большего у Лэйн банально нет. Тревога крутит петли по извилинам, сдавливает сердце паникой, и голова начинает пухнуть от раздумий.              Почти весь оставшийся день Лэйн думает об этом. Думает о том, чтобы поехать, чтобы написать Яну, и даже печатает в их диалог такое короткое «привет, мне очень жаль», но в итоге стирает сообщение, так и не отправив. Думает о том, чтобы хоть узнать в кадрах побольше информации, — у них же всяко есть адреса проживания работников, — но все в ней противится этому порыву, вторя «да у него есть, кому поддержать, он не один, не нужна ему такая, как ты». И все в этих гадких мыслях пропитано осточертевшим страхом одиночества, от которого тянет блевать похлеще очередного приступа булимии.              Надоело. Черт возьми, надоело бояться.              Желание действовать импульсом проходится по всему нутру. Впервые в жизни она не хочет улизнуть в свой комфорт, не хочет отгораживаться и убегать. Этот импульс в разы сильнее ее страха, сильнее ее желания быть защищенной и сильнее чувства стыда за собственную слабость.               Ей хочется действовать не из своей безопасности. Не из эгоизма, холодом пропитавшего ее характер и разум, а из того, что она искренне беспокоится.              Когда Лэйн приходит в кадры, на настенных часах светло-зеленым неоном горит 17:32. Ася в кабинете почему-то одна, сидит, откинувшись на спинку кресла, за своим компьютером, пьет из большой белой кружки какой-то ароматный чай и выглядит очень расслабленно, по-домашнему как-то. Лэйн бы даже назвала ее милой — поверх строгого серого платья на изящные плечи теперь накинут темно-красный кардиган с вышитыми по краям сердечками, и это еще больше подчеркивает миловидную кукольность ее образа, — если бы не собственная предвзятость.              Лэйн жмется в дверном проеме, чувствует себя нелепо, но все равно подходит ближе. В кабинете у кадров очень уютно: кто-то принес и повесил на окно гирлянду-занавес, мягко подсвечивающую цветочный узор на тюле, по всем подоконникам расставлены цветы в горшочках — орхидеи, бальзамины, фиалки, — и некоторые из них даже цветут красивыми розово-фиолетовыми лепестками.              Стоит Асе поднять взгляд, как ее подкрашенные розоватым блеском губы растягиваются в по-человечески теплой улыбке:              — Привет. Ты же… Лэйн, верно?              Она кивает в ответ, не веря, что кто-то еще запоминает ее несуразное для России имя.               Ася продолжает, чуть наклонив голову, спрашивая:              — Чем могу помочь?              — Эм, да, привет. Я насчет… Яна из бухгалтерии.              — А, да, конечно... Ты присаживайся пока, чай хочешь? — она встает из-за стола, хлопочет, нагнувшись над тумбочкой, стоящей рядом со своим столом, уже доставая из ящика еще одну кружку.              — Да не стоит, не утруждайся.              — Ой, да ладно тебе, — отмахивается она, обходя стол и открывая дверцы высокого шкафа напротив; когда она проходит рядом, приятный, цветочно-ягодный шлейф духов тянется за ней следом. — Не убудет от меня, если налью тебе чашку чая. Тебе какой — малиновый или персиковый?              Лэйн легонько прикусывает себе язык, будто напоминая, что она тут по делу вообще-то. А затем, видя то, как дружелюбно и мягко на нее смотрит коллега, сдается, почти что не выдавливая из себя ответной улыбки:              — Малиновый.              — Правильно, он мне тоже больше нравится! — чуть смеется Ася.              Через пару мгновений на столе оказываются такая же белая кружка с дымящимся чаем и коробочка с карамельным печеньем, от вида которого Лэйн сразу невольно морщится — слишком сладко, слишком сытно, настолько, что кажется, будто рвотный рефлекс от разыгравшейся булимии уже начинает жечь глотку.              — Бери печеньки, мы вчера с дочкой весь вечер старались, — Ася плавно присаживается на свое кресло, параллельно придвинув печенье чуть ближе к Лэйн.              «Что? С дочкой? Я думала, она…»              На секунду Лэйн аж виснет, пытаясь нормально осознать услышанное, и горечь в горле, слава богу, начинает тут же отпускать — не хватало еще блевануть в офисе. Так еще и прямо перед этой Асей.              — У тебя есть номер телефона Яна? Или у тебя наличкой?              Вопрос разрезает секундную тишину, и кончик языка вдруг жжет стыдом — денег на похоронные сборы Лэйн подготовить не успевает, и неловкость поэтому начинает чуть покалывать подушечки пальцев.              — Я на самом деле не насчет сбора. Я, — все же вздыхает она, скользнув взглядом по рабочему столу и упрямо игнорируя это чертово печенье, стоящее почти что под носом. — Я хотела съездить к нему, а точно адреса не знаю. Думала спросить у кого-то здесь. В анкете же вроде есть пункт про место жительства, да?              — Угу, — Ася кивает, чуть поджав губы. — Пункт есть, но есть еще и проблемка… — по лицу девушки мелькает тень сочувствия. — Нам не разрешают разглашать такую информацию о сотрудниках.              Внутри Лэйн что-то ухает вниз. Она разочарованно вздыхает, нервно делает глоток из кружки, отмечая, что чай, и правда, очень вкусный.              Значит это все? Неужели ее беспокойство за другого человека потухнет так нормально и не разгоревшись? Споткнется о реальность и чертову корпоративную культуру, в которой понятие «конфиденциальность» работает только в самые ненужные моменты?              Господи, ну и нелепость. Хочется исчезнуть, провалиться на пять этажей под землю, как вдруг Ася неожиданно подает голос:              — Но ой! — лукаво, даже как-то заговорщически кривит губы, и при этом что-то клацая мышью на компьютере. — Какая неожиданность, мне муж звонит. Я отойду ненадолго поговорить, а ты пока посиди тут, хорошо?              — Х-хорошо… — голос на миг запинается от непонимания, но веселый прищур и хитро подмигивающий взгляд Аси ясно дают понять — она это все специально. Специально подхватывает свой телефон со стола, который экраном даже не вспыхивает от звонка, специально выходит в коридор, специально оставляет открытую вкладку с отсканированной анкетой Яна на экране.              Даже специально выделяет курсором адрес проживания в тексте. В груди у Лэйн снова начинает дергать от предвкушения.              «Черт. А она, оказывается, не такая уж и стерва…»              Сфотографировав на телефон так любезно открытую анкету, пальцы сами зачем-то сворачивают вкладку — ну на всякий случай, мало ли кто зайдет и, прости господи, увидит «совершенно секретную» информацию об одном из бухгалтеров. И взгляд сам цепляется за рабочий стол, а если быть точнее, за заставку, непроизвольно вызывающую у Лэйн улыбку умиления: на светлой фотографии Асю с одной стороны в щеку целует белокурая девчонка лет пяти — судя по всему дочка — а с другой, улыбаясь широко и довольно, за талию ее приобнимает высокий мужчина с темно-русыми волосами, забранными в хвост.              «Надо же… У нее своя семья».              Лэйн вдруг снова пробивает легкий стыд: зря, наверное, она так плохо думала об Асе, зря видела в ней хоть какую-то угрозу, хоть какую-то конкуренцию. Никто не претендовал на Яна. Никто даже не смотрел в его сторону, не флиртовал на перекурах и уж тем более не являлся частью его «сахарной идеальности». Лэйн сама все выдумала и сама все испортила. Черт возьми, дура, дура, дура!              На выходе она еще раз встречается с Асей, которая в коридоре действительно болтает с кем-то по телефону, благодарит ее шепотом и впервые за два месяца искренне улыбается. Будто наконец ощущает, что не весь мир глухой, слепой и серый, и что не все встречающиеся люди всегда будут пытаться сломать ее.              Есть все же что-то хорошее в этой жизни, думается ей, когда двери офиса с грохотом закрываются за спиной. Время 18:15, она точно должна успеть на электричку в семь вечера.              Что-то хорошее…              Или все же кто-то?                                                 

***