Глава 3. Кресты.

Чужие

чужие

чüжие

ч_ж...ие

...реки, чужие мосты

Родные руки, стальные мечи

Родные звуки, золотые кресты

И открылись её очи. Но какой ценой? Веки дрогнули не от желания, от приказа. Взор разрезал чёрную хвою чужого леса. Не её. Не родного. Не живого. Мёртвого... Гнилого... Вонючего... Кишащего личинками омерзительных падальщиков... Даже не так, Лес был стерильным, как мертвый файл, записанный с ошибкой. Она не дышала. Дышал он. Перед ней. Словно забирая весь воздух в округе. Высокий. Безликость, обёрнутая в ткань. Сквозь его силуэт как будто плавали шумы — разломанные фрагменты голосов, запахов, команд. И в его руках — ОНА? Точнее, её кукла. Связанные верёвками пальцы. Мох вместо волос. На груди — выжжено имя. РУЮЛЬ. На спине — ВЕДЬМА. Её руки тоже были связаны, пальцы болели, будто перетянуто-переломанные или умершие? — Нет. — Пожалуйста, нет... — крик раздирающий нутро-землю-сердце. Слова вылетели без дыхания, без звука, она не услышала, но он услышал. Она судорожно в припадке, не дыша, не видя, не слыша, не живя, отползла, как можно дальше, как можно быстрее, как можно... Голова склонилась чуть набок, будто он наслаждался её страхом как тишиной в церкви. — Нет, нет, нет, не надо, Я НЕ ХОЧУ! Она рванулась вновь — но тело не отозвалось. Пальцы не слушались.

Сл0маны.

Н0ги не двигались.

0тказали.

Руки не шевелились.

0т0рваны.

Г0л0ва не слушалась.

0тключена.

Лес не дал ей уйти. Каждое дерево, каждый корень, каждый невидимый импульс — держали её внутри, обвивали корнями, протыкали плоть, душу, разум. — Ты проснулась. Потому что Я так решил. Голос? Нет. Мысль. Команда. Зов. Не её. Он не принадлежал ей. Чужой. Паразит. Её вены — кабели. Он поднял куклу выше. Сжал её руку. И её собственная кисть дёрнулась, выворачиваясь. Как будто она — всего лишь проекция, затёртая копия. — Ты — не субъект. Ты — инструмент. — Ты — мой лесной канал. — Ты — сбой, который я перепишу. Она заорала. Это был не крик боли. Это был крик узнавания. Она чувствовала, как он стягивает её Я, как кожу. Как её имя размывается, становится функцией. Но где-то глубоко внутри... В том месте, где кровь текла не по венам, а по снам... Что-то царапнулось. Острым. Тихим. Её. И тогда она увидела: Чуть выше — над-в яме, как в рассчленении земли, где корни были чёрными, как высохшая кровь, стояли трое. Без слов. Без лиц, в которых можно было бы прочитать сочувствие. Маски. Его глаза стекли, как линзы. Тоби. Его руки дрожали не от страха, от перегрева. Худи. Он смотрел и не моргал. Они наблюдали. Они не вмешивались. Они уже знали, что бесполезно. Рюуль рванулась снова. Бессильно. Бесполезно. И в этот момент — кукла в руках Слендера задышала.

***

...И открылись её очи. Но какой ценой?

Реки,

Мосты,

Руки,

Мечи,

Звуки,

Кресты...

Она очнулась в сырой глине, будто вырвана с корнем, как цветок, которого никто не сажал. Сверху, над ней — не небо, а лица. Три. Как метки. Маски. Как мёртвая стеклянная маска, отражающая чужую волю. Тоби. Дрожь не тела, а кода. Худи. Лицо — пустота, на которую натянуто задание. Они стояли на краю ямы, как над братской могилой. Смотрели вниз. На неё. А рядом — Он.

Слендер.

Не безликость — отсутствие права на взгляд. Он держал куклу. Маленькую, грязную, грубо сшитую — её. Волос — её. Обрезки ткани — её. Внутри — нечто, что не_принадлежало ей. Она поняла. — Нет. Пожалуйста… не надо. — выдохнула, и в этом не было ужаса. Было осознание неизбежного. Он потянул за ниточку. Она задохнулась. Не от боли — от чужой команды, которая разлилась по нервам. Их цель была проста: сделать ведьму куклой. Сломать ураган в алгоритм. Вписать её в структуру Леса. Прокси не отвернулись. Они знали — она станет своей. Или ничьей.

***

И открылись её очи... Но какой ценой?

Чужие…

Чужие…

Чужие?, чужие!

Чужие?, чужие!?!*** —

Родные

Р0дн_е кр&с?ы!

Рядом больше никого не было.

Пальцы.

Её?

Грязь.

Её?

Раны, ссадины, царапины, ногти содраны, с корнем, валялись рядом.

её.

Руки.

Исцарапаны.

Болят.

Ноги, будто бы её искусала злобная бешеная овчарка.

Тело её, но в то же время и нет.

Одежда её, но такая грязная, зловонная, липкая.

***

И открылись очи ЕЁ. Какой ценой? — Открывай глаза, Мальвина, малолетняя шлюха — что-то тяжёлое давило на живот, хотелось проблеваться. Удар. — Просыпайся. Я СКАЗАЛ ПРОСЫПАЙСЯ — он яростно замахнулся. Кулаком. По лицу. Голова отлетает, в противоположную сторону. Боль — отрезвитель. Индикатор. Живая, к сожалению-счастью, пока что. Ещё удар. Во рту появляется кровь, густая-густая, вязкая, будто дёготь. В глазах звёздочки, яркие, разноцветные, красивые. Глаза не видят. Коронный удар. Она почти вырубается и... — Успокойся. Ты убьёшь её. ...Тишина. Но это не была та, что приходит после боли. Это была пустая зона, сбой в звуке, гул отключённых нервов. Рюуль не чувствовала тела. Только грязь под кожей, как будто она стала частью земли, неотмываемой, въевшейся.

Слендера уже не было.

И в этом не облегчение. Это был знак: Теперь всё на руках у мясников. Тоби уже не сидел на ней, а стоял, когда успел? Остальные стояли рядом. Худи подошёл вторым. Молча. Без слов. Взял её за подбородок — и ударил кулаком в лицо. Хруст. Щека залилась тёплой, чужой кровью или её кровью, не понятно. Она не издала ни звука. — Встань, — скомандовал он. Она не встала. Тоби нагнулся, держа топор. — Ты, блядь, совсем непонятливая? Удар по колену. От Худи. Ещё один. Она захрипела, но не закричала. Лежала. Смотрела сквозь них. Сквозь. Даже не на них. Маски отвернулся, после того, что ОНА с ним сделала, с его сознанием, ему было дурно от одного её присутствия. А Худи продолжал, ярость гнилью сочилась по венам, он только-только вскипел, он был готов избить до смерти. — Делай то, что тебе велено, блять. Ты — никто. Он ударил ногой в живот. Желчь — в рот. Слёзы — в грязь. — Сломайся. Просто сломайся, ведьма сраная. Она ничего не ответила. Только пошевелила пальцами, как будто проверяя, жива ли. — Пиздец, — выдохнул Тоби. — Её проще сжечь. — Нет, — Худи сжал кулак. — Сжечь — это дать финал. А она его не заслужила. — Так что дальше?

Тишина.

Была ЕГО очередь.

За мучения.

За боль.

За кошмары.

За неспокойствие, которое она принесла с собой.

Маски вытащил нож — не для убийства.

Для демонстрации.

Он подошёл, присел на корточки. — Ты хочешь быть сама по себе? Тогда живи. Сама. Без команды. Перевернул. Стянул плащ, не сильно, оголил худющие лопатки. Грубо, почти как удар, стянул лямки майки. Мерзкая. Худая. Дистрофик. Он вырезал у неё на спине что-то. Медленно. Нарочно.

ВЕДЬМА.

Глубоко, как на доске. Криво, уродливо, кроваво-грязно, если пошвелится, попытается что-то сделать кровь смешается с землей, лезвие войдёт ещё глубже. Перечеркнул. И с силой, с рассчётом, со злобой поставил ебучую точку. В её нутре-коже. Она зажмурилась — и не издала ни звука. Лишь проскри-хрипела. Кожа дёргалась. Мышцы тянулись, как будто пытались уйти внутрь тела, спрятаться. Они ждали, что она разрыдается, что сломается. Но она просто…

встала?

Медленно. Тяжело. Покачнулась — чуть не упала. Опёрлась на соседнее дерево. Задержалась. — Эй, ты куда? Она не ответила. Ковыляя, пошла прочь — по мху, по гнилым веткам, как по битому стеклу. Прямо к костру. Ветки уже были сложены. Кто-то оставил. Кто-то забыл. Она села. Долго смотрела. Потом достала кусок себя — очередная кукла. Уродливая, кривая, грязная, пропитанная чем-то зловонным, гнилым. Вытащила из-под ткани. Положила рядом. Сплюнула. Сгусток. Кровь, и кажется осколок зуба, плевать. Пламя — слабое. Как она. Но живое.

КАК ОНА.

Прокси смотрели издали. — Мы её сломали? — спросил Тоби. Худи не ответил. Маски сжал руки. Рюуль смотрела на огонь. С разбитым лицом. С кровью в ресницах. Без заклинаний. Без силы. Но с чем-то в глазах. С чем-то, что не подчинилось.

С ЧЕМ-ТО ЧТО БЛЯТЬ ВСЕ ЕЩЕ НЕ ПОДЧИНИЛОСЬ.

***

Костёр потрескивал, но пламя было тусклым, будто тоже боялось здесь разгореться. Рюуль сидела, поджав ноги. Сломанная. С заклеенным кровью ртом. С вырезанным "ВЕДЬМА" на спине, которое теперь — клеймо. Кровь давно засохла грязными дорожками, но плащ она на себя так полностью и не натянула, будто бы боялась прикрыть то, что сделал с ней этот псих. Кукла лежала рядом. Она не горела. Ткань дымилась, но не схватывалась огнём. Как будто Лес не разрешал ей сгореть. Она не смотрела ни на кого. Даже на себя. Вокруг было пусто. И всё же — кто-то пришёл. Медленные шаги.

Тоби.

От него несло ненавистью, как гнилью. Ненавистью и животной яростью, к ней или в целом она не знала. Он не сел. Просто стоял, сжимая в руке тот самый топор. Схватил её за блеклые, спутанные голубые волосы: — Сдохнешь тут, блятская Мальвина, — не жалко, — сказал он, глядя в огонь. — Но если выберешься — не думай, что мы снова тебя тащить будем. Рюуль молчала. Огонь отразился в её зрачках, и на миг — они казались выжженными насквозь. Он не ушёл. Смотрел. Глядел, как будто искал хоть что-то человеческое. — Мы думали, ты ведьма, — хмыкнул. — А ты... даже не ошибка. Просто пустота. Он резко опустился на колени рядом. Холодный металл топора чиркнул по земле. — Проверим, что от тебя осталось, — зарычал. Он толкнул её, она упала на бок, резко втянула воздух. Но не издала ни звука. Он навалился, не полностью, но угрожающе близко. Одной рукой грубо отдёрнул плащ, потом стянул грязную, разорванную майку с лопаток. Его рука замерла. Её спина. Помимо уродливового, вырезанного сегодня ВЕДЬМА... Кожа — не просто изранена. Она была покрыта порезами, будто страницами. Старые, бледные, кривые и свежие, ещё кровящие. Где-то были слова. Где-то — символы. Руны, как застывшие заклинания. Вены — как чернила. Это был не просто дневник. Это была карта того, чем она стала. — Что за… — выдохнул он. Он не читал. Он не мог. Но понял: это не просто кожа. Он провёл пальцами, почти машинально — и наткнулся на одну из старых точек. Шрамы. Маленькие, круглые. Выложенные как под график. Почти симметрично. В точках, куда ставят электроды. Он моргнул. Но не придал значения. Слишком много грязи. Слишком много крови. Всё казалось единым слоем боли. — Мразь, — пробормотал, и вдруг — сорвался. Хруст. Он ударил её кулаком в плечо. Потом — резко сжал грудь, грубо, без желания, без страсти — будто проверяя, жива ли она. — Уродливая. Гнилая. Даже не возбуждает, — он говорил, будто себе, скользя по телу, которое не сопротивлялось. Он дёрнул за пояс юбки. Задрал её, будто бы не решился ещё в самом деле, что хочет сделать с ней. Её ноги, худющие, такие же в фарш изрезанные, мерзкие, сине-красно-фиолетово-желтые. В гематомах, в ссадинах, в порезах, в словах, непонятно что означавших, в знаках, символ которых известен лишь ей. Он навис сильнее над ней, лицом к лицу, будто пытаясь порвать плащ, стянул с левой руки. Запястья в бинтах, грязных, пропитанных желтизной, зеленью гнилых листьев и налетом прилипучей грязи, до плеч все искромсано, вдоль и поперек, будто бы почеркушки в тетради первоклашки. Пошёл дальше, шея, почти чистая, почти нетронутая. Лицо, помимо заплывших синяков, кровоподтеков, ссадин, ушибов, кровавая сине-черная, рана? знак? надпись? Он не знал, что это значило, но знал, что не с проста. Его выворачивало от вида такой бойни на маленьком, дохлом тельце. Тронешь — развеится по ветру. Ему стало мерзко. Действительно мерзко. Одно дело, когда с людьми такое делают убийцы, другое, когда сами люди. Что она хотела доказать? Кому? — Да ты блять реально неадекватная — он резко отпихнул её в грязь. — Даже Лес тебя не жрёт. Он вытер ладони о брюки, как будто от чего-то заразного. Рюуль не смотрела на него. Она лежала, щекой в моху, пальцы дрожали. Но одна рука медленно, почти незаметно, сжалась в кулак. Из рассеченной ладони выступила кровь. Она не сказала "нет" — она его сжала. — Шлюха, вообразившая себя ведьмой — бросил он, уже отходя. Он не услышал, как она выдохнула. Не стон. Не слово. Только глухой, еле слышный смех. Сквозь зубы. Сквозь боль. В лицо земле. Глаза сами собой намокли, из лёгких вместе с душераздирающим воплем выплеснулся весь воздух. Вся боль, страдания — всё было в этом крике, это был крик жизни. Сигнал:

Я жива. Я здесь.

В такие моменты почувствовать себя в теле, живой, не гниющей, дышащей, помогала Госпожа Боль. Тупая, едкая, ее наркотик. В подоле юбки всегда хранилось лезвие, вшитое незаметно, искуссно. Она порвала юбку сбоку, оголяя израненое бедро. Было темно, но даже в свете тусклой, чужой луны, в бликах еле греюще-тлеющего костра было видно это невъебическое месиво на подобии человеческой кожи. Медлить было нельзя. Глубоко вставляя в кожу лезвие, надавливая посильнее, вгоняя боль в подкорку сознания, она вырезала свободу на древнем языке. Вырезала методично, с болезнено-холодным спокойствием. Это не был побег. Это был вызов. Ни к нему. Ни к Прокси. Ни к Лесу.

А к самой себе.

И Лес отозвался. Где-то глубоко под корнями сдвинулась почва. Где-то вдалеке шелестнула ель, как будто выдохнула. Огонь вспыхнул. Не ярко, но иначе. И кукла, казавшаяся мёртвой, задышала дымом. Она сидела, обнажённая, изрезанная, истерзанная. Но глаза её — наконец были ЕЁ. И Лес понял: это — не конец. Это — начало новой ведьмы. В темноте — не было ни дыхания, ни звука. ...Кровь потекла по знаку, как по старому контуру. Рана открылась, и в ней — не боль, а свет. Чёрный свет. Он не горел. Он шептал. Лезвие капнуло на землю. И она — улыбнулась.

Не торжествующе. Не от боли. Не от свободы.

Просто... как человек, которому всё равно.

***

И снова — тьма. Но не небытие. Тьма, как закрытые глаза. Внутри которых — дым. Слёзы. Вкус крови. Шорох мха. Она лежала у костра. Пальцы в грязи, лицо — в земле. А рядом — кукла, чёрствым хлебом лежащая в пепле. Точнее то, что осталось, угольки, да мерзость, расползшаяся по Земле. Кто-то шагал. Мягко. Почти неслышно. Не Тоби. Не Худи.

Он.

Тот, кого она не зная изуродовала на подкорке подсосзнания. Тот, кто ненавидел и понимал. Тот, кто не бил, а делал хуже — позволял. Тот, кто клеймил. Просто: тот самый.

Тим.

Маски.

Он не шёл как охотник. Он не шёл как прокси. Он шёл как человек, у которого когда-то была шея, не опоясанная ошейником. Рюуль не шевелилась. Даже когда он присел рядом. Даже когда его тень легла поверх её разбитого тела. Он молчал. Она — тоже. Тишина была не пустой. Она была полна вещей, которые не нужно говорить вслух. Он смотрел на неё. И не отворачивался. ...Она лежала почти впаянная в сырую землю. Спина — кровавый рельеф: свежая кривая «ВЕДЬМА.», под ней — затянувшиеся руны-царапины, старые круглые точки-электроды; ноги — переливчатая карта синяков; рука, сжавшая мёртвую траву, дёргалась в маленьком судоржном ритме. Голова сбоку, у костра, щекой в липкой грязи; космы выцветших голубых волос слиплись, как болотные водоросли. Дышала так тихо, будто боялась потревожить собственные ребра.

ОН.

Глянул на вывернутое плечо, на худую лопатку, на дрожь: — Сдохнешь — Лес обрадуется, — проворчал. Губы под маской дёрнулись. — Но не сегодня. Брезгливо, будто трогал падаль, он сдёрнул из-под куртки тугой моток чистого бинта и швырнул перед её носом. Ткань упала в грязь с глухим «чпок».

Поздно, поздно, чтобы извиняться, Тим Маски.

Ублюдок в Маске.

Ублюдок, что страдал сильнее любого другого ублюдка.

— Зашей себя сама. — Плевок в костёр зашипел искрами. — Не жди медсестёр. Он уже подался подняться, но остановился. Резко схватил её за запястье: проверил пульс или просто показал, что может ломать когда захочет. Костяшки его пальцев вдавились в ссадины, кровь выдавилась новой каплей. Но такой скудной, будто она вся иссохлась. Он молча смотрел сверху вниз. Ни как врач, как мясник, которому выдали что-то сломанное и попросили "чинить". И всё же... глаза его задержались. На бедре. Майка задралась, юбка порвана сбоку — чужой грязной рукой или её собственной, не важно. Подол расползся, обнажая уродливо-иссечённую кожу. Бедро было в месиве: в нём — руны, знаки, свежие надрезы поверх старых. Кровь, подсохшая, тёмная, но ещё влажная, блестела, будто её не закончили писать. —...Ты серьёзно? — выдохнул он. Не зло. Не с насмешкой. Скорее — с той же интонацией, с какой говорят: "Нахрена ты живёшь, если вот так?" Он резко дёрнул её за руку, ОПЯТЬ, заставляя повернуться. Она повалилась на бок, сквозь зубы сорвался тихий хрип. Не стон — обрыв сигнала. — Запомни: ты не ведьма. Пока только мусор, который почему‑то дышит. Дыши потише, нелюдь. С этими словами он толкнул её руку обратно в грязь и ушёл, не оборачиваясь.

***

Долго ничего не происходило — только потрескивал слабый огонь, и глухие корни скрипели внизу, будто переворачивались во сне. Потом Рюуль пошевелилась. Раз — скрипнула ключица, два — булькнуло в груди. Села, держась левой рукой за землю. Правой подтянула бинт: дрожь, судорогой сведённые пальцы, но она сумела разорвать упаковку зубами. Намотала на кровавое месиво — у нормальных людей это бедро, потом — на руку, потом — на вторую. Поверх рун, поверх клейма. Хриплый смешок сорвался через губы: — Сломать — не значит выключить, — прошептала. Кукла, почти сдохшая, лежала рядом. Она подвинула её к языкам пламени, но не бросила внутрь. Смотрела, как огонь облизывает то, что осталось от ткани — почти нежно, не решаясь схватить. Дым поднялся прямой струёй. Лес вздохнул: влажный, тяжёлый, как плесень на лёгких. Из тени за деревьями тяжело хрустнула ветка — то Маски отходил на пост. Он не обернулся, но слушал, как Рюуль шепчет у костра: — Не ведьма... пока.

Но завтра — посмотрим, кто из нас мусор.

Ветер шлёпнул языки пламени и унёс их выше — ровно настолько, чтобы свет костра отразился в маске у отступающего в темноту дозорного. Ночного дозорного, да, как в той самой одноименной книге, вы правы...