Бомонд

Стояла сорокаградусная жара. Аркаша хотел произвести впечатление на тех, кто попроще, и поэтому явился на пляж в тёплом зимнем пальто. Моржовый Берег – известное в литераторских кругах место, где собиралась вся богема прошлого и нынешнего. Насчёт будущего загадывать было трудно, поскольку стремительно набирал популярность так называемый Тюлений Остров – пока что там собирались одни сопляки, неоперившиеся юнцы, но они метили в высшую лигу. И Моржовый Берег слегка трепетал перед Тюленями. Многие маститые литераторы знали: рано или поздно Тюлений Остров вытеснит Моржовый Берег. Юность всегда побеждает старость. Не силой, так временем. Моржовый Берег назывался так в честь одного известного писателя – Моржа Бригова, который был автором нескольких тысяч новелл и издал двадцатитомник; его рассказы подвергались экранизации, как минимум, триста раз. Морж был очень значимой и тяжеловесной фигурой в литературе. Тяжеловесность Моржа бросалась в глаза даже незнакомому с литературой обывателю. Морж был тучен и лыс, среднего роста. И ходил он постоянно в одном и том же малиновом пиджаке. В общем, он был новым (теперь уже старым) русским. И он был крёстным отцом современной литературы. Литературные таланты Моржа Бригова проснулись в нем лет в двадцать, он состоял тогда в группировке Степанковских. Морж стремительно взбирался по карьерной лестнице, зарабатывал криминальный авторитет и даже чуть было не стал вором в законе, но судьба распорядилась иначе. Однажды он оказался связанный в подвале враждебной группировки. Его пытали на протяжении нескольких недель. Когда братва Моржа смогла всё-таки вызволить его, он был уже совсем другим человеком. По правде говоря, Морж не любил рассказывать о тех обстоятельствах, которые привели его в мир литературы, поэтому оставалось только гадать, что такого ужасного делали с ним в том подвале, из-за чего он решил стать писателем. Самое удивительное в моржовском творчестве было то, что он практически не писал о своём криминальном прошлом. Возможно, из страха перед правосудием, а, возможно, по каким-то иным, только ему известным, соображениям. Он подражал Вальтеру Скотту и Байрону, он был романтиком. Людей, не вхожих в литературные круги, слегка удивляла популярность Моржа, ведь: "романтизм совершенно не соответствует духу нашего времени." "Нет, я не Байрон, я другой, Волной гонимый морж-избранник" Говорил о себе Бригов. Он считал себя избранным, а волна, что гнала его, символизировала дух времени. В общем, Морж ушёл из криминального мира, сменив ружьё на перо. Тем не менее у него сохранялись прежние связи. И прежние привычки. Например, он предпочитал расправляться со своими критиками и рецензентами по старинке. Морж Бригов был очень яркой фигурой, вокруг которой собралась целая творческая тусовка: художники, музыканты, писатели и поэты. Летом местом их встречи был пляж – тот самый Моржовый Берег. Вход на пляж для простых смертных был закрыт. Именно туда-то и пришёл Аркаша. Аркаша был эксцентричным поэтом. Люди наизусть знали два его стиха: "Мёртвый огурец" и "Похотливая пчела". Но настоящую славу ему принесли хлёсткие и остроумные памфлеты. "Твои памфлеты, – говорил Аркаше критик Олег Сороконожкин, – проходят по очень тонкому лезвию между вульгарностью и остроумием. Тебе удаётся не скатиться в пошлость, сохраняя при этом гениальный юмор." Пляж тем временем уже наводнили люди. Романист Чупакабрин играл в волейбол с акционистом Заточкиным, которого за глаза, к слову, звали Затычкиным. Однажды Затычкин опубликовал свой манифест, в котором запятые стояли как попало. В нем Заточкин попытался изложить свой взгляд на современное искусство, но злой писатель Обломкин окрестил его сочинение "Манифестом против запятых". Так его все и запомнили. Неподалёку от волейболистов загорала абсолютно голая поэтесса Вера Чугункина. А вдоль моря расхаживала художница Астратова. Никто из присутствующих на пляже даже не взглянул на Аркашу. Он обливался потом, тяжело дышал и смотрел куда-то вдаль хмурым, тупым взглядом. Конечно, на пляже были не только Чупакабрин, Затычкин, Чугункина и Астратова. Было ещё много сливок общества, которые подобно взбитой морской пене, оседали на Моржовом Берегу. Но никто из этих сливок не обращал никакого внимания Аркашу. В чем же была причина? В двадцати метрах от Аркаши, по колено в воде, стоял Геннадий Гравицкий – автор книги года "Залупившаяся обида". Он был одет в пальто, практически такое же, как у Аркаши, только ещё плотнее; обмотан шарфом, на ногах его были валенки, а на голову – натянута шапка-ушанка с красной звездой. Люди вокруг смотрели на Гравицкого с восторгом и одновременно с насмешкой. За ним наблюдали, беспокоясь: как бы не получил он тепловой удар. – Подонок! Подонок! – закричал Аркаша. Он чувствовал себя оскорбленным, опороченным. Он чувствовал себя обворованным, и одновременно с тем он чувствовал себя вором. Его образ украли! Но для других – это он был вором. Он, Аркаша, в своем несчастном пальто, выглядел жалкой пародией, блеклой копией солнцеликого Геннадия. И звезда на его шапке-ушанке, как бы в подтверждение этому, победоносно сверкала в лучах солнца. Не совладавший со своими эмоциями Аркаша подбежал к Гравицкому и врезал ему по лицу. Завязалась драка. И оба они упали в воду. – Ну хоть это их охладит. – заметил Заточкин.