Часть 2

На свалку сгрузили редкость — старинный сундук. У человека-енота даже ладошки зачесались при виде него. «Вдруг найду клад?» — думал он, пока разносил в щепы резную крышку. Резьба изображала какие-то спирали, треугольники в древесных ветвях… Но, знаете ли, на металлолом их не сдашь, а в лавке антиквара человеку-еноту недавно велели не появляться — по незнанию он пытался продать туда горсть дешёвой бижутерии. Однако в сундуке не нашлось ни единой монетки, ни даже завалящей жемчужинки. Взаперти в сундуке хранился только один предмет. Точнее, не предмет, а… — Я знаю, что ты такое. Ты — девочка! — торжественно заявил человек-енот, доставая из сундука большую куклу в богатом платье. Находка ему не ответила. Впрочем, он не ожидал ответа. Привык уже. — Кто же тебя выкинул-то? Такая малявочка. И как наряжена, ты посмотри… Ярусы кружев и блестящие пуговки — судя по мордашке кукольной девочки, украшения не приносили ей ровным счётом никакой радости. Да и горя тоже. Взгляд её был абсолютно и безупречно пуст. Стеклянные шарики глаз настолько помутнели, что даже не отражали морду человека-енота, пока он вглядывался в лицо куклы. — Загадка, — решил человек-енот. — Даже, я бы сказал, тайна! Вот пластмассового приятеля моего прежде ободрали до липки, а после уж выкинули. Это хотя бы понятно. Но зачем избавляться от девочки в платье принцессы? Чем им платье-то не угодило? Ежели девочка плохая, так не надо её наряжать. А ежели хорошая, то не надо выкидывать. Нет, в городе определённо двинулись мозгами. Он поднял находку на руки, чтобы отнести домой. Платье оказалось нежным, как пуховая подушка — человек-енот один раз надыбал такую подушку, да только от неё несло котами. От куклы же пахло лавандой и почему-то взрослыми духами «Опиум». — Плохая девочка или хорошая? — бормотал он, шагая через вечно изменчивые помойные тропки. — Хорошую бы не выкинули… А плохая не была бы маленькой… Верно? Бывают ли такие малыши вообще плохими? А я каким был? Не помню. Как же я устал, ох, болит моя меховая головушка! Хотя голова у него, откровенно говоря, была совсем уже не мохнатой. Её можно было разве что назвать короткошёрстной. Вдобавок, чем больше человек-енот рассуждал о плохом и хорошем, тем короче становился его издалека приметный полосатый хвост. Вдруг он остановился. — Если девочка не плохая, а её выкинули, то плохой — город? — неуверенно проговорил он вслух. Тут же припустил уже не шагом — трусцой, словно испугавшись, что его услышат. Но куклу не трясло, ведь её кудрявая головушка покоилась у человека-енота на локте, а другой рукой он крепко прижимал находку к груди. Иногда он уставал от бега, останавливался и снова вглядывался в глаза кукольной девочки. Кажется, они когда-то были синими или зелёными, но теперь в них плыла слепая муть. Если присмотреться, становилось заметно, что стёклышки просто испортились от мельчайших царапин, будто куклу долго возили туда-сюда лицом по асфальту. Он отнёс куклу домой. — Это вот стенка от травмая. Гляди, какая глазированная, — стал он знакомить куклу с новым жилищем, но та не проявила никакого интереса. От этого у человека-енота что-то неприятно завозилось в груди. Он оставил куклу в кресле и ушёл сортировать мусор. Затем погрузил в тележку всякий скарб, который подходил для жестянщика. Он собирался в город. Время было всего лишь обеденное, судя по солнцу — он успеет до вечера обернуться. Нет, не мелкие монеты интересовали человека-енота сегодня. Ему обязательно нужно было переговорить с кем-то из горожан. Тележка грохотала по неровной грунтовой дороге. Сегодня в ней оказалось мало улова, хотя казалось бы, с последнего выезда прошло несколько недель. Обычно за такой срок человек-енот успевал пару раз сбагрить целую гору железяк, обломков техники и мелких побрякух на переработку… Замотался со своими новыми делами, даже не заметил, как время пробежало. Наверное, потому тележка казалась ему удивительно маленькой и легкой. — Ну-с, чем порадуешь сегодня? — спросил жестянщик, когда человек-енот распахнул дверь его лавчонки. Он отёр руки о фартук и пожал протянутую лапу. Помоечному гостю он всегда был рад, особенно с тех пор, как тот принёс ему здоровенные часы-луковицу. Жестянщик перепродал их часовщику на детали по цене втрое большей, чем заплатил, поэтому решил обеспечить своего поставщика пожизненным довольствием. Правда, не чаевыми или угощениями, а в виде рукопожатий, дружеских похлопываний и советов. Перебивая дребезжание колокольчиков, висящих над дверью, человек-енот затараторил: — Вот что мне скажи: если девочку наряжают в красивое платье, она хорошая? А если плохая, то как понять? Жестянщик почесал лысину. — Девочка маленькая? — уточнил он. Человек-енот взмахнул лапами, чтобы показать размеры найденной куклы. Так как стоял он около рабочего стола, то попутно развалял кучку мелких гвоздиков. — Вот такусенькая примерно. — Невелика пташка, — кивнул жестянщик. — Но что ж за вопрос-то такой? Хороший или плохой — это про гвоздь можно спросить, про ножик. Но про малютку? Это, значится, как если к ведру вторую ручку приделывать. Абракадабра получается. Кривой у тебя вопрос, вот что. — Ну так постучи по моему вопросу молоточком, выпрями его своими плоскогубцами, — заскулил человек-енот. — Ничего я не понимаю в ваших городских делах. Думаю-думаю, вся голова уж раздулась. — Это я и сам вижу, что раздулась. Нет, серьёзно! Башка-то у тебя крупней обычного стала, да и сам ты какой-то стал плотный… Жрёшь там, небось, огрызки бекона? Я тебе говорил ведь, для печени они неполезные. Ты фрукты-то кушаешь? — Дык не выбрасывают… — Стараться надо, — наставительно сказал жестянщик. Ему было жаль раскиданных гвоздей, а странный вопрос человека-енота подымал в нём смутное раздражение. — Молоточком, говоришь… Давай так. Наряды, подарки, украшения там всякие — это всё дарят, потому что любят. Значит, если рассматриваемая девочка имеет нарядное платье, то она любимая. — А это хорошо или плохо? — спросил человек-енот. Жестянщик даже сплюнул от негодования: — Дурак ты, что ли? Опять вторую ручку к ведру приделываешь! Любимая — это… В общем, когда… Хорошо, плохо, это всё про другое! Ну, короче, не понять тебе, — он отвернулся и принялся, опустив голову, перебирать инструменты на столе. — Раскидал тут всё, балбес… — Да я понимаю вроде. Тут другое. Если она любимая, то как же оказалась на помойке? — Что, что? — жестянщик поднял голову. — Как так, на помойке? Быть не может. Маленькие девочки в хорошешьких платьицах сидят дома и пьют какао, либо играют с обручем, пишут записочки на розовой бумаге, иногда музицируют или учат щебетать канарейку. Они не попадают на помойку. Никогда. Ты что-то путаешь, енот, ты сошёл с ума! Человек-енот кивнул с охотным согласием: — Кто-то из нас определённо сошёл с ума. Либо я, либо город. Так значит, она не плохая? Вот и отлично. Я побежал, пока! — Погоди! Но человек-енот бежал уже по мостовой, а телега впереди него грохотала на все лады — в ней подскакивали и друг об друга колотились кастрюльки и цепочки, обрезки водопроводных труб и коробки из-под печенья. — Стой, дурень! — закричал ему вслед жестянщик. — Тележка-то! Товар мой! Ай, вправду головой тронулся… Человек-енот вернулся, конечно. Со смущённым «совсем забыл». — Цветмет есть? — сварливо спросил жестянщик. Он сам стал копаться в тележке, чтобы поскорее забыть о глупом вопросе жителя помойки. А человек-енот, получив горстку мелочи, вернулся домой и принялся заботиться о новой соседке, которую принесла ему свалка. Но сколько бы он ни вертелся вокруг девочки, сколько бы ни пел песенок — взгляд у Куколки оставался неживым. Казалось, что серая муть в её глазах вбирает в себя весь задор человека-енота. Он передавал её обратно резиновой женщине, а сам уходил в своё кресло — растерянный, грустный и злой. Потом стукал кулаком по спинке кресла, выбивая облачко сырой пыли, и сам себе говорил: — Нет уж! Девочка — любимая, это я твёрдо знаю. После чего возвращался в лачужку. Резиновая дама не говорила Куколке ничего. Просто держала ту на руках. Похоже, она готова была сидеть так целую вечность, или сколько понадобится. Где бы взять света для этих потухших глазёнок? Однажды человек-енот после ужина вывел всех на двор. Он рассадил друзей кого куда, потом посадил Куколку на плечи и указал пальцем в ночное небо. — Во, гляди! — сказал он важно. — Это у нас там висят звёзды. Блестят, как фольга от шоколадки! Хотя облизать их нельзя, но как-то сладко всё равно, правда? Люблю я звезды. Вон та большая посреди мелких называется… Эм-м… Человек-енот почесал в затылке. Затем потёр кончик носа. Даже поясницу помассировал. Увы, не выйдет вспомнить то, чего не знал — как ни старайся. — Пойдемте спать, — вздохнул он и принялся заносить, кряхтя, свою компанию домой. Может, ему показалось — но будто бы манекен перебирал ногами, стараясь не быть обузой. Наконец, человек-енот оглянулся на город. Домики и ратуша спали. Много в городе было тех, кто мог бы поведать названия созвездий, но все они лежали по постелям, мяли боками перины, накрылись одеялами. Ни единого огонька не теплилось в ночи. Сплошной чёрной глыбой стоял город, как некий зловещий айсберг. На миг у человека-енота привычно защекотало в носу. Только на миг. Громкогласного чиха не последовало. Человек-енот помахал лапой звёздам и вошёл к себе. Макушкой он зацепил низенькую дверную притолоку, но слишком ему спать хотелось, чтоб обратить на это внимание.