Часть 3

Назавтра он снова отправился в город. На этот раз — к букинисту. Лавка у букиниста была фундаментальная, с тяжелой дверью и резными балками под потолком. Человек-енот всегда робел, когда там оказывался. — Входи, входи! — обрадовался ему букинист. Он выкатился из-за прилавка, почесывая свежевыбритый подбородок. В лавке пахло одеколоном и цветами, а на прилавке лежали веточки сухого букета поверх цветных обрезков. — Я тут как раз делаю новую открытку. Не пропадать же обрезкам! Из тех журналов, что ты принёс в прошлый раз, получился неплохой коллажец, но захотелось из них побольше выжать, знаешь ли, — объяснил букинист. — Ну-с, что у нас новенького? Смотрю, ты научился носить штаны. Похвально! — Расскажешь мне про звёзды? — спросил человек-енот, теребя карманы штанов. Букинист страшно обрадовался: — О, про космос у меня множество книг! Вот, пожалуйста, астрономия. Тут написано о звёздах как о гигантских газовых шарах. Вот фантастика — тут люди летают ко звёздам и находят всяких забавных чудовищ. Сказки есть… А сейчас покажу тебе подлинное сокровище: атлас звёздного неба. Он потянул за верёвочку и опустил пониже потолочную лампу в абажуре. Теперь стол был хорошо освещён. Кряхтя, букинист выложил на него здоровенный альбом в кожаной обложке. Когда альбом раскрылся, то оказался шире размаха лап человека-енота! Но и то сказать: не посмел помойный житель трогать немытыми пальцами страницы — пронзительно синие. На них сияли значки и рисунки, нанесенные объёмной белой краской, плыли тончайшие линии — космические меридианы и границы созвездий. Человек-енот полюбовался острыми лучами здоровенной звезды посередине страницы и вздохнул: — Очень красиво. Но мне с атласа проку нет. — А? Тут подписаны имена звёзд, названия созвездий, ну и соответственно в каком месте неба и в какое время года их можно увидеть. — Это всё замечательно, — вздохнул человек-енот, — но я думал, ты мне расскажешь. — Но атлас… — Да я читать не умею. — Э, братец, постой! Как же так? Совсем не умеешь? — Совершенно. — Да как? Да почему? А ты… А как же… — букинист заметался по лавке, вздымая руки. Он словно пытался схватить в воздухе собственный вопрос. — А как же ты тогда будешь голосовать?! — возопил он наконец. — Что делать? Букинист остановился. — Так. Давай-ка начнём с самого начала. На этих выходных в городе пройдут выборы нового мэра. Правда, уже и так понятно, кто победит. Иди-ка сюда. Букинист поманил его пальцем и вывел из лавки. На глухой стене дома напротив висел фанерный щит, хорошо знакомый человеку-еноту. Обычно там крепились всякие занятные картинки с накрашенными дамами перед микрофоном. Теперь же весь щит был обклеен оранжевыми плакатами, с которых глядел через толстые очки мужик с бородкой, в пёстром галстуке. — Он провёл огромную предвыборную кампанию, с концертом. Но знаешь, енот… Тут букинист огляделся по сторонам, даже сунулся за водосточную трубу и только после этого прошептал человеку-еноту в самое ухо: — Я бы не голосовал за него. Никогда! — Тогда не голосуй, — согласился человек-енот. Ему хотелось спросить, что такое концерт, да стыдно стало. Они вернулись в лавку, где букинист разрешил гостю ещё немного полюбоваться атласом. Правда, когда человек-енот собрался уходить, то произошёл инцидент. — Эй, пригнись! — окликнул его букинист, но не успел. Потолочная лампа в абажуре встретилась с головой человека-енота. Букинист всегда опускал её пониже, когда осматривал книги или возился со своими коллажами, а когда приходили посетители — подымал, чтобы никто не стукнулся об абажур. Но он никогда не беспокоился о положении лампы, когда приходил человек-енот. Низенький же! Однако сегодня его гость, отвлекшись на прекрасный экземпляр атласа, зацепил несчастную лампу и перекосил абажур. Да ещё сам перепугался и долго лязгал зубами. Букинист весь вечер думал о природе такого феномена и пришёл к выводу, что есть какая-то связь между происшествием и тем фактом, что человек-енот теперь носит штаны. Однако что стало причиной, а что следствием — он не сумел вывести, а потому, по аналогии с движением звёздных тел, подумал так: — На сии события влияет гравитация какого-то третьего фактора. Он всегда мыслил в терминах тех книг, которые открывал недавно. Человек-енот тем вечером тоже думал странные вещи. Он пришёл домой, а названия звёзд с собой не принёс — из городских гостинцев ему достался только испуг от лобового столкновения с абажуром, да смутная красота синих листов. Надежда не оправдалась. Способа подарить Куколке немного звёздного света не нашлось, потому что он, голова помойная, не был обучен тому, что горожане умели с детства. Это было очень обидно. Из-за обиды человек-енот, собирая и обслуживая своих друзей, стал на них покрикивать: — Эй, башка пластмассовая, перебирай-ка ногами! Я же видел, что ты умеешь. Ну? В результате именно в тот вечер человек-енот подумал, что всё-таки он страшно утомился от своей новой жизни. Только не спиной или ногами, как обычно. Какая-то другая мышца перетрудилась, да и отказала совсем. Такая толстенькая, кругленькая мышца в самом нутре. В животе или под рёбрами. Енот попробовал согнуть руку — рука согнулась. А вот когда таким же манером попробовал напрячь ту неизвестно как называемую мышцу, вызвать то неизвестно как называемое усилие — только заныла она. — Я выдохся, — вынес вердикт человек-енот. — Когда я таскаю жестянки или мебель, с ними всё понятно. Вот они валялись кучей — вот они лежат в моей тележке. Дело сделано! А тут… Тишину сколько ни тащи, её будто не становится меньше. Царапины сколько ни протирай — они будто никогда не отполируются. Он побрёл прочь от хижины, по тропке меж мусорных холмов в свете милосердной луны. Он подымался на пригорки из картона и целлулоида и спускался в линялые долины тряпья. Пейзаж не занимал его. На ходу енот перечислял: — У меня устал ожидательный мускул. И заботочный мускул. И терпительный мускул, и потом внимательный мускул… Ночной ветерок доносил соблазнительные ароматы забродивших яблок и проросшего картофеля. Но и те не заинтересовали енота: — Ещё уважательный мускул прямо отваливается, и ноет моя жалетельная железа… Нытьё заволокло ему глаза, в носу щекотало, поэтому енот ничего кругом себя не видел. Он боялся только, что снова расчихается, как раньше. Неудивительно, что в итоге он споткнулся и растянулся плашмя. — А теперь ещё и ладошки саднят, — заключил он, поднялся и всмотрелся в то, что сбило его с ног. Там торчала какая-то деревяшка, прибитая к ещё одной. Конструкция не походила ни на какую известную человеку-еноту мебель. Вдобавок, на неё крепилось что-то ещё, неясной формы. Оказалось, что это фигура человека. «Ну вот, опять», — подумал енот, однако обстоятельства тут были похлеще всех предыдущих. Какие-то злодеи приколотили беднягу к доскам, сложенным крест-накрест. Да, прямо гвоздями. — Ого! — сказал человек-енот. — Мало того, что ручки-ножки пробили, так ещё и потом на мусорку сплавили. Ну, это край! Он даже по коленкам себя хлопнул. Шерсть на загривке ощетинилась. Собственный голос показался ему незнакомым, как и странная тяжесть под рёбрами. Ещё бы! Впервые человек-енот говорил с полным возмущением. Ладошки его вспотели — они тоже познали гнев. — Так нельзя, — сказал человек-енот. У человека на кресте было такое лицо, как будто у него тоже устало всё, вообще всё, как будто он таскал чужую безжизненную тишину в тысячу раз дольше, чем человек-енот, и светил звёздами в чужие очи, а на смену тем очам всегда приходили новые, и так до бесконечности. Человек-енот посмотрел в это лицо и понял, что ему срочно хочется домой, потому что как ни крути, а его истрепанных жизнью друзей было всего трое, причём они хоть и непонятливые были, но зато не тыкали в него гвоздями, как в этого выброшенного товарища. В таком сравнении у них дома всё было неплохо, и наверняка друзья там сейчас тосковали по еноту. Он по ним уже точно скучал. Он подхватил находку на плечи. Ну а как же поступить-то? Лишь отнести к себе лачужку ещё одного, отброшенного городом. Сколько их таких будет дальше, а? — У меня ещё есть сердительный мускул, — говорил человек-енот на ходу, — и брехню отбрасывающий мускул, и нюхалка на эту самую брехню тоже есть. Нюхом чую — в городе что-то нечисто! Уж когда тот, кто живёт на помойке и ко всякой дряни притерпелся, чует нечистоту — значит, дело серьёзное. Несколько следующих дней он провёл в своей хижине. Кто знает, о чём он советовался со своим новым другом, и что на этот счёт думали остальные молчаливые жильцы. Ясно одно: человек-енот начисто пропустил голосование на городских выборах.