Глава 24: Тени Конохи

Полумрак секретных архивов под резиденцией Хокаге окутывал его душу, словно саван. Тусклый свет факелов, пляшущих на каменных стенах, рождал зловещие тени, скользившие по пыльным стеллажам, уставленным ветхими свитками. Запах тлена, старости и пепла, пропитавший воздух, терзал память, воскрешая эхо давних предательств, погребенных Конохой в глубине десятилетий. Шаринган Саске пронзал сумрак, выхватывая зловещие письмена на пожелтевших пергаментах. Свиток Мики, зажатый в руке, был подобен осколку разбитого зеркала, отражающего правду, отравленную ложью. Она обещала доказать причастность Данзо к чудовищной трагедии клана Учиха, но под этой поверхностью плескались воды еще более страшных тайн. Сердце стучало ровно, заглушая внутренний шторм: ярость на Коноху, горькое раскаяние за разрыв с Сакурой, безутешная боль утраты Итачи. Он пришел сюда за подтверждением, но каждый шаг в этом склепе души отзывался эхом приближающейся пропасти. Он остановился у одного из стеллажей, пальцы коснулись свитка, скрепленного печатью Хокаге, покрытого пылью, но нетронутого. Развернув его, пронзил строчки пылающим Шаринганом. Древние записи, выведенные каллиграфическим почерком, вонзились в сознание, словно отравленные иглы: приказы Данзо, утвержденные старейшинами, о ликвидации клана Учиха, как «потенциальной угрозы». Это он уже знал, но следующие слова заморозили кровь в жилах. Подпись Цунаде, Пятой Хокаге, на документе, датированном годами позже геноцида. Заметки о том, что она узнала правду от АНБУ, но предпочла похоронить её, ради «стабильности деревни». Цунаде знала! Знала о геноциде, о гнусной лжи, о величайшей жертве Итачи, и предпочла молчать, чтобы сохранить хрупкий мир. Саске сжал свиток, пальцы судорожно дрожали, Шаринган разгорелся яростным пламенем, отражая бушующий гнев. Его клан был зверски уничтожен, его брат пожертвовал жизнью, чтобы скрыть эту мерзость, а Цунаде, которой он доверял, которой слепо верила Коноха, хладнокровно похоронила правду. Он чувствовал себя преданным — не только Конохой, но и Итачи, чье молчание стало еще одним ударом в спину, и Сакурой, которая, казалось, должна была знать. Ученица Цунаде, её доверенное лицо, — как она могла не заподозрить? Её признание в храме, её помощь Мике, её клятва Итачи — все это теперь казалось частью гнусной, тщательно спланированной лжи. Ярость росла, подобно пожару, грозящему испепелить все, что он отчаянно пытался защитить. Он двинулся дальше, Шаринган сканировал тени, выхватывая новые, обличающие свитки. Записи, в которых Цунаде отдавала приказы об уничтожении компрометирующих документов, чтобы «защитить репутацию деревни». Запретила АНБУ расследовать слухи о выживших Учихах — о Мике. Каждое слово было словно удар кинжала, приближающий его к краю бездны. Вспомнилась Мика, её глаза, полные нестерпимой боли, её слова: «Они должны заплатить!» Её жажда мести была почти ощутима, но перед глазами стояла Сакура — её слезы, её мольбы не разрушать Коноху, её безграничная любовь, которая удерживала его от окончательного погружения во тьму. Сердце разрывалось между испепеляющей яростью и чувством долга, между жаждой правды и стремлением к искуплению. Внезапный шорох заставил его обернуться. Из тени возник охранник АНБУ, скрытый маской, его чакра вибрировала от напряжения, но не излучала враждебности. — Учиха Саске, — голос охранника звучал холодно и бесстрастно. — Вам здесь не место. Уходите, или я вызову подкрепление. Саске сжал свиток, Шаринган испепеляющим взглядом впился в маску. Он мог убить его одним движением, Чидори уже потрескивало на кончиках пальцев, готовое вырваться наружу, но он сдержался. Убийство — не его путь, особенно теперь, когда он дал Сакуре обещание найти другой выход. Он использовал гендзюцу, погружая охранника в транс, его глаза затуманились. — Ты ничего не видел, — прошипел Саске, его голос был тихим, но острым, как лезвие. Охранник молча кивнул, его разум был полностью под контролем, и Саске исчез в тенях, унося с собой свитки, подтверждающие слова Мики. Выбравшись из мрачного подземелья, он ступал бесшумно, но сердце бешено колотилось в груди. Открывшаяся ему правда была подобна смертельному яду, проникающему в каждый уголок его души, отравляя все, во что он верил. Цунаде, женщина, возродившая Коноху из пепла, подарившая ему шанс на искупление, оказалась частью этой чудовищной лжи. Итачи молчал, чтобы защитить его, но его молчание стало еще одним актом предательства. А Сакура… Её лицо, её слезы, её поцелуй под дождем вспыхнули в памяти. Она знала о Мике, помогала ей, пытаясь замедлить её безумные планы, но знала ли она о Цунаде? Ярость вспыхнула с новой силой, смешиваясь с чувством вины за разрыв на поляне. Он отверг её, оставил её с её мольбами, но теперь он чувствовал, что она тоже может быть частью этой паутины лжи. Тусклое сияние факелов осталось позади, но тени архивов преследовали его, словно призраки погибшего клана. Запах плесени и пепла все еще терзал память, напоминая о геноциде, о жертве Итачи, о нестерпимой боли Мики. Он сжал свитки, Шаринган вспыхнул, сканируя окрестности. Мика где-то рядом, готовит свой последний, смертельный удар, и он должен её остановить. Но правда о Цунаде изменила все. Ярость на Коноху, на её ложь, толкала его к мести, на путь Мики, но голос Сакуры, её любовь, её клятва Итачи удерживали его. Он должен найти её — Сакуру, — чтобы понять, знала ли она правду, предала ли она его, как все остальные. День был серым и безрадостным, свинцовые тучи нависли над Конохой, словно сама деревня предчувствовала надвигающуюся бурю. Саске направился к улицам, его плащ развевался на ветру, а свитки, спрятанные под ним, давили тяжким грузом правды. Он чувствовал себя одиноким, преданным всеми, кого любил, но её мольбы, её свет все еще горели в его душе. Он найдет Сакуру, он встретится с ней лицом к лицу, и её ответ определит все — его путь, его выбор, судьбу Конохи.

***

Вечерний сумрак опустился на Коноху, словно траурная вуаль, сотканная из серого неба и моросящего дождя. Капли дробились о потрескавшийся камень мостовой, образуя зыбкие зеркала, отражающие меркнущий свет. Влажный запах камня и земли сплетался с призрачным привкусом пепла — немым свидетельством тёмного прошлого, витающим над деревней. Сквозь эту зыбкую пелену пробирался Саске Учиха, его плащ насквозь промок, облепляя тело, а украденные из архивов свитки давили на грудь, словно камень. Шаринган его погас, но в глубине глаз бушевал огонь — сплав боли и ярости, подпитываемый чудовищной правдой о Цунаде, которую он вырвал из подземелья. Знала о геноциде Учих, о лжи Данзо, и укрыла это под пологом мнимого мира. Теперь он искал Сакуру Харуно, отчаянно пытаясь понять — была ли и она частью этой чудовищной лжи. Он нашёл её на безлюдной улице, в тусклом круге света, отбрасываемого старым фонарем. Свет, отражаясь в лужах, искажал её очертания, делая хрупкой и беззащитной. Розовые пряди, слипшиеся от дождя, прилипли к щекам, одежда насквозь промокла, но её зелёные глаза, полные тревоги, вспыхнули, когда она увидела его. Сакура шагнула вперёд, её руки дрожали, но голос, полный отчаяния, прозвучал твердо: — Саске… — выдохнула она, и в этом единственном слове слышалась и надежда, и страх. — Ты вернулся. Пожалуйста… скажи мне, что ты не… Она оборвала фразу, увидев его мертвенный взгляд — холодный и острый, словно осколок льда. Саске остановился, стиснув пальцами свиток под пологом плаща, и его голос, хриплый от сдерживаемой ярости, прозвучал как приговор: — Ты знала, Сакура, — словно клинком рассекая тишину. — Ты знала, что Цунаде укрыла правду о геноциде Учих. Ты была её ученицей. Как… как ты могла молчать? Сакура вздрогнула, словно от удара, её глаза расширились от ужаса. Она, не обращая внимания на дождь, стекающий по щекам, сделала еще шаг навстречу. — Я не знала! — вскрикнула она, и голос её сорвался. — Я… я подозревала, что Цунаде что-то скрывает, но не знала… не знала истинных масштабов. Я доверяла ей… как доверяла Конохе. Я… я думала, она защищает деревню… защищает тебя. Её слова ранили, но гнев захлестывал его, не давая пробиться ни капле сочувствия. Он видел её слёзы, дрожащие руки, но чудовищная правда, вырванная им с таким трудом, отравляла всё. — Ты помогала Мике, — прошипел он, и Шаринган вспыхнул, буравя её лицо в поисках лжи. — Ты знала о её плане, о правде… и молчала. Ты защищала Коноху… даже зная, что они уничтожили мой клан. Ты… ты предала меня. Сакура отчаянно замотала головой, слёзы смешивались с дождем, отражаясь зыбким мерцанием в лужах под ногами. — Я не предавала тебя, Саске, — прошептала она, и в голосе её сквозила невыносимая боль. — Всё, что я делала… всё было ради тебя! Итачи… Итачи просил меня защитить тебя любой ценой… даже если это означало ложь. Я помогала Мике… чтобы замедлить её, чтобы найти способ остановить её… без крови. Я хотела спасти тебя… от её мести, от этой… тьмы. Её слова жгли его, словно раскаленное железо. В памяти всплыл их давний спор на поляне, её умоляющие взгляды, её любовь, которую он так грубо отверг. Он видел её страдания, её жертву, но правда о Цунаде, о Конохе, о зверском геноциде Учих была ядом, разъедающим остатки доверия. — Ты защищала их… ложь, — процедил он, и в холодном тоне сквозила нескрываемая боль. — Цунаде знала, что Данзо отдал приказ убить мой клан. Она скрыла это… а ты… ты была частью этого. Ты выбрала Коноху… а не меня. Сакура, собрав все свои силы в кулак, сделала последний шаг навстречу. — Я выбрала тебя! — выкрикнула она во весь голос, и он перекрыл монотонный шум дождя. — Всё, что я делала… было ради тебя, Саске! Я лгала, скрывала правду, потому что боялась, что она уничтожит тебя. Я… я видела, как месть чуть не поглотила тебя в прошлом. Я… я не могла позволить тебе стать таким же, как Мика. Её слова подобно острому лезвию пронзили его сердце. Он видел её любовь, её слёзы, её безграничную самоотверженность, но гнев на Коноху, на Цунаде, на её молчание был сильнее. В памяти снова всплыл образ Итачи — его брата, его спасителя, отдавшего жизнь за эту прогнившую деревню, за эту чудовищную ложь. И Мика… её безудержная ярость, её нестерпимая боль, что так отчаянно жаждали вырваться наружу. Сакура стояла перед ним, умоляла, просила понять, простить, но он видел в ней лишь часть Конохи, часть чудовищного предательства, разрывающего его на части. — Пожалуйста… Саске… — Её голос смягчился, стал тише, но пронзительнее, слёзы текли ручьями, не скрываясь. — Не разрушай Коноху. Итачи… Итачи умер, чтобы защитить её, чтобы дать тебе шанс на жизнь. Я… я жертвовала всем, чтобы ты не потерял себя во тьме. Не позволяй гневу уничтожить… всё, что мы пытались спасти. Её мольбы эхом отозвались в его душе отголосками давнего спора на поляне, её бесконечной любви, которую он с ожесточением отвергал. Он чувствовал вину за их разрыв, за её невыплаканные слёзы, но предательство Цунаде, молчание Итачи, её собственные секреты были непосильной ношей. Он не мог простить… не сейчас, когда чудовищная правда о Конохе лежала в его руках, словно пропитанный кровью его клана свиток. Шаринган вспыхнул с новой силой, но во взгляде больше не было ненависти — лишь вселенская боль, любовь, и жертва, которую он не мог принять. — Ты просишь меня спасти Коноху, — проговорил он, и голос, холодный как лед, дрожал от боли. — Но… как я могу это сделать, когда она построена на лжи? На крови моего клана? На бессмысленной жертве Итачи? Сакура отшатнулась, её руки задрожали, но она не отступила. — Потому что… это твой дом, — прошептала она, и в голосе её звучала безусловная вера. — Потому что… я верю в тебя. Потому что… я люблю тебя. Её слова ударили его, словно разряд молнии. Он увидел перед собой Сакуру, ту, что всегда была рядом, ту, что верила в него, даже когда он сам себя презирал. Но гнев, предательство, чудовищная правда были сильнее. Он резко развернулся, плащ взметнулся за спиной, а дождь скрыл в его глазах невыносимую муку. — Я… я не могу, — прошептал он, и голос его почти утонул в шуме дождя. — Не сейчас. Он шагнул в тень, оставляя её стоять под фонарем, её слёзы смешивались с дождём, отражаясь в зыбких лужах света. Она крикнула его имя, но он не обернулся. Шаринган сканировал темные улицы, выискивая следы чакры Мики. Правда о Конохе, о Цунаде, о Сакуре разрывала его на части, но он должен был найти свою сестру, остановить её… даже если это означало идти в одиночку. Дождь усиливался, смывая его следы, но нестерпимая боль оставалась с ним.

***

Ночной лес за Конохой дышал мраком, сквозь рваные тучи пробивался лунный свет, бросая призрачные тени на мокрую землю, пахнущую дождем и скорбью. Деревья-стражи молчали, лишь ветер шептал в ветвях эхо прошлого, которое цепко держало его в своей власти. Саске Учиха двигался словно тень, плащ тяжелел от дождя, а украденные свитки, словно надгробный камень, давили на плечо бременем страшной правды. Шаринган погас, но в глазах бушевал пожар — гнев на Коноху, мучительная вина перед Сакурой и непреходящая боль потери Итачи. Слова Сакуры, её отчаянные мольбы не разрушать деревню, бились в голове, как раскаты грома, а яд предательства Цунаде, её молчание о геноциде клана Учиха, отравлял сердце. Он замер у древнего дуба, дрожащие пальцы сжали амулет Сакуры, спрятанный под плащом. Ее слезы, ее крик, полный отчаяния, на улицах Конохи, ее любовь, которую он так безжалостно отверг, впивались в грудь, словно осколки разбитого стекла. Она умоляла его не потерять себя, не уничтожать деревню, ради которой погиб Итачи, ради которой она жертвовала всем. Но правда, найденная в архивах — подпись Цунаде на документах, её приказ скрыть правду о геноциде ради мира, — разъедала доверие, словно кислота. Он чувствовал, как его предали все, кого он любил: Итачи, хранивший молчание, Цунаде, скрывавшая правду, и Сакура, которая, как ему казалось, должна была знать. Ярость на Коноху росла, приближая его к краю, где шепот Мики с призывом к мести звучал все громче и заманчивее. Саске прислонился к дереву, взгляд упал на мутную лужу у ног, где отражение луны смешивалось с его лицом — измученным, с тенями отчаяния под глазами, искаженным болью, которая никогда не отпускала. В этом зыбком отражении он видел её — Сакуру, её зеленые глаза, полные слез и мольбы, её любовь, сияющую сквозь тьму. Он видел Итачи — брата, спасителя, отдавшего жизнь за Коноху, за него, за Мику. И он видел Мику — её Шаринган, пылающий гневом, её боль, ставшую его собственной. Она была где-то рядом, в лесу, её чакра, слабая, но острая, как лезвие, звала его вперед. Она готовила свой финальный удар — разоблачение Конохи, атаку на старейшин, хаос, который сожжет все дотла. И часть его, та, что не забыла геноцид, жаждала присоединиться к ней, испепелить ложь Конохи, как она того заслуживала. Но голос Сакуры, её тихие мольбы, её жертвенность останавливали его. Она знала о Мике, помогала ей, чтобы замедлить ее безумный план, чтобы защитить его от бездны мести. Она выполняла завет Итачи, даже ценой их разлуки. Её любовь, её слезы были той нитью, что удерживала его от падения все эти годы. Он вспомнил их поцелуй под дождем, ее признание в храме, ее крик на улицах Конохи. Он отверг её, но ее свет все еще теплился в нем, как последний луч надежды. Итачи умер за Коноху, за мир, за них, и его жертва связывала их всех невидимыми нитями. Саске не мог предать её, даже если правда о Цунаде разрывала его душу на части. Его Шаринган вспыхнул, улавливая едва заметный след чакры Мики в глубине леса. Она была близко, её месть жаждала вырваться наружу, и он должен был остановить её. Гнев на Коноху, на Цунаде, на ложь подталкивал его к безумной мысли присоединиться к Мике, уничтожить всё, что когда-то было свято. Но он видел перед собой лицо Сакуры, её слезы, её безграничную любовь, и это удерживало его. Он не станет убийцей, как Данзо, не превратится в мстителя, как Мика. Он найдет способ остановить её, раскрыть правду о геноциде без крови, без хаоса. Он сделает это ради Итачи, ради Сакуры, ради себя. — Я не предам тебя, Сакура, — прошептал он, его голос растворился в шуме дождя. — И не предам Итачи. Он сжал свитки, пальцы дрожали, но в сердце крепла решимость, твердая как сталь. Он остановит Мику, но не её кровью. Он раскроет правду о Конохе, заставит старейшин ответить за свои злодеяния, но не разрушит деревню, за которую отдал жизнь Итачи, за которую Сакура пожертвовала всем. Его мысли были полны вины за их разлуку, за её слезы, за ту боль, что он оставил позади. Он надеялся на прощение, на то, что сможет вернуться к ней, когда всё закончится. Но Мика была где-то там, рядом, её чакра звала его, и он знал, что их следующая встреча может стать последней. Лунный свет пробился сквозь тучи, освещая его путь, но тени деревьев неотступно следовали за ним, напоминая о призраках его клана. Запах дождя и земли пропитал все вокруг, напоминая о пепле Учих, о жертве Итачи, о неизбывной боли Сакуры. Он двинулся вперед, его шаги были бесшумными, но твердыми. Шаринган неустанно сканировал лес, улавливая следы Мики, её чакру, её гнев. Он найдет её, остановит её, даже если правда разобьёт его сердце. Зыбкие отражения в лужах показывали его лицо, его решимость, его вину. Он был один, но её любовь, её свет были с ним, словно тень, которая никогда не отпустит.

***

Скала, словно изваяние скорби, нависала над Конохой, её тёмный силуэт тонул в предрассветной дымке, где робкий луч солнца, пробиваясь сквозь свинцовые тучи, едва ласкал мокрые камни и лужи, усеявшие склон. Запах дождя и пепла, словно саван, окутывал воздух, смешиваясь с горьким привкусом земли, неумолимо напоминая о прошлом, что цепко держало Саске Учиху в своих ледяных объятиях, словно злая тень. Он стоял на краю пропасти, его плащ бился в порывах ветра, а древние свитки, вырванные из недр архивов, лежали у его ног, тяжёлые, как неподъёмная правда о геноциде его клана. Шаринган его погас, но в глубине глаз пылал огонь, раздираемый противоречиями: гнев на Коноху смешивался с виной перед Сакурой и нестерпимой болью утраты по Итачи. Коноха раскинулась перед ним во всей своей призрачной красе, окутанная утренним туманом, казалась одновременно чужой и до боли родной. Деревня, за которую отдал жизнь его брат, которую защищала Сакура, и которую так жаждала испепелить Мика. Саске опустился на одно колено, его пальцы коснулись холодной поверхности лужи, в которой отражался бледный рассвет, смешиваясь с чертами его лица — измученного, с глубокими тенями под глазами, искажённого неутихающей болью. В этом зыбком отражении он видел не только себя, но и их — Итачи, Мику, Сакуру. Обжигающая правда, которую он вырвал из архивов, была подобна смертельному яду: Цунаде знала о предательском геноциде, о коварной лжи Данзо, но предпочла скрыть это во имя призрачного мира. Её предательство вонзилось в его сердце, словно клинок, усиливая гнетущее чувство, что все, кого он любил, предали его. Итачи молчал, чтобы защитить его, но его молчание стало частью этой нескончаемой боли. Сакура, его свет, его единственный якорь, знала о Мике, пыталась остановить её, сдержать её мстительный гнев, но её молчание о Цунаде, её безусловная защита Конохи казались вопиющей изменой. Жаркие споры на улицах деревни, её слёзы, полные отчаяния мольбы не разрушать деревню, всё ещё раздавались в его голове, словно болезненное эхо. Он крепко сжал амулет Сакуры, спрятанный под плащом, его тепло жгло кожу, напоминая о её безграничной любви, о её самоотверженности. Она умоляла его не терять себя во тьме, не разрушать Коноху, ради которой Итачи пожертвовал своей жизнью. Её слова, её слёзы, её прощальный поцелуй под холодным дождём были тем лучом, что удерживал его от бездны все эти долгие годы. Но клокочущий гнев на Коноху, на Цунаде, на чудовищную ложь, что уничтожила его клан, неумолимо толкал его к краю, где голос Мики, её зов к мщению, звучал всё громче и отчётливей. Он видел в ней отблеск своего собственного Шарингана, свою собственную боль, свой собственный неутолимый гнев. Она была его сестрой, последней из Учих, и её выбор — сжечь Коноху дотла, чтобы смыть позор с имени их клана, — был когда-то и его выбором. Но теперь он видел другой путь, путь, который так терпеливо пыталась указать ему Сакура, путь, который выбрал Итачи, добровольно принеся себя в жертву. — Я не стану тобой, Мика, — прошептал он, и его слова потонули в утреннем ветре. — И не стану ими. Его пальцы судорожно сжали свиток, но теперь он чувствовал не только гнев, но и твёрдую решимость. Он раскроет миру правду о геноциде Учих, заставит Коноху ответить за свои злодеяния, но не кровью, не хаосом. Он остановит Мику, найдёт её, убедит её отказаться от жажды мести, как когда-то Сакура убедила его. Он сделает это ради Итачи, чья жертва была во имя мира, ради Сакуры, чья любовь была для него светом во тьме, ради самого себя, чтобы не превратиться в убийцу, подобно Данзо. Его мысли были полны раскаяния за разрыв с Сакурой, за её горькие слёзы, за отчаянные мольбы, которые он оставил без ответа. Он отверг её на улицах Конохи, но её голос, её свет всё ещё горели в его душе, давая слабую надежду на примирение. Рассвет разгорался всё ярче, но его свет был холодным, как неумолимая правда, которую он нёс в себе. Саске поднялся на ноги, его взгляд скользнул по Конохе, по черепичным крышам домов, по узким улочкам, где люди начинали новый день, не подозревая о страшной лжи, что скрывается в её основе. Он видел на этих улицах её — Сакуру, её боль, её бесконечную любовь. Он видел Итачи, его самопожертвование, его молчание. И он видел Мику, её неукротимый гнев, её чакру, которая вела его в дремучий лес. Она была там, готовила свой последний, смертоносный удар, и он должен был остановить её. Его Шаринган вспыхнул с новой силой, сканируя горизонт, улавливая едва заметный след её чакры. Она была близко, и их следующая встреча должна была решить всё. — Ты просила меня не разрушать Коноху, Сакура, — прошептал он, его голос звучал твёрдо, несмотря на терзающую его боль. — Я найду другой путь. Он спрятал свитки под плащ, рядом с амулетом, что связывал его с ней невидимой нитью. Его шаги были бесшумными, но уверенными, когда он двинулся вниз со скалы, в сторону зловещего леса. Запах дождя и пепла всё ещё витал в воздухе, напоминая о трагедии его клана, о жертве Итачи, о страданиях Сакуры. Отражения в лужах дрожали, показывая его лицо, его решимость, его вину. Он был один, но её любовь, её свет оставались с ним, словно верная тень, неотступно следуя за ним. Он найдёт Мику, остановит её, даже если правда разобьёт его сердце на осколки. Он раскроет ложь Конохи, но не её огнём, а правдой, которая сохранит священную жертву Итачи и подарит шанс на долгожданное примирение с Сакурой. Его взгляд в последний раз упал на Коноху, её призрачный силуэт в предрассветном тумане. Она была домом, который он потерял, но продолжал любить всем сердцем. Он не позволит разрушить её, как того жаждала Мика, но заставит ответить за все злодеяния. Сердце его сжалось от невыносимой вины перед Сакурой, за её пролитые слёзы, за их мучительный разрыв. Он всей душой надеялся, что сможет вернуться к ней, когда эта кровавая буря утихнет, что её свет не угаснет в его душе, несмотря на бушующий в нём гнев. Он двинулся вперёд, его Шаринган горел ярким пламенем, улавливая едва различимый след Мики. Финал был близок, и он встретит его один, но с её любовью в своём сердце. — Ты просила меня не разрушать Коноху, Сакура, — прошептал он, его голос прорезал утреннюю тишину, словно острый клинок. — Я найду другой путь, даже если это разобьёт меня на части.