Глава 25: Последний бой

Заброшенное святилище, затерянное в лесу за Конохой, утопало в тишине, которую лишь изредка нарушал шепот ветра, блуждающего среди руин древних алтарей и поверженных статуй. Бледный лунный свет, пробиваясь сквозь клочья туч, рисовал призрачные тени на потрескавшихся камнях, покрытых мхом и пеплом. В воздухе чувствовался запах сырой земли и давно угасшего костра, смешиваясь с горьким привкусом крови, словно эхо давно минувших дней. Саске Учиха двигался бесшумно, словно тень, его Шаринган мерцал в темноте, безошибочно улавливая след чакры Мики — острой, обжигающей, словно пламя, готовое поглотить все вокруг. Под плащом он прятал свитки, украденные из архивов Конохи, и амулет Сакуры, который жёг кожу, напоминая о её мольбах, о её любви, о её жертве. Он знал, что найдёт её здесь, в этом забытом святилище, где она готовила свой финальный удар — разоблачение лжи, что окутала Коноху. Мика стояла у центрального алтаря, окружённая свитками, разложенными на древнем камне. Их края пестрели сложными печатями, готовыми к отправке в другие деревни. Её чакра пульсировала, словно раскалённый уголь, чёрные волосы развевались на ветру, а Шаринган горел, отражая лунный свет в её глазах. Она выглядела измученной, раны от их прошлой схватки ещё кровоточили, но решимость в ней была непоколебима. Рядом с ней лежали кунаи и свитки с техниками, а взгляд был прикован к старой статуе Учихи, чьё лицо было расколото, словно их клан. Она знала, что он придёт, и когда в проёме разрушенного входа появилась его тень, она не обернулась. — Ты всё-таки нашёл меня, Саске, — её голос был низким, с хрипотцой, но в нём чувствовалась сила. — Я знала, что ты не сможешь отвернуться от правды. Саске сделал шаг вперёд, его Шаринган устремился на неё, сканируя её чакру, её раны, её непоколебимую волю. — Мика, — произнёс он, и в его голосе, холодном, как лед, прозвучала боль. — Ты хочешь сжечь Коноху дотла. Это не правда. Это месть. Мика обернулась, её глаза встретились с его, и в них бушевала буря — гнев, боль, отчаяние. — Месть? — она усмехнулась, и её смех был горьким, словно пепел, витающий в воздухе. — Это справедливость, Саске. Коноха уничтожила наш клан. Данзо, старейшины, Цунаде — они все знали. Они лгали, чтобы удержать свою власть. Я отправлю эти свитки в Кумо, Суну, Иву — весь мир узнает, что они сделали. И тогда Коноха падёт. Её слова разили его словно клинки. Он знал правду — свитки из архивов подтверждали её слова: Данзо отдал приказ о геноциде, Цунаде скрыла его, Итачи умер из-за этой лжи. Но он помнил и о Сакуре — её слезах, её мольбах не разрушать Коноху, её любви, что удерживала его от бездны. Мика была права в своём гневе, но её путь — путь крови и хаоса — был тем, от чего он отказался. — Ты ошибаешься, — сказал он, и его голос был твёрд, несмотря на бурю внутри. — Правда должна выйти наружу, но не такой ценой. Не кровью. Мика шагнула ближе, её Шаринган вспыхнул, словно адское пламя. — Ты предал нас, — прошипела она. — Ты предал клан Учиха. Итачи отдал свою жизнь за Коноху, а ты защищаешь его ошибку. Мы — последние из нашего клана, Саске. Присоединяйся ко мне. Вместе мы заставим их заплатить. Её слова были ядом, проникающим в самую душу, взывающим к его гневу, к той части его, что когда-то жила лишь местью. Он вспомнил архивы, подпись Цунаде, её молчание о геноциде. Он вспомнил Сакуру, её крик, разносившийся по улицам Конохи, её мольбы не терять себя. Его гнев на Коноху, на ложь, что уничтожила его клан, не угас, но её любовь, её жертва, её клятва Итачи были сильнее. Он видел в Мике сестру Итачи, видел их общую боль, но её путь вел к разрушению, и он не мог пойти за ней. — Я не предаю Учих, — произнёс он, и его голос был холоден, но полон решимости. — Я защищаю то, за что Итачи отдал свою жизнь. Коноха — его наследие. И я не позволю тебе его уничтожить. Мика с силой сжала в руке кунай, её чакра вспыхнула, словно огненное цунами, готовое поглотить всё вокруг. — Тогда ты мой враг, — произнесла она, и её голос дрогнул, но в нём звучала сталь. — Если ты не с нами, значит, ты против нас. Напряжение между ними сгустилось, словно воздух перед грозой. Лунный свет озарил её лицо, и он увидел в нём Итачи — ту же решимость, ту же боль, но искажённую гневом. Тени от разрушенных статуй зловеще дрожали на земле, создавая иллюзию, что святилище живое, хранящее проклятие клана Учиха. Запах пепла и земли пропитал всё вокруг, напоминая о клане, о крови, о боли, что связывала их. Саске знал, что этот разговор не закончится словами. Его рука легла на рукоять катаны, но сердце терзала боль. Он не хотел убивать её, но её жажда мести угрожала всему, что он пытался защитить — Конохе, жертве Итачи, любви Сакуры. Мика бросила кунай, её Шаринган вспыхнул, и святилище осветила вспышка Катона. Саске уклонился, его Чидори, словно молния, разорвало тьму, и битва началась. Их Шаринганы столкнулись, их чакры пылали, разрушая алтари вокруг. Он был быстрее, сильнее, но каждый его удар был сдержанным — он не мог убить её, не мог превратиться в того, кем она хотела его видеть. Мика сражалась с яростным отчаянием, её техники были точными, но раны замедляли её. Она кричала, обвиняя его в предательстве, в слабости, но он видел в ней не врага, а сестру, последнюю из клана Учиха. — Ты не остановишь меня, Саске! — крикнула она, и её голос разрезал шум боя. — Правда выйдет наружу, даже если я умру! Саске не ответил, его Шаринган следил за каждым её движением, но его сердце было с Сакурой, с её мольбами, с её светом. Он знал, что этот бой — их последний, и его выбор определит всё. Святилище рушилось под их ударами, лунный свет отражался в лужах крови, обнажая их искажённые лица — разбитые, но всё ещё связанные кровью клана Учиха. Разрушенное святилище в лесной глуши за Конохой дышало хаосом. Лунный свет, пробиваясь сквозь клочья туч, рисовал призрачные тени на изувеченных алтарях и расколотых статуях. В воздухе висел густой запах крови и пепла, смешиваясь с горечью земли — зловещим эхом геноцида Учих, преследовавшим их обоих. В самом сердце этого пепелища Саске Учиха и Мика Учиха сошлись в смертельной схватке. Шаринганы, словно два багровых солнца, прожигали тьму, предвосхищая каждое движение, а атаки обрушивались молниеносно, разнося всё вокруг в щепки. Чакра билась в них, как два разбушевавшихся пламени: у Саске — холодная, выверенная; у Мики — дикая, неукротимая. Осколки камней взрывались под ударами, в лужах плескались отблески Катона, а тени статуй содрогались, словно скорбя по угасшему клану. Мика налетала с безумной решимостью, ее кунай сверкал в лунном свете, целясь в плечо. Саске уклонился, и катана, словно продолжение его руки, рубанула воздух. Взметнулся Катон, огненный шар устремился в цель, но Сусаноо, сотканный из чакры, поглотил пламя, оставив лишь клубы дыма и гарь. Старые раны давали о себе знать, по лицу струилась кровь, но Шаринган горел неугасаемым огнем, а гнев питал каждый выпад. — Ты предал нас, Саске! — прокричала она, ее голос эхом разнесся по святилищу. — Защищаешь тех, кто уничтожил наш клан! Ты слаб, как Итачи! Ее слова жгли больнее Аматерасу, черное пламя которого охватило остатки алтаря. Саске ответил своим Аматерасу, и столкновение техник сотрясло святилище, взрыв поднял в небо столб дыма. Он был сильнее, быстрее, опыт и мастерство давали ему неоспоримое преимущество. Но каждый раз, занося катану для смертельного удара, он видел перед собой Итачи — сестру, семью, последнюю из Учих. Шаринган безошибочно вычислял ее движения, обнажал слабости, но рука дрожала, не в силах оборвать ее жизнь. В памяти всплыла Сакура — ее слезы, мольбы не разрушать Коноху, ее любовь, удерживающая его от бездны тьмы. Вина за их разрыв, за ее жертву сжимала сердце, но гнев на Коноху, на ложь Цунаде, на геноцид его клана пылал не менее яростно, чем пламя Катона. — Ты ошибаешься, Мика, — произнес он, голос охрип, но звучал твердо, уклоняясь от летящего куная. — Месть не воскресит наш клан. Она не вернет Итачи. Я остановлю тебя, но не ценой твоей крови. Мика горько расхохоталась, ее смех был полон отчаяния и боли. — Ты думаешь, что можешь спасти Коноху? — выплюнула она, и Шаринган вспыхнул, обрушивая на него гендзюцу, пытаясь заманить в ловушку иллюзий. Саске разорвал чары силой воли, Чидори, пронзив землю, расколол камень. — Они врали тебе, Саске! Цунаде знала, Данзо приказал, а Итачи умер за их ложь! Ты предаешь его, защищая этих лжецов! Ее слова жалили, как змеиный яд, заставляя вспоминать свитки из архивов, подпись Цунаде, ее молчание. Он знал, что она права — Коноха построена на лжи, на крови его клана. Но он видел и Итачи, его жертву, его любовь, спасшую его и Мику. Он видел Сакуру, ее мольбы на улицах Конохи, ее клятву Итачи, ее свет, удерживающий его от падения в пропасть. Он не мог убить Мику, не мог стать тем, кем она хотела его видеть — хладнокровным мстителем, убийцей, подобным тем, кто уничтожил его клан. Битва продолжалась, их техники превращали святилище в руины: Катон Мики испепелял статуи, Чидори Саске крошил камни. Шаринганы безошибочно читали каждый шаг, но раны замедляли Мику. Она метнула кунай, но дрогнувшая рука выдала ее, и Саске перехватил оружие, катана рассекла воздух, задев бок. Кровь хлынула, и Мика, задохнувшись от боли, рухнула на колени, чакра начала угасать. Он замер, Шаринган впился в ее лицо, в ее кровь, в ее страдание. Он мог закончить все одним ударом, но рука опустилась, катана упала на землю. — Почему… ты не убьешь меня? — прошептала она, голос был едва слышен, но глаза все еще горели. — Ты слаб… или ты все еще любишь их? Саске опустился рядом с ней, дышал тяжело, а с раненой руки капала кровь. — Ты моя сестра, Мика, — тихо, но с болью в голосе проговорил он. — Я не стану убийцей. Ни ради Конохи. Ни ради тебя. Собрав последние силы, Мика попыталась подняться, кунай дрожал в ее руке, и она бросилась в последнюю атаку. Саске уклонился, но не ответил. Чакра иссякла, тело не выдержало, и она рухнула на землю, кровь смешалась с грязью, отражая бледный лунный свет. Святилище лежало в руинах, обломки статуй напоминали надгробья. Запах крови и пепла преследовал, напоминая о геноциде, о жертве Итачи, о боли Сакуры. Саске смотрел на Мику, ее дыхание еле слышно, Шаринган гас. Он не мог добить ее, не мог стать таким, как она. Гнев на Коноху, на Цунаде, на их ложь все еще жил в нем, но любовь Сакуры, жертва Итачи удерживали от последнего шага. Лунный свет коснулся ее лица, и в нем он увидел Итачи — его решимость, его боль, его любовь. Она была его семьей, но ее месть угрожала всему, что он пытался защитить. Он чувствовал, как жизнь покидает ее тело, и сердце разрывалось от вины — за ее страдания, за судьбу их клана, за Сакуру, чьи мольбы он когда-то отверг. Тени святилища дрожали, словно призраки Учих, и он знал, что эта битва — их последняя. Разрушенное святилище в лесу за Конохой зияло, заваленное обломками, а тусклый лунный свет, еле пробивающийся сквозь первые лучи рассвета, рисовал дрожащие тени на расколотых алтарях и багровых лужах крови. В густом воздухе смешались запахи земли и пепла с едким привкусом смерти, напоминая о трагедии клана Учиха, разыгравшейся здесь. Мика Учиха, склонившись на коленях, едва дышала. Кровь сочилась из ран, но ее Шаринган все еще горел, пылая яростью и непоколебимой волей. В дрожащей руке она сжимала кунай, и последняя вспышка чакры говорила о готовности к финальному удару. Прямо над ней, словно мрачный жнец, стоял Саске. Катана бессильно опущена, сердце разрывалось от боли. Убить ее? Свою сестру? Стать причиной еще одной смерти в истерзанном клане? Нет. Он не мог, даже если ее месть угрожала Конохе. Тени святилища колыхались, словно призраки павших Учих, а серый, безжалостный рассвет лишь подчеркивал трагическую неизбежность конца. Внезапный шорох шагов разорвал гнетущую тишину. Саске резко обернулся, Шаринган мгновенно уловил знакомую чакру. Из клубящейся темноты возникла Сакура Харуно. Розовые волосы влажно поблескивали от ночной росы, одежда была изорвана, но в глазах горел огонь решимости. Дыхание сбилось — она бежала, отчаянно преследуя его. Медицинская сумка болталась на плече, кулаки сжаты до побелевших костяшек. Увидела Мику, окровавленную, с кунаем наготове, и Саске, чья рука дрожала, не в силах закончить начатое. — Саске! — ее крик, полный отчаяния, эхом разнесся по истерзанному святилищу. — Не делай этого! Мика, услышав ее, медленно повернула голову. Шаринган сузился, и она прошипела, ее голос полон ярости и хрипоты: — Это ты! — Она вскинула кунай, последняя вспышка чакры пронзила воздух, несмотря на изнеможение. — Ты… защищаешь Коноху и их грязную ложь! Я не позволю тебе остановить меня! Саске шагнул вперед, намереваясь защитить Сакуру, но Мика, собрав последние силы, метнула кунай. Катон вырвался из ее руки, огненное лезвие устремилось к Саске. Сакура среагировала мгновенно. Зеленый свет чакры вспыхнул вокруг нее, и она бросилась вперед, закрывая Саске собой. Активировав медицинскую технику, она создала дрожащий барьер из чакры, но кунай Мики пробил его, вонзившись в плечо. Сакура ахнула от боли и упала на колени, но ее глаза не отрывались от Мики, полные мольбы и ужаса. — Мика… пожалуйста, остановись, — прошептала Сакура, ее голос дрожал, но звучал твердо. — Итачи отдал свою жизнь, чтобы защитить вас обоих. Он не хотел этого… не хотел мести, не хотел крови. Пожалуйста, не заставляй Саске становиться убийцей. Мика замерла, Шаринган дрогнул. Кунай выпал из ослабевшей руки. Она смотрела на Сакуру, на кровь, заливавшую ее плечо, на ее самопожертвование. В глазах мелькнуло сомнение. — Итачи… — выдохнула она, голос сорвался. — Он умер… за ложь. А ты… ты защищаешь их. Сакура покачала головой. Рука крепко сжимала рану, но она поднялась, глаза горели. — Я защищаю его, — сказала она, и в ее голосе звучала одновременно любовь и боль. — Я защищаю Саске. И тебя, Мика. Итачи хотел, чтобы вы жили… не умирали, поглощенные местью. Пожалуйста, остановись. Саске, потрясенный, шагнул к Сакуре, поддерживая ее. Шаринган впился в ее лицо, в кровь, в ее жертву. Чувство вины захлестнуло его за разрыв их отношений, за ее слезы, пролитые на улицах Конохи, за его гнев, обращенный на нее. Как всегда, она пожертвовала собой, чтобы спасти его. — Сакура… — прошептал он, его голос охрип от боли. — Почему ты… Она посмотрела на него. Зеленые глаза блестели от слез, но в них была лишь любовь. — Потому что я верю в тебя, — прошептала она, ее голос дрожал. — Я всегда верила. Мика, чья чакра почти иссякла, рухнула на землю. Шаринган погас, дыхание стало прерывистым. Ярость и решимость все еще горели в ее сердце, но тело предательски отказывалось служить. Она посмотрела на Сакуру, на ее кровь, на ее мольбы, и глаза наполнились слезами — не от физической боли, а от чего-то гораздо более глубокого. — Ты… любишь его, — прошептала она. — Как я любила Итачи. Но он умер… за них. За их ложь. Сакура сжала руку Саске, ее кровь капала на землю, отражая первые робкие лучи рассвета. — Итачи умер за вас, — сказала она, ее голос слаб, но в нем сквозила непоколебимая сила. — Он хотел, чтобы вы обрели мир. Не разрушение. Мика попыталась что-то ответить, но силы окончательно покинули ее. Она безвольно упала, ее кровь смешалась с грязью и кровью, глаза закрылись, но пальцы все еще судорожно сжимали свиток с доказательствами. Саске опустился рядом с ней на колени. Шаринган погас, его руки дрожали. В ней он видел сестру Итачи, видел трагедию их клана, видел их общую боль. Гнев на Коноху, на Цунаде, на ложь, спутавшую их судьбы, все еще пылал, но жертва Сакуры, ее любовь, ее свет не давали ему окончательно погрузиться во тьму. Он не мог добить ее, не мог стать убийцей, даже сейчас, когда все почти кончено. Рассвет окрасил святилище в мрачные серые тона. Лужи крови отражали их лица — разбитые, измученные, но все еще связанные невидимыми нитями. Запах крови и пепла пропитал все вокруг, напоминая о геноциде Учих, о жертве Итачи, о страданиях Сакуры. Саске крепко обнимал ее, сердце болезненно сжималось от вины за ее рану, за их разрыв, за всю ту боль, которую он причинил ей, отвергая ее любовь. Мика лежала неподвижно, ее дыхание было едва различимо, он знал, что ее время истекает. Тени святилища колыхались, словно призраки погибших Учих, а рассвет лишь подчеркивал хрупкость той надежды, что еще теплилась в его душе. — Сакура… — прошептал он, его голос дрожал от боли. — Ты не должна была… Она слабо сжала его руку. На губах появилась слабая, но теплая улыбка. — Я всегда буду, — прошептала она. — Ради тебя. Серый рассвет окутал разрушенное святилище в лесу за Конохой. Сквозь тяжелые тучи пробивались редкие лучи солнца, бросая зловещие блики на багровые лужи. Обломки алтарей и расколотые статуи, словно безмолвные стражи, лежали вокруг, их тени дрожали, как будто оплакивали трагический конец клана Учиха. В воздухе витал тошнотворный запах пепла и земли, смешанный с резким, металлическим привкусом крови — эхо геноцида, навсегда связавшего судьбы выживших. Саске Учиха, опустившись на колени, бережно поддерживал Сакуру Харуно. Алая кровь пропитывала её плечо, но её зеленые глаза, полные боли и безграничной любви, не отрывались от него. Рядом, в неестественной позе, лежала Мика Учиха. Её дыхание едва ощущалось, некогда грозный Шаринган потух, и кровь медленно смешивалась с грязной водой, отражая первые, робкие лучи встающего солнца. Святилище превратилось в склеп их прошлого, но в этом бледном рассвете мерцала хрупкая надежда, едва теплящаяся в израненном сердце Саске. Вдруг Мика слабо шевельнулась. Её дрожащая рука судорожно сжала свиток — смертоносное послание, содержащее приказы Данзо и подпись Цунаде, неопровержимо доказывающее правду о геноциде клана Учиха. Её мутные глаза, почти потерявшие способность видеть, с трудом отыскали Саске. Она заговорила, её голос был еле слышным, прерывистым, но наполненным нечеловеческой силой. — Саске, — прошептала она, каждое слово давалось ей с трудом. — Я… я ошибалась… не в правде… а в пути. Ты… ты не убил меня… ты… ты выбрал другой путь… Саске смотрел на неё, его собственный Шаринган угас, но глаза горели невыносимой болью. Он видел в ней не только сестру Итачи, но и весь их клан, их общую утрату, их растерзанные судьбы. Её гнев, её жажда мести когда-то были и его собственными, но он отринул эту тьму ради Сакуры, ради Итачи, ради себя. — Мика, — прохрипел он, его голос дрожал от переполняющей вины. — Я не мог… Ты — моя семья. Она попыталась слабо улыбнуться. Её измученные пальцы разжались, и свиток безвольно упал к его ногам, его края тут же намокли в багровой луже. — Тогда… возьми это, — прошептала она, словно передавая ему последнее, самое важное, что у неё осталось. — Раскрой… правду… не кровью… как хотела я… а… памятью. Памятью Учих… Памятью Итачи… Пусть Коноха… знает… Пусть мир… знает… Её слова пронзили его сердце, словно ледяной кинжал. В его памяти всплыли секретные архивы, подпись Цунаде, её непростительное молчание о геноциде. Он вспомнил Итачи, его самопожертвование, его безграничную любовь, спасшую его и Мику от неминуемой гибели. И Сакуру, чья кровь сейчас обагряла его руки, чья преданная любовь удерживала его от окончательного погружения во тьму. Мика передала ему своё бремя, своё дело, но не свой гнев, а свою боль, свою память. Он нежно сжал её руку, её кожа была холодной, как лёд, жизненная чакра неумолимо угасала. Он понимал, что её время истекает. — Я сделаю это, — произнес он, его голос звучал твердо, несмотря на бушующую в душе бурю. — Я раскрою правду. Ради тебя… Ради Итачи… Взгляд Мики скользнул к Сакуре. В её приоткрытых губах дрогнула слабая улыбка. — Она… любит тебя, — прошептала она, словно умоляя о последнем одолжении. — Как… я… любила… его… Не предай… её, Саске… Не… потеряй… её… Её дыхание оборвалось, рука безжизненно упала, и глаза навсегда закрылись. Мика Учиха, одна из последних представителей некогда великого клана, ушла в мир иной, её кровь, словно последняя слеза, смешалась с лужей, отражая утренний рассвет. Саске замер, все его существо сковала невыносимая боль утраты, всепоглощающая вина и отчаяние. Он потерял сестру, но её последние слова, её свиток, её священная память теперь стали его непосильной ношей. Он бережно поднял свиток. Его пальцы дрожали, но в глазах горела решимость, твердая, как сталь. Он не станет мстителем, как хотела она, но он откроет миру правду — всю горькую правду о геноциде, о грязной лжи Конохи, о страшной жертве Итачи. Сакура слабо пошевелилась в его руках. Её дыхание было тяжелым и прерывистым, но её медицинская чакра все еще работала, замедляя кровотечение. Она посмотрела на него. Её глаза блестели от навернувшихся слез, но в них по-прежнему светилась безграничная любовь. — Саске, — прошептала она, её голос почти не слышался. — Ты… ты не потерял себя… Я… я знала… что ты… не… станешь… Её слова стали лучом света, пробившимся сквозь густую пелену мрака, окутавшую их. Он нежно сжал её руку, чувствуя, как его вина за их разрыв, за её ранение, за его безумный гнев, выплеснувшийся на улицах Конохи, достигла своего апогея. Она пожертвовала собой, чтобы спасти его, как это всегда делала, и он просто не мог её предать. — Сакура, — проговорил он, его голос дрожал от переполняющих эмоций, но был полон новой, несломленной силы. — Я… я не потеряю себя. Я… я обещаю. Он крепко прижал её к себе. Её тепло было единственным, что удерживало его от падения в бездну отчаяния. Он перевел взгляд на Мику, на её неподвижное тело, на свиток, содержащий её правду. Он вспомнил Итачи — своего брата, своего спасителя, пожертвовавшего собой ради Конохи, ради них. Он вспомнил Цунаде, её чудовищную ложь, её преступное молчание. Но больше всего он видел Сакуру — её слезы, её любовь, её самопожертвование. И он поклялся, что раскроет правду, но не путем разрушения и кровопролития, а ради сохранения их жертв, ради покоя Мики, ради того, чтобы не потерять Сакуру. Рассвет постепенно разгонял ночную тьму, окрашивая святилище в серые, унылые тона. В багровых лужах отражались их лица — измученные, разбитые, но все еще живые, все еще целые. Тошнотворный запах крови и пепла витал в воздухе, напоминая о геноциде, о жертве Итачи, о боли Сакуры. Саске нежно держал её на руках. Его Шаринган вспыхнул на мгновение, сканируя её раны, но её слабая улыбка оказалась сильнее любой техники. Он знал, что правда изменит всё, но он найдет другой путь — путь, который не разрушит Коноху, не предаст память Итачи и не приведет к потере Сакуры. — Ты хотела правды, Мика, — прошептал он, его голос, как лезвие острого клинка, разрезал утреннюю тишину. — И я… я дам её миру. Сакура… ты спасла меня, и я клянусь, что… не предам тебя. Он бережно поднял Сакуру. Её голова безвольно склонилась на его плечо, дыхание было слабым, но живым. Он взял свиток Мики и спрятал его под плащом, рядом с её амулетом. Его шаги были твердыми и уверенными, когда он покинул проклятое святилище, оставляя позади её тело, её боль, её память. Рассвет был холодным и безжалостным, но в нем по-прежнему теплилась надежда — хрупкая, почти невидимая, но настоящая. Он вернется в Коноху, раскроет миру правду и заставит виновных ответить за свои злодеяния, но не огнем и мечом, а светом справедливости. Ради Мики. Ради Итачи. Ради Сакуры.