Глава 27: Одинокая дорога

Берег реки, словно затерянный в складках ночи за Конохой, дышал такой тишиной, что слышно, как мурашки по спине бегут! Лишь шёпот листьев и ленивое бульканье воды нарушали это священное безмолвие. Лунный свет, прокравшийся сквозь драные тучи, играл в реке, подмигивая дрожащими звёздами. В воздухе витал колдовской коктейль из ароматов — вода, свежескошенная трава, да лёгкий привкус пепла, словно призрак далёкого святилища, где Мика сыграла в ящик… слишком рано. Саске Учиха, наш угрюмый герой, сидел у костра, который смешно пыжился, освещая его печальное лицо. Плащ развалился на берегу живописной лужей, а рядом, словно сокровища пирата, лежали свитки Мики и верные амулеты — Сакуры и клана Учих. Тяжесть их была такой, что хоть телегу нанимай, но не физическую, а моральную, конечно же! Шаринган забастовал, но глаза… о, эти глаза! В них бушевал такой ураган мыслей о правде, предательстве и любви, что можно было кино снимать! Лес притих, но тени деревьев, как назойливые папарацци, следили за каждым его движением. Саске, словно опытный картёжник, развернул один из свитков Мики. Пальцы его заскользили по строчкам, исписанным её корявым почерком и заклеймённым печатями, готовыми к отправке по всем деревням! Там, ребята, был компромат на века! Правда о геноциде Учих — приказы Данзо, подпись Цунаде, молчание старейшин… ну и крысятник! Её гнев, её боль, её решимость спалить Коноху дотла пылали в каждом слове, как бенгальский огонь. Но последняя фраза, брошенная в святилище, о памяти, а не мести, сверлила мозг, словно назойливая мелодия из рекламы! Он видел её Шаринган, её кровь, её мольбу: раскрыть правду, но не огнём, а их наследием. Саске стиснул свиток так, что чуть не порвал, а сердце сжалось от вины за её героическую кончину. Эх, не досмотрел! Взгляд его зацепился за амулет Сакуры, лежащий поблизости, словно бомба замедленного действия, но… красивая. Он взял его в руки, и тепло обожгло ладонь, словно пощечина. В памяти всплыли её слёзы на улицах Конохи, её умоляющие глаза в госпитале, её жертва в святилище… Да она ж просто святая! Его гнев на Сакуру — за молчание о Мике, за её преданность Конохе — все еще пытался грызть пятки, но теперь его давили сомнения, как переспевшую тыкву! Она, оказывается, скрыла правду, чтобы защитить его, чтобы остановить Мику, чтобы он не превратился в маньячилу с бензопилой! Её кровь, её рана, её любовь — вот доказательства её жертвы высшей пробы! Да он ее просто отшил, как назойливого поклонника! В голове всплыла её фраза: «Я выбрала тебя, Саске! Всё, что я делала, я делала ради тебя!» — Ну почему я, как дубина, не поверил?! — прошептал он, и его вопрос растворился в ленивом шёпоте листьев. — Слепой что ли был?! Вспомнился Итачи, его брательник, который тоже пожертвовал собой, как последний кусок пиццы! Итачи умер за Коноху, за ложь, прикрывшую геноцид, чтобы дать ему и Мике шанс на нормальную жизнь! Он молчал о правде, как партизан на допросе, чтобы уберечь их от тьмы! Саске вдруг как током ударило! Да это ж параллельные судьбы! Итачи пошел на дно ради мира, Сакура — ради него, любимого! Его гнев на нее, на ее молчание, на ее выбор Конохи стал трещать, как поленья в костре, но недолго. Она не предала его — она пыталась спасти, как могла, как Итачи! Вина за их разлом, за ее слезы, за его уход росла, как дрожжевое тесто, готовая выплеснуться наружу! Саске потопил взгляд в реке, где звёздные отражения дрожали, как его собственные мысли. Вспомнились совместные миссии, ее неуклюжая забота, ее улыбка, которая всегда предназначалась только ему! Он вспомнил ее клятву Итачи, ее мольбы в госпитале, ее кровь в святилище. Она была его светом, его якорем, но он ее оттолкнул, как назойливую муху. Теперь, одинокий и несчастный под лунным светом, Учиха начал понимать всю величину ее жертвы. Он сжал амулет Учих в руке, и холодный металл напомнил о Мике, об Итачи и о клане, чья правда лежала сейчас у него на ладони. Он клянется раскрыть ее, но не разрушением, как хотела Мика, а памятью, как она умоляла. Лунный свет вдруг выхватил из темноты его лицо, и отражение в реке показало ему усталую физиономию с мешками под глазами и болью, плотно засевшей внутри. Но самое главное, в нём отражалась Сакура — её зелёные глаза, её слёзы, её любовь. Был виден и Итачи — его жертва и молчание. И Мика — её кровь и последние слова. Его гнев на Коноху, на Цунаде и на их ложь всё ещё тлел у него под сердцем, но вдруг его осенило, что Сакура не была частью этого предательства. Она была его спасением, как Итачи. И он оттолкнул её, как когда-то отверг жертву своего брата. Его сердце прожгло чувством вины за её слёзы и за свой эгоистичный уход. Костёр лениво потрескивал, но тепла от него, как от козла молока. Саске спрятал амулеты и свитки обратно, вздохнул и ощутил, как его Шаринган на автомате просканировал местность. Но он искал не врагов — Учиха искал ответы. Он вдруг понял, что его путь будет одиноким, и что правда, которую он несёт, изменит всё. Но её амулет, словно свет далёкой звезды, освещал его тёмный путь и вселял надежду. Он найдёт способ раскрыть правду, сохранить жертвы Итачи и Сакуры, и, возможно, когда-нибудь сможет вернуться к ней, если, конечно, сможет простить себя. — Я был полным идиотом, Сакура, — прошептал он, и его голос растворился в ночной тишине. — Но ты всё ещё здесь… где-то внутри.

***

Заброшенное логово шиноби, словно призрак, возвышалось среди холмов за пределами Конохи. Тишина раннего утра обволакивала руины, где разрушенные стены, словно старый хиккикомори, обросли мхом. Серое небо, как огромный, недовольный глаз, отражалось в лужах, усеявших каменный пол. Скупой свет солнца, пробиваясь сквозь тучи, робко касался потрескавшихся колонн, рисуя на стенах танцующие тени — призраки давно минувших дней. В воздухе, словно густой суп, плавал запах сырого камня и пепла — напоминание о разрушенном святилище, о смерти Мики, о бесконечной боли, что нес на своих плечах Саске Учиха. Он вошёл в обитель забвения, его плащ, словно промокшая тряпка, обвис после ночной бури. Тяжёлая сумка, набитая свитками Мики и двумя амулетами — Сакуры и клана Учих, — давила на плечо, словно груз прошлого. Шаринган его погас, но глаза горели с неистовой силой, в их глубине бушевали мысли о правде, вине и о той любви, что он оставил далеко позади. Решение созрело мгновенно: передохнуть здесь, в этом забытом богом месте, где тишина — его единственный, хоть и молчаливый, спутник. Саске, словно старый ниндзя, уставший от бесконечной миссии, опустился на холодный каменный пол. Движения его были уставшими, но, как всегда, точными. Он развёл небольшой костёр. Слабое пламя, словно искра надежды, отражалось в лужах, создавая иллюзию тепла в промозглом чреве убежища. Перебирая свои пожитки, он внимательно осмотрел свитки Мики. Их края изрядно потрепались, но слова, выведенные её быстрым почерком, всё ещё пылали правдой о геноциде Учих: зловещие приказы Данзо, подпись Цунаде, и, что хуже всего, оглушительное молчание Конохи. Пальцы его замерли, словно поражённые молнией. В сумке обнаружилось что-то незнакомое — аккуратно сложенный лист бумаги, спрятанный между свитками. Сердце его сжалось от узнавания… Почерк Сакуры. Эта предательская ведьмочка подложила это письмо перед их мучительным прощанием на улицах Конохи, под холодным дождём, когда её слёзы смешались с мольбами, как будто он не был достаточно несчастен! Дрожащими пальцами он развернул письмо. Свет костра осветил строки, написанные её рукой. Её слова были простыми, но пронизанными болью и обожааанием: Саске, Я знаю, что ты ушел, и я не виню тебя (ладно, немного виню, но кто считает?). Я молчала о Мике, о правде, потому что боялась, что она заберёт тебя, как забрала её (как будто у меня был выбор!). Я видела, как месть уничтожила её, и не могла позволить ей уничтожить тебя (даже если ты этого заслуживал!). Итачи просил меня защитить тебя, и я сделала это единственным способом, который знала — ложью, что разбила нас (прости-прости! Но это же всё ради тебя!). Но моя любовь к тебе никогда не была ложью (вот это точно!). Она была настоящей, всегда (ну, почти всегда, иногда ты меня реально бесишь!). Я не прошу тебя простить меня (хотя, если ты вдруг захочешь…), но прошу найти свой путь. Раскрой правду, как хотела Мика, но не теряй себя, как просил Итачи (а то кто будет меня потом спасать?). Я верю в тебя, Саске, даже если ты не веришь в меня (я иногда и сама в тебя не верю, но это секрет!). Если ты найдёшь искупление, если ты найдёшь мир, вернись (и привези рамен!). Я буду ждать, сколько бы времени ни прошло (но не больше ста лет, у меня ещё свидания!). Сакура. Её слова пронзили его, словно кунай, пронзающий гнев, боль и одиночество. Он перечитывал письмо снова и снова, словно завороженный. Каждая буква была словно её голос, её слёзы, её… прости Господи… любовь. В памяти всплыли ужасные дни, когда она спасла его от Мики. Он вспомнил её на улицах Конохи, её мольбы, её амулет Учих, что она вложила в его руку. Она молчала, чтобы защитить его, как Итачи молчал, чтобы защитить их обоих. Её ложь — не предательство, а жертва! И он отверг её, обвиняя в том, чего она не заслуживала вовсе! Вина за их разрыв, за её слезы, за его уход захлестнула его, как цунами. — Сакура, — выдохнул он едва слышно. — Зачем… Зачем ты до сих пор веришь в меня, в этого сумасшедшего идиота? Он скомкал письмо, словно желая сбросить с себя груз вины. Амулет Сакуры отражал свет костра, словно напоминая о её неизменной любви. Он видел её зелёные глаза, её слёзы, её улыбку, которая всегда предназначалась только для него. Её вера в него, несмотря на его гнев, пробудила в нём надежду — едва заметную, но достаточно сильную, чтобы пульсировать. Он вспомнил Мику, её последние слова и её просьбу раскрыть правду, а не жаждать мести. Он вспомнил Итачи — его жертву, его молчание, его стремление спасти их. Сакура была такой же… Она жертвовала собой, чтобы спасти его от тьмы, а он, ослеплённый яростью на Коноху, на Цунаде, на её ложь, не видел этого. Саске взглянул на свитки Мики. Правда, заключённая в них, была его бременем, его священной клятвой. Он раскроет её, но не разрушит Коноху, как хотел Итачи. Он сделает это ради них, ради Сакуры, чья любовь была его путеводной звездой во тьме. Шаринган вспыхнул, но на этот раз не для боя. Он видел её лицо, слышал её слова. Она верила. Он поклялся найти путь, который очистит имя клана Учих, принесёт ему искупление и позволит ему вернуться… К ней. Письмо Сакуры было маяком во тьме, амулет — якорем, связывающим его с реальностью. Рассвет пробивался сквозь щели в стенах. Холодный свет осветил письмо, амулеты, его лицо. Запах пепла и сырого камня витал в воздухе, напоминая о грехах прошлого. Но её слова, её любовь были сильнее. Они были надеждой, которую он больше не мог, не хотел отвергать. Он спрятал письмо в сумку, рядом с амулетами. Пальцы его дрожали, но в глазах плескалась решимость. Он не знал, сколько времени пройдёт, но он вернётся. Когда найдёт правду, когда сможет простить себя и её. — Я найду путь, Сакура, — прошептал он, и его голос разрезал утреннюю тишину, словно острый клинок. — И я… Я обязательно вернусь.

***

Бескрайняя равнина, раскинувшаяся за границами Конохи, словно гигантское лоскутное одеяло, расстелилась до самого горизонта, укутанная в робкие объятия утреннего солнца, которое с боем пробивалось сквозь нахмуренные брови серых туч. Трава, ещё хранящая прохладу ночного дождя, задорно шуршала под ногами Саске Учихи, словно приветствуя его в этом театре одиночества. Тени одиноких скал, разбросанных по равнине, подрагивали, словно нервные отголоски его прошлого, будто шептали: «Помнишь… помнишь…». Ручей, извиваясь словно пьяная змея, отражал бледное небо, его воды плясали, калейдоскопически искажая отражение Саске — его утомлённое лицо, тёмные круги под глазами, словно он всю ночь учил квантовую физику, и, конечно, решимость, что горела в его взгляде ярче, чем рекламный баннер «Рамен Ичираку». В одной руке он сжимал письмо Сакуры, сложенное, но уже изрядно потрёпанное от частого перечитывания, как любимую книгу комиксов, в другой — два амулета: её, тёплый, словно кружка горячего какао в холодный день, и клана Учих, холодный, словно лёд в сердце старого сноба. Свитки Мики, спрятанные в сумке, жалобно оттягивали плечо, напоминая о правде, которую он нёс, и о клятве, которую он дал, словно долг по ипотеке. Запах травы и земли, смешанный с лёгким привкусом пепла, витал в воздухе, как навязчивое воспоминание о святилище, где всё пошло наперекосяк. Саске шёл вперёд, его шаги были размеренными и твёрдыми, как у ниндзя, который идёт на распродажу рамена, уводя его всё дальше от Конохи, от её улиц, где он оставил Сакуру под дождём, от её слёз, от её мольб, словно он сбегал от налоговой. Письмо Сакуры, найденное в убежище, всё ещё звучало в его голове, словно любимая песня, застрявшая в голове, её слова были как луч света, пробивающийся сквозь его броню из гнева и боли: «Я верю в тебя, Саске, даже если ты не веришь в меня. Если ты найдёшь искупление, вернись.» Её признание в любви, её объяснение молчания, её вера в него разрывали его вину, его одиночество на части, словно он смотрел одновременно комедию и драму. Он отверг её, обвиняя в предательстве за её молчание о Мике, за её связь с ложью Конохи, но теперь он видел её жертву — её кровь в святилище, её слёзы на улицах, её амулет Учих, что она вложила в его руку. Она молчала, чтобы спасти его от тьмы, которая поглотила Мику, как Итачи молчал, чтобы спасти их, словно это был какой-то супергеройский заговор. Он остановился у ручья, его воды журчали, отражая первые лучи солнца, что озарили равнину, словно долгожданный джекпот. Саске опустился на колено, его пальцы сжали письмо Сакуры, её слова были как тёплый ветер в холоде его одиночества, словно он обнял плюшевого мишку после долгой разлуки. Он вспомнил Мику, её кровь в святилище, её последние слова, её свитки, что передали ему бремя правды, словно эстафетную палочку на Олимпийских играх. Она просила раскрыть геноцид Учих, но не её огнём, а памятью, словно предлагала ему вместо бензина использовать солнечную энергию. Он вспомнил Итачи, его брата, чья жертва была ради Конохи, ради их шанса на жизнь, словно он отдал свой последний кусок пиццы. И Сакуру, чья любовь была его якорем, даже когда он отверг её, словно она держала его за штаны, пока он пытался прыгнуть с обрыва. Его гнев на Коноху, на Цунаде, на её подпись в архивах, скрывающую правду, всё ещё пылал, словно перец чили во рту, но её письмо, её вера начали менять его, словно на него вылили ведро холодной воды. Она не была частью предательства — она была его спасением, как Итачи, и он не увидел этого, ослеплённый болью, словно надел солнцезащитные очки в кромешной тьме. — Ты верила в меня, — прошептал он, его голос растворился в шуме ручья, словно его смыло водопадом. — Даже когда я отверг тебя. Он сжал амулет Учих, его холодный металл напоминал о Мике, об Итачи, о клане, чья правда была его долгом, словно он держал в руках историческую реликвию. Свитки Мики, лежащие в сумке, были его клятвой — раскрыть приказы Данзо, молчание Цунаде, геноцид, что уничтожил Учих, словно он собирался раскрыть секретный рецепт рамена всему миру. Но он не станет мстителем, как хотела Мика, не разрушит Коноху, как она мечтала, словно он собирался устроить не взрыв, а уютную вечеринку. Он найдёт другой путь, путь памяти, путь искупления, чтобы сохранить жертвы Итачи и Сакуры, словно он станет хранителем истории, а не разрушителем миров. Его мысли были полны вины за разлом с Сакурой, за её слёзы, за его гнев, что оттолкнул её, словно он наступил на её любимую игрушку. Её письмо, её амулет, её любовь были тем, что давало ему силы идти вперёд, несмотря на одиночество равнины, словно у него в кармане был бесконечный источник энергии. Саске посмотрел на горизонт, где рассвет окрашивал небо в бледно-золотой свет, его лучи падали на траву, на скалы, на ручей, словно это был голливудский фильм. Тени вокруг него дрожали, как его собственные сомнения, но её слова были как маяк, который вёл его сквозь бурю. Он вспомнил их совместные миссии, её улыбку, её неуклюжую заботу, её клятву Итачи защитить его любой ценой, словно он смотрел слайдшоу из лучших моментов их жизни. Она была его светом, и он отверг её, ослеплённый гневом на Коноху, на её ложь, словно он отключил единственный источник света в комнате. Теперь он видел её жертву, её любовь, её веру, что не угасла, несмотря на его уход, словно она продолжала поливать цветок, даже когда он пытался его вырвать. Он клянётся раскрыть правду, не разрушая Коноху, чтобы сохранить её надежду, чтобы очистить имя Учих, чтобы однажды вернуться к ней, если сможет простить себя за их разлом, словно он обещает построить мост через пропасть, которую сам вырыл. Его взгляд упал на ручей, где отражение солнца смешалось с его лицом — разбитым, но живым, словно он смотрел в зеркало после участия в драке. Он видел в нём Сакуру, её зелёные глаза, её слёзы, её любовь, словно он читал открытую книгу. Он видел Итачи, его жертву, его молчание, словно он слышал эхо его голоса в тишине. Он видел Мику, её кровь, её свитки, словно он держал в руках ключ к разгадке сложной головоломки. Его Шаринган вспыхнул, но не для боя — он искал путь, что даст ответы, что очистит его клан, что вернёт его к ней, словно он включил GPS, чтобы найти правильное направление. Он спрятал письмо Сакуры в сумку, рядом с амулетами, их тяжесть была как клятва, которую он нёс, словно он нёс на плечах всю тяжесть мира. Он не знал, сколько времени пройдёт, но он найдёт правду, найдёт искупление, найдёт способ вернуться, словно он отправился на поиски сокровищ, зная, что его ждёт в конце пути. Рассвет становился ярче, его свет озарил равнину, но был холодным, как правда, которую он нёс, словно он вышел из тени на свет, зная, что правда может обжечь. Запах травы и земли был повсюду, напоминая о лесах Конохи, о святилище, о храме Учих, словно запахи прошлого преследовали его, как призраки. Он знал, что его путь будет одиноким, что правда, которую он раскроет, может разрушить его, но её письмо, её амулет, её вера были с ним, как звёзды в ночи, словно у него был свой собственный маленький космос, который освещал его путь. Он шагнул вперёд, его шаги были твёрдыми, уводя его дальше по равнине, прочь от прошлого, но не от неё, словно он двигался к будущему, помня о том, кого он оставил позади. Он вернётся, когда найдёт искупление, когда сможет посмотреть ей в глаза без вины, без гнева, словно он обещал себе вернуться домой, чтобы начать всё сначала. — Ты верила в меня, Сакура, даже когда я отверг тебя, — прошептал он, его голос разрезал утреннюю тишину, как клинок, словно он поставил печать на своём обещании. — Я найду правду, и я вернусь, чтобы не потерять твой свет. Его фигура растворилась в свете рассвета, тени скал скрыли его следы, а ручей отражал только небо, словно он стал частью пейзажа, а его история — частью легенды. Он ушёл, унося с собой свитки Мики, амулеты, её письмо, свою вину и свою надежду, словно он нёс в себе целый мир, полный контрастов и противоречий. Равнина осталась позади, но её свет, её любовь всё ещё были с ним, как тень, что следовала за ним в новом дне, словно он нёс внутри себя вечный огонь надежды.