Глава 28: Свет в темноте

Холодный дневной свет проникал в госпиталь Конохи, где бледные лампы роняли призрачные тени на стерильные стены. Запах антисептика, горький и всепроникающий, словно сама пустота, разъедал воздух. Занавески у окон трепетали под дыханием сквозняка, их тени плясали на полу, как призраки ушедших дней, не давая Сакуре Харуно забыть. Она стояла у койки пациента, руки автоматически накладывали повязку, но зеленые глаза, обычно полные жизни, застилала пелена боли и усталости. Её сердце кровоточило от ухода Саске, от жестоких слов, брошенных на улицах Конохи, от его гнева, отвергшего её любовь. Монотонный гул медицинского оборудования — писк мониторов, скрип тележек — лишь подчеркивали тишину её мыслей, заполненных лишь его образом, разрушенными надеждами и грызущим чувством вины за молчание о Мике. Сакура скользила по палатам, её движения выверенные, но лишенные былой энергии. Она изучала истории болезни, назначала лекарства, пыталась улыбнуться коллегам, но всё это было лишь маской, скрывающей бездонную тоску. В её голове снова и снова всплывал образ Саске — его Шаринган, пронзающий её болью и гневом, его слова, словно удары ножа: «Ты выбрала Коноху. Ты выбрала их ложь.» Она видела их прощание под проливным дождем, его фигуру, растворяющуюся в ночи, помнила амулет Учих, вложенный в его руку, как отчаянную молитву о возвращении. Её сердце сжималось от леденящего страха, что он никогда не вернется, что её любовь, её жертва в святилище, её мольбы оказались бессильны. Она молчала о Мике, пытаясь защитить Саске от мести, поглотившей его сестру, но он расценил это как предательство, и эта рана кровоточила в её душе. — Сакура, с тобой всё в порядке? — тихий голос молодой медсестры с мягким взглядом вырвал её из омута воспоминаний. Девушка стояла рядом, держа поднос с инструментами, её глаза были полны беспокойства. — Ты выглядишь… измученной. Сакура заставила себя натянуто улыбнуться, губы дрогнули, но она кивнула. — Всё хорошо, — прошептала она, её голос звучал глухо и безжизненно. — Просто много работы. Медсестра кивнула, но сомнение не покинуло её взгляда. Сакура отвернулась, пальцы судорожно вцепились в край стола, пока она изучала очередной бланк. Коллеги замечали её подавленность — темные круги под глазами, отсутствие привычной искры, её молчание. Но она не могла позволить себе сломаться, не здесь, не среди пациентов, чьи жизни зависели от неё. Работа в госпитале была её спасательным кругом, единственным способом не утонуть в пучине отчаяния. Она лечила раны, спасала жизни, но не могла исцелить свою израненную душу, разбитую его уходом, его гневом, её собственной виной. В её голове снова возник образ святилища, тот миг, когда она заслонила Саске собой, приняв на себя удар Мики. Она помнила его взгляд, полный боли и ужаса, когда он поддерживал её, залитую кровью, её мольбы остановить Мику. Она помнила больничную палату, где он сидел у её постели, его ледяные слова, его уход. Она помнила улицы Конохи, где она вложила в его руку амулет Учих, умоляя вернуться, но он ушел, оставив её под холодным дождем. Её пальцы коснулись шеи, где когда-то висел её амулет, теперь он был у него, как символ её веры, за которую она отчаянно цеплялась. Но страх, что он потерян навсегда, что её любви оказалось недостаточно, пронзал её, как острый нож. — Сакура, — более мягкий голос, принадлежащий старшей медсестре, работавшей с ней много лет, вывел её из забытья. — Ты слишком много берешь на себя. Иди домой, отдохни. Сакура покачала головой, её улыбка была слабой, но в ней промелькнула решительность. — Я нужна здесь, — твердо произнесла она, несмотря на дрожь в голосе. — Пациенты ждут. Она вернулась к работе, её руки двигались машинально, накладывая швы, проверяя пульс, но её мысли были далеко, там, где он. Она видела его лицо, его Шаринган, его боль. Она вспоминала их прошлое — их миссии в команде 7, его редкие улыбки, его защиту, которую он скрывал за маской безразличия. Она вспоминала его уход из Конохи в юности, её слезы, её обещание вернуть его. Она однажды сделала это, но теперь он снова ушел, и её вина за молчание, за её выбор защитить Коноху, за её неспособность рассказать ему всё терзала её изнутри. Она боялась, что её любовь, её жертва, её вера оказались напрасны. Холодный свет больничных ламп отражался в окнах, где серое небо Конохи нависало над деревней. В воздухе витал запах антисептика, словно напоминая о её незаживающей ране, о её боли, о её бесконечном одиночестве. Она знала, что должна продолжать, что её долг — спасать жизни, как она безуспешно пыталась спасти его. Но каждый пациент, каждая рана, каждый шов напоминали ей о святилище, о её крови, о его уходе. Её кулаки судорожно сжались, ногти впились в ладони, но она не позволила слезам вырваться наружу. Она была Сакурой Харуно, ученицей Цунаде, медицинским ниндзя, которая никогда не сдавалась. Но в глубине души она оставалась просто женщиной, с разбитым сердцем, чья любовь ушла в ночь. Сакура закончила обход, её шаги стали тяжелыми, когда она шла по коридору. Тени от занавесок дрожали, словно отражая смятение её мыслей, а шум медицинского оборудования отдавался эхом её боли. Она знала, что её смена подходит к концу, но возвращаться в пустой дом было невыносимо страшно. Там не было его, лишь воспоминания, лишь гнетущая тишина. Она вспомнила амулет Учих, который она отдала ему, его холодный металл, ощущаемый в её ладони, её мольбу вернуться. Она надеялась, что он держит его сейчас, что он помнит её, что её вера достигнет его. Но страх, что он потерян навсегда, что Коноха, её ложь, её молчание забрали его у неё навсегда, был сильнее. Она остановилась у окна, её взгляд упал на лужи во дворе госпиталя, в которых отражалось хмурое серое небо. Её отражение было размытым, лицо искажено болью. Она понимала, что должна найти в себе силы жить дальше, ради пациентов, ради Конохи, ради самой себя. Но её сердце было разбито, и лишь слабая надежда, как мерцающий свет далекой лампы, удерживала её от полного отчаяния. Работа в госпитале оставалась её якорем, единственным способом не сломаться, но впереди её ждала лишь звенящая пустота — дом без него, жизнь без надежды на его возвращение.

***

Вечерняя мгла плотно окутала Коноху, превратив улицы в зыбкие зеркала под акварелью моросящего дождя. Фонари, словно одинокие маяки, бросали тусклый свет на мокрые мостовые. В дрожащих лужах отражались искаженные тени домов и одинокая фигура Сакуры Харуно, уходящей от госпиталя. Влажный запах земли и камня смешивался с горькой примесью пепла, витавшего над деревней, словно печальное эхо прошлого. Медицинский халат промок насквозь, сквозь ткань проступали бинты на плече. В зеленых глазах плескалась такая тоска, что казалось, она смотрит сквозь мир, в пустоту, где не было ни единого лучика света. Смена давно закончилась, но мысль о возвращении в пустой дом сковывала ледяным ужасом. Там не было Саске. Только тишина, острая, как бритва, и воспоминания о его уходе, о его ярости, обжигающей, как пламя, и ее вине за молчание о Мике. Шелест шагов за спиной заставил ее замереть. Она обернулась, и сердце болезненно сжалось в груди, словно в надежде на чудо. Но в мерцающем свете фонаря возник Наруто Узумаки. Его обычно залитая солнцем улыбка сейчас была мягче, омраченная беспокойством. Оранжевый плащ потемнел от дождя, но он, казалось, не замечал этого, его небесно-голубые глаза были полны тревоги. — Сакура, — прозвучал его голос, теплый, но пропитанный тревогой. — Ты выглядишь так, словно у тебя украли солнце… Что случилось? Сакура попыталась улыбнуться, но губы лишь болезненно дрогнули. Она отвела взгляд, в ее отражении в луже плясало измученное лицо, иссиня-черные тени под глазами. — Все в порядке, Наруто, — солгала она, и слова едва прозвучали сквозь шепот дождя. — Просто устала. Смена выдалась тяжелой. Наруто шагнул ближе. Его улыбка полностью исчезла, но в глазах засветилась непоколебимая решимость. -nНе ври мне, Сакура, — произнес он тихо, но твердо. — Я знаю, что это из-за Саске. Ты не можешь это скрыть. Не от меня… Сердце болезненно сжалось. Его слова были словно нож, вонзившийся в самую глубину ее раны. Перед глазами возник образ Саске, его ледяные слова, как плевок в душу, его уход в ночь, амулет Учих в его руках. Ее вина. Вина за молчание, за выбор: защитить Коноху, а не его. Эта вина терзала ее сильнее любой боли. Она опустила голову, мокрые пряди прилипли к лицу, скрывая слезы, обжигающие глаза, как раскаленное железо. — Я… я потеряла его, Наруто, — прошептала она, и голос сорвался. — Я молчала о Мике, чтобы защитить его… но он увидел в этом предательство. Он ушёл, и я боюсь… я боюсь, что он не вернется. Наруто осторожно положил руку ей на плечо. Его тепло пробилось сквозь ледяной холод дождя. — Сакура, послушай меня, — произнес он. В его голосе звучала такая непоколебимая вера, что она, казалось, была способна растопить любой лед. — Саске всегда возвращался. Сколько бы тьмы в нем ни было, как бы далеко он ни уходил… он всегда находил дорогу назад. И знаешь почему? Потому что у него есть ты. Твоя любовь — это его компас, Сакура. Его маяк. Даже если он сам этого не видит. Его слова были словно слабый луч света, пробивающийся сквозь густую тьму ее отчаяния. Но боль была слишком сильной. Она покачала головой, слезы смешивались с потоками дождя. — Ему надоело возвращаться… Я солгала ему, Наруто, — прошептала она дрожащим голосом. — Я скрыла правду о Мике… потому что боялась, что он утонет в мести. Но он не простил меня. Он ушел, и я не уверена, что моей любви хватит, чтобы вернуть его. Наруто крепче сжал ее плечо, его глубокие голубые глаза сияли решимостью. — Ты не понимаешь, Сакура, — произнес он, стараясь говорить как можно мягче. — Твоя любовь — это то, что спасало его все эти чертовы годы. Я знаю Саске. Он постоянно борется — с самим собой, с гневом, с болью, со тьмой внутри себя… но он никогда не был потерян навечно. Я видел его, Сакура. В те редкие моменты, когда он думал, что никто не смотрит… он всегда смотрел на тебя. Ты — его дом, даже если он никогда не скажет этого вслух. Сакура ахнула, ее глаза расширились от удивления. В памяти всплыли миссии в команде 7, его редкие, мимолетные взгляды, его готовность защитить ее любой ценой, пусть и скрытую за маской холода. Святилище… его взгляд, полный вины и раскаяния, когда он поддерживал ее, ее кровь — на его руках. Наруто мягко улыбнулся. — Помнишь, какими детьми мы были? — спросил он. — Он всегда возвращался… потому что мы были его семьей. Ты его семья, Сакура. Он ушел искать правду, сражаться с самим собой. Но твоя любовь — это именно то, что приведет его обратно. Слезы хлынули из ее глаз с новой силой, но слова Наруто зажгли в ней искру надежды. Она вспомнила амулет Учих, который отдала Саске, и свою умоляющую просьбу вернуться. Его лицо… его боль… его Шаринган, в котором отражались гнев, отчаяние и что-то еще. Что-то, что он старался не показывать. Вина. Любовь. — А если он не вернется, Наруто? — прошептала она, и ее голос едва был слышен. — Что, если я потеряла его навсегда? Наруто покачал головой и одарил ее сияющей улыбкой, словно дождь не мог омрачить его сердце. — Он вернется, Сакура, — твердо сказал он. — Потому что ты не сдашься. Ты никогда не сдавалась, когда дело касалось его. И я тоже не сдамся. Мы вернем его вместе. Даттебайо! Губы Сакуры дрогнули в слабой улыбке — впервые за этот бесконечный вечер. Его вера, его тепло, его упрямая, непоколебимая решимость были словно луч света, пробивающийся сквозь ее одиночество. Она слабо кивнула и сжала его руку в ответ. «Спасибо, Наруто,» — прошептала она голосом, полным благодарности. «Я… я постараюсь верить.» Наруто ухмыльнулся, и его глаза озорно заблестели, словно маленькие фонарики. — Вот это моя Сакура! — воскликнул он. — А теперь идем, я угощу тебя раменом. Нельзя грустить на пустой желудок! Она тихонько рассмеялась и покачала головой. Ее улыбка стала немного шире. Она согласилась. Они пошли по мокрой улице, дождь стекал по их лицам, а в лужах отражались огни фонарей, их фигуры, их надежда. Ее сердце все еще болело, вина за разрыв с Саске осталась с ней, но слова Наруто, его вера — в Саске, в нее — зажгли в ее душе крошечную искорку. Она будет ждать. Она будет верить. Потому что ее любовь — сильнее ее боли.

***

Ночная тишина окутала дом Сакуры Харуно, лишь одинокая лампа на столе робко рассеивала мрак, бросая призрачные тени на стены, увешанные полками с книгами и целебными травами. Воздух был напоен запахом древних страниц и сухих трав, к которому примешивался едва ощутимый аромат дождя, укравшегося в приоткрытое окно. В стекле отражалась ночная Коноха — мерцающие фонари, далёкие звёзды, пронзительная пустота. Сакура, сидя на полу, небрежно бросила медицинский халат на стул, а влажные от вечерней непогоды пряди волос липли к её шее. Зелёные глаза, потускневшие от скорби и изнеможения, смотрели в никуда, а в сердце зияла рана, нанесённая уходом Саске, его яростью, её собственной виной за молчание о Мике. Разговор с Наруто зародил в ней слабый огонёк надежды, но зловещая тишина одинокого дома грозила поглотить её. Она издала тихий вздох, дрожащие пальцы непроизвольно коснулись старой деревянной шкатулки, стоявшей у стены. Это была святыня — осколок былого величия Команды 7, вместилище фотографий, истрепавшихся бинтов, выцветших лент и прочих реликвий утраченной юности. Она много лет не решалась прикоснуться к ней, страшась утонуть в прошлом, но сегодня её руки сами потянулись к крышке. Сердце болезненно сжалось, когда она подняла её, и запах состарившегося дерева смешался с её тоской. Внутри покоились снимки их команды: лучезарный Наруто с миской рамена, Какаши, прячущий улыбку за маской, и Саске, чей взгляд, полный мрачной задумчивости, устремлялся вдаль, но всегда незримо возвращался к ней. Пальцы задрожали, перебирая воспоминания, пока не наткнулись на сложенный листок бумаги, спрятанный под старенькой лентой для волос. Сакура развернула его, и дыхание перехватило в груди, когда она узнала его почерк — угловатый, но безупречный, словно его клинок. Это было послание из далёкого прошлого, написанное задолго до его первого ухода из Конохи, когда они были лишь детьми, когда его сердце ещё не поглотила тьма. Чернила выцвели от времени, но слова, словно огнём, обожгли её душу: Ты всегда была моим домом. Её глаза расширились, и слезы, которые она сдерживала весь день, хлынули потоком, оставляя мокрые дорожки на щеках. Она крепко сжала записку, её пальцы дрожали, а сердце разрывалось от бушующих эмоций — боли, вины, но и надежды, внезапно вспыхнувшей, как свет далёкого маяка в кромешной тьме её комнаты. Она вспомнила тот день, когда он оставил ей эту записку, тайно положив её в её вещи перед одной из миссий. Он никогда не произносил этих слов вслух, его гордость, его боль не позволяли ему этого, но он написал их, а она не заметила, не поняла тогда. Теперь эти слова стали мостом, соединяющим их пропасть, его гнев, её молчание. — Саске, — прошептала она, и её голос сорвался, утонув в тишине дома. — Почему ты не сказал мне? Перед её глазами пронеслась вся их жизнь: редкие моменты его уязвимости, когда он смотрел на неё чуть дольше обычного, когда защищал её на миссиях, скрывая это за маской холода. Она вспомнила святилище, его взгляд, полный раскаяния, когда он поддерживал её, её кровь на его руках. Она вспомнила улицы Конохи, где она протянула ему амулет Учих, умоляя его вернуться. Его гнев, его упрёки в предательстве, его уход разрывали её на части, но эта записка, эти слова были неоспоримым доказательством того, что его любовь к ней была истинной, пусть даже он и прятал её под толщей боли. Её вина за молчание о Мике, за её выбор защитить Коноху, за их трагический разрыв стала невыносимой, но её вера в него, подкреплённая словами Наруто, теперь горела ярче. Сакура прижала записку к груди, и слезы оросили поблекшую бумагу, но она не отвела взгляда. Она видела его перед собой: его лицо, его Шаринган, его боль, его любовь, которую он так отчаянно пытался скрыть. Она вспомнила их юность, их вечные споры, их опасные миссии, его редкие, мимолётные улыбки, предназначенные только ей. Эта записка была его правдой, его обнажённым сердцем, которое он прятал от всего мира, но доверил ей. Она знала, что он покинул Коноху, чтобы найти правду о геноциде клана Учих, чтобы смыть позор с имени своих предков, но её любовь, её вера были той нитью, которая могла привести его обратно. Она не сдастся, не теперь, когда его слова, его любовь стали её проводником. Она поднялась на ноги, её движения были медленными, но исполненными решимости. Она подошла к окну, и её отражение в стекле слилось с огнями ночной Конохи, с отражениями в лужах на мостовой, с далёкими звёздами, пробивающимися сквозь пелену туч. Запах старых книг и сухих трав царил повсюду, напоминая о её жизни, о её долге, о её безграничной любви. Она крепко сжала записку в руке, её тепло ощущалось, как его амулет, который она когда-то отдала ему, как её непоколебимая вера, которую она пронесла сквозь годы. Она знала, что её дом опустел без него, но эта записка, его слова стали лучом света в её кромешной тьме, её якорем, дарующим надежду. — Ты сказал, что я твой дом, — прошептала она, и её голос звучал твёрдо, несмотря на слёзы. — Я буду ждать тебя, Саске. Я не сдамся. Она поклялась продолжать жить, работать в госпитале, помогать жителям Конохи, но никогда не терять веру в его возвращение. Она будет ждать его, несмотря на их разрыв, несмотря на его гнев, несмотря на её вину. Эта записка была её клятвой, её путеводной звездой, гарантом того, что он обязательно найдёт дорогу обратно. Тусклый свет лампы отражался в её глазах, теперь горящих непоколебимой решимостью. Призрачные тени мебели колыхались, словно её собственные страхи, но её вера была сильнее. Она сложила записку, бережно спрятав её в карман, ближе к сердцу, и устремила взгляд на звёзды за окном. Они были такими же, как в ту роковую ночь, когда он ушёл, но теперь они стали её надеждой, её обещанием того, что он непременно вернётся.

***

Ночная тишина, словно бархатный саван, окутывала крышу дома Сакуры Харуно. Звездное небо, россыпь бриллиантов на черном полотне, раскинулось над Конохой — безмолвное свидетельство ее боли и надежды. Холодный лунный свет ласкал черепицу, вычерчивая длинные тени от одинокой антенны и дымохода. В окнах домов дрожали отражения, мерцали огоньки фонарей, а среди них — ее собственное лицо, измученное, с потускневшими изумрудами глаз, но с искрой упрямой решимости, не желавшей гаснуть. Ночной воздух, настоянный на аромате влажной травы и дымке далеких костров, нашептывал воспоминания о дождливых улицах Конохи, где она в последний раз видела Саске. Сакура, прислонившись к шершавым перилам, крепко сжимала в руке записку, найденную случайно в старой коробке: «Ты всегда была моим домом…» Эти слова, написанные им много лет назад, теперь светились в ее душе, словно маяк, указывая путь сквозь мрак боли и вины. Она подняла взгляд к звездам, их холодный свет казался живым, как та слабая искорка надежды, что все еще тлела в ее сердце: надежда на то, что Саске однажды найдет дорогу домой. Сердце ее было изранено его уходом, обожжено его гневом из-за ее молчания о Мике, разбито холодными словами, брошенными на улицах Конохи. В памяти всплыло их прощание: его фигура, растворяющаяся в моросящем дожде, амулет Учих, который она вложила в его ладонь, ее безмолвная мольба вернуться. Вина за молчание, за выбор защитить Коноху, за неспособность открыть ему правду разрывала ее изнутри, но эта записка, его слова, были неоспоримым доказательством того, что его любовь к ней была настоящей, хоть он и прятал ее глубоко, за маской боли и непроглядного гнева. Она знала, что он ушел, чтобы докопаться до истины о геноциде Учих, разоблачить ложь Цунаде, отомстить за предательство Данзо, но ее любовь, ее вера — вот что могло стать нитью, которая выведет его из тьмы. — Ты сказал, что я твой дом, — прошептала она, и ее голос утонул в ночной тишине, заглушенный легким дуновением ветра. — Но почему… почему я не смогла удержать тебя? Ее пальцы сжали записку так сильно, что бумага смялась, но каждое слово Саске горело в ее сердце раскаленным клеймом. В памяти возникли картины прошлого — их миссии в команде 7, редкие моменты его уязвимости, когда он смотрел на нее чуть дольше обычного, его защита, тщательно скрытая за маской холодности. Она вспомнила древнее святилище, его взгляд, полный вины, когда он поддерживал ее, а ее кровь обагряла его руки. Она вспомнила палату в госпитале, его тень, склонившуюся над ее постелью, его слова, полные горечи, о том, что она выбрала Коноху, а не его. Ее молчание о Мике было отчаянной попыткой оградить его от тьмы, что поглотила его сестру, но он увидел в этом лишь предательство, и эта вина теперь лежала на ней тяжким бременем. Лунный свет словно выхватил из темноты ее лицо, и на щеках блеснули слезы, но Сакура не отводила взгляда от звезд. Она вспомнила слова Наруто, его непоколебимую веру в Саске, его убежденность, что именно ее любовь сможет вернуть его. Она вспомнила его лучезарную улыбку, его теплую руку на своем плече, его обещание, что они обязательно спасут Саске вместе. Эта вера, его записка, ее собственная любовь — вот что было ее якорем, ее путеводной звездой во мраке отчаяния. Она знала, что ее дом пуст без него, что ее жизнь превратилась в блеклую тень без его возвращения, но она не сдавалась. Она продолжит работать в госпитале, спасать жизни, помогать Конохе, но ее сердце будет ждать его, сколько бы времени ни прошло. Сакура опустилась на колени на холодную черепицу крыши, все еще сжимая записку в руке. Она вспомнила Итачи, его страшную жертву, его мольбу защитить Саске, его молчание во имя мира. Она вспомнила Мику, ее кровь, ее гнев, ее свитки, которые теперь нес Саске. Она знала, что он ушел, чтобы очистить имя Учих, чтобы отыскать правду, погребенную под толщей лжи, но она верила, что он не потеряется, как Мика, что ее любовь, ее вера обязательно достигнут его из любой дали. Она клялась жить ради их будущего, ради его возвращения, ради их примирения. Она не позволит своей вине, своей боли сломить ее. Она будет его домом, как он и написал, даже если он сейчас так далеко. Ее взгляд скользнул по Конохе, огни которой мерцали внизу, словно упавшие на землю звезды. Она увидела здание госпиталя, где день и ночь лечила чужие раны, но так и не смогла исцелить собственное сердце. Она увидела улицы, где отдала ему амулет Учих, где его тень безвозвратно растворилась в дожде. Она знала, что ее ждет тяжелый путь, что одиночество станет ее верным спутником, но его записка, его слова были ее неиссякаемым источником силы. Она крепче сжала ее в руке, и тепло этой бумаги казалось ей таким же оберегом, как тот самый амулет, что она отдала ему, как ее любовь, которую она продолжала нести в своем сердце. Она не знала, сколько времени пройдет, но будет ждать, будет верить, будет жить ради него. — Я твой дом, Саске, — прошептала она, и теперь в ее голосе слышалась сталь, несмотря на слезы, катившиеся по щекам. — И я буду ждать… Пока ты не найдешь дорогу обратно ко мне. Лунный свет озарил ее лицо, глаза блестели, полные неизбывной боли, но в них уже не было былой растерянности — только решимость и вера. Тени на крыше дрожали, словно ее собственные страхи, но ее вера оказалась сильнее. Сакура поднялась, движения ее были медленными, но полными внутренней силы. Она спрятала записку в карман, ближе к сердцу, и снова посмотрела на звезды, их свет был похож на ее надежду, на ее любовь, которая не угаснет никогда. Коноха спала внизу, ее огни отражались в окнах домов, но ее сердце было с ним, где бы он сейчас ни находился. Она знала, что он идет по дороге, полной опасностей и страданий, но свет ее любви, свет ее веры будет сопровождать его, как звезды освещают путь заблудшему путнику, как эта записка, которую он, возможно, бережно хранит у самого сердца. Сакура повернулась к краю крыши, ее взгляд устремился вдаль, к горизонту, где звезды сливались с кромешной тьмой. Она знала, что его путь будет долгим, что правда, которую он ищет, может разрушить его, но она верила, что ее любовь, ее вера обязательно достигнут его. Она будет ждать, она будет жить, она будет его домом. Лунный свет окутывал ее фигуру, ее розовые волосы сияли, словно маяк в ночи. Она не сдастся, не сейчас, когда его слова, его любовь живут в ее сердце, сияя ярче звезд. — Ты сказал, что я твой дом, Саске, — прошептала она, и ее голос, наполненный любовью и верой, с силой разрезал ночную тишину, словно луч света. — Я буду ждать… Пока ты не найдешь дорогу обратно ко мне.